Птицы счастья

ПТИЦЫ СЧАСТЬЯ Даниил Леонидович сидел в кабинете, уставившись в окно. Мысли текли вяло, как последние дни августа — без энергии, без смысла. Лето ускользало, так и не дав передышки. Ни одного дня просто так. Ни одной пустой минуты. Он потянулся, кости хрустнули в знак протеста. — Блядь! — кулак обрушился на стол. Чашка дёрнулась, звякнула и замерла, будто надеясь, что её не заметят. — Да пошло оно всё… Свалить. Просто взять и исчезнуть. Глаза закрылись. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, ползло по лицу, касалось ресниц. Тёплое. Назойливое. И вдруг — запах скошенной травы, смех во дворе, велосипед, оставленный у забора… Детство. *****   — Данила! Данечка! Ласковый голос бабушки разносился по двору сквозь летнюю жару. Она стояла на крыльце, подбоченясь, как будто собиралась загородить собой весь их загородный дом. — Данила! Иди скорей! Тамара Петровна приехала! Восьмилетний Данила замер в кустах малины, сжавшись в комок. Даже дышать перестал — только бы его не заметили. Тамара Петровна. Учительница немецкого и английского. Женщина, которая никогда не опаздывала. Ни на секунду. Он ненавидел её. Высокая, костлявая, с носом, похожим на загнутый клюв вороны. Её появление всегда вызывало в Даниле глухое раздражение, будто где-то внутри него включали противный, скрипучий звук. Но отец был непреклонен: «Будешь знать языки — весь мир откроется перед тобой». И вот уже второй год, даже летом, он не мог от неё скрыться. Зато был Платон Алексеевич. Учитель математики. Человек, которого Данила готов был слушать хоть сутки напролёт. Он рассказывал не только про числа, но и про звёзды, про древние цивилизации, про то, как устроен мир. Два раза в неделю они приезжали — Тамара Петровна и Платон Алексеевич — и вкладывали в его «светлую голову» знания. Один — как пытку. Другой — как подарок. — Данила! Голос бабушки прозвучал так близко, что Данила вздрогнул. Подняв голову, он увидел бабушку — она стояла над ним, раздвигая ветки малины руками. — Ага, спрятался, мой хороший? — глаза её смеялись, хотя губы старались сохранить строгость. — Пойдём, золотце. Тамара Петровна ждёт. — Ну ба-а-а... — заныл Данила, демонстративно вытирая малиновый сок, растёкшийся по губам. — Мне не нравится эта тётка! Она на ворону похожа! Бабушка нахмурилась, но в её глазах всё равно танцевали смешинки: — Данила! Тамара Петровна — прекрасный педагог. И папа настаивает... — Ну ба-а-а! — перебил он, хватая её за подол платья. — Давай я завтра два урока подряд отсижу? А сегодня я тут... малину постерегу! Вдруг птицы всю склюют! Бабушка присела перед ним на корточки, и от неё пахнуло ванилью и летом: — Данюш, ты же знаешь, папа не разрешает так делать. Давай, ты сейчас позанимаешься языками с Тамарой Петровной, а потом мы с тобой пойдём купаться на речку? Сделаем бутербродов и устроим пикник на пляже? — А деда? – Данила искренне заинтересовался этим деловым предложением от бабушки. — И его позовём. И вообще, позовём всех, кого захочешь! Данила замер, оценивая. Глаза загорелись: — Правда-правда? И купаться можно будет прям до темноты? — До самых звёзд! Данила вскочил, сминая листья: — Ура! Тогда побежали быстрее эту вашу "гутен таг" учить! — он ухватился за бабушкину руку, но вдруг остановился: — Ба... а тебя тоже в детстве всё лето мучили учёбой? Бабушка рассмеялась — звонко, молодо, так, что закачались серёжки в ушах: — Ещё как, хороший мой! До седьмого пота! — И ты тоже пряталась? — И не такое бывало, — подмигнула она Даниле, беря его за руку. — Только это наш с тобой секрет, ясно? *****                                  — Кушай, солнышко, горяченькое! Данила сидел, барабаня пятками по ножке стула. Перед ним на дубовом столе золотилась стопка блинов — румяных, кружевных, пахнущих сливочным маслом и ванилью. Кухарка Варвара Степановна, вся в муке и доброте, ловко подхватила верхний блинчик. Она помогала бабушке по хозяйству так давно, что стала уже практически членом семьи. Масло с румяного блина стекало янтарными каплями, и Варвара скорей переложила это тёплое солнце на его тарелку. — Какао, родной? — кухарка замерла с расписным кофейником, от которого валил пар. Данила подпёр щёку кулаком, разглядывая блин: — Да! А где ба с дедом? — протянул он, тыча вилкой в дырочки на блине. Варвара налила густое какао — чашка тут же покрылась молочной пенкой, как снегом. — В саду, голубчик. Вишни поспели... — Вишни?! — мальчик так резко поднял голову, что чуб взлетел вверх. Брови сдвинулись в строгую скобку, точь-в-точь как у отца, когда тот был недоволен. — Почему меня не взяли?! — Ишь ты, торопыга! — Варвара Степановна рассмеялась, ласково взъерошивая его вихры, выгоревшие на летнем солнце. — Вишни-то с веток не убегут! Уродилось нынче — на три варенья хватит! Данила, не слушая, надул щёки. Горячий блин обжигал нёбо, но он лишь шумно втянул воздух, запивая его какао. Его губы тут же украсились шоколадными усами. — Спасибо! — выдохнул он, уже сползая со стула. — Очень вку-у-сно! — последнее слово растянулось за спиной, пока он нёсся к двери, на ходу подтягивая вечно сползающие шорты. Варвара Степановна покачала головой, глядя как он, споткнувшись о порог, вылетел во двор — маленький ураган в песочных сандалиях. *****   — Деда, а что мы с вишней делать будем? — Данила присел на корточки перед переполненным ведром, от которого тянуло терпкой сладостью. Рядом стояли ещё два таких же ведра, доверху наполненных рубиновыми ягодами, блестящими на солнце. Дед расхохотался, и его борода заколыхалась, будто живая: — Родителям твоим — гостинец, Ба и Варваре — варенье, а мы с тобой... — он наклонился к внуку, глаза блеснули хитрецой, — ...наливку станем готовить! — Наливку?! — Данила аж подпрыгнул на месте. В его воображении сразу возникли сладкие картинки: густая, ароматная масса, как та, что Варвара намазывает на пряники — липкая, душистая, с кусочками ягод. Он уже представил, как будет облизывать ложку... — Много сделаем? На целую миску? Дед снова захохотал, поправляя выбившуюся из-за пояса рубаху: — На целую бочку, внучек! Такую, чтоб до весны хватило! *****    — Мама! Ворота скрипнули, пропуская массивный чёрный джип во двор. Данила, за минуту до этого сонно болтавший ногами на крыльце, мгновенно преобразился — как будто кто-то нажал невидимую пружину. Сандалии зашлёпали по нагретой солнцем плитке. Мама вышла из машины — высокая, изящная, в лёгком летнем платье, которое колыхалось на ветру. Данила врезался в неё с разбега, как маленький ураган. — Сыночек! — она присела на корточки, ловя его в объятия. Пахло её духами — лёгкими, цветочными, и ещё чем-то очень дорогим и маминым. Данила уткнулся носом в её волосы — они рассыпались по его лицу чёрным шёлком, переливаясь на солнце золотыми нитями. За спиной раздался низкий, смех, от которого всегда слегка вздрагивали оконные стёкла. Данила нехотя отлип от матери и, запрокинув голову, уставился на отца. Тот возвышался над ним, как маяк над пристанью — недосягаемый, обветренный, пахнущий кожей сидений и дорожной пылью. Отец протянул ладонь — широкую, исчерченную прожилками, с жёсткими подушечками на пальцах. Данила сунул в неё свою ручонку, и на мгновение в воздухе повисло что-то важное, почти ритуальное. — Здравствуй, Даниил, — пробасил отец, слегка сжимая маленькие пальцы. В его голосе звучала та самая официальность, с которой он говорил на совещаниях. Но уголки глаз смешно дрожали — будто говорили: "Ну что, бандит, скучал?" Данила надул щёки, стараясь повторить его серьёзность: — Здравствуйте, папа. И тут же, не выдержав, прыгнул ему на шею, облепив, как обезьянка. Отец ахнул, но крепко подхватил его под мышки, и Данила вдруг взмыл в воздух — высоко-высоко, до самого отцовского смеха, который теперь гремел прямо у него над ухом. Отец легко подхватил Данилу и понёс к крыльцу. Мальчишка повис у него на шее, а когда коснулся земли — тут же прилип к отцовской ноге, обхватив её обеими ручонками, будто боялся, что тот снова исчезнет. На крыльце их уже ждали. Бабушка первая бросилась к сыну: — Лёнечка! — она обняла, прижалась щекой к его плечу, потом отстранилась, держа за локти. — Надолго? — На пару дней, мама, — отец улыбнулся, и знакомые Даниле лучики морщинок собрались в уголках его глаз. — Потом в Италию, на побережье. Он повернулся к деду, протянул руку: — Ты всё во Льва Толстого играешь? — покосился на дедову подпоясанную рубаху. Дед хохотнул, провёл ладонью по тесёмке, перехватывающей живот: — Всё бы тебе зубы скалить! Идёмте в дом, тут жарища. Ляля! — вдруг крикнул он невестке, маня её к себе, — идём, чего топчешься, как чужая? Леонид вдруг хлопнул себя по лбу: — Чёрт! Совсем из головы вылетело. Мне тут... неожиданный презент вручили, — он аккуратно отцепил от своей ноги Данилу и направился к машине. — Не знал, куда девать, вот и привёз сюда. Багажник открылся. Оттуда донёсся тревожный клёкот. Когда Леонид вытащил большую плетёную клетку, все ахнули — внутри беспокойно перебирали лапами три пёстрые курицы, их рыжие перья поблёскивали на солнце, как медные монетки. — Это... — бабушка медленно подняла брови, — нам? Дед скрестил руки на груди: — Ну что, Леонид, теперь ты не только сын, но и поставщик домашней птицы! Данила же, не отрываясь, смотрел на куриц, уже представляя, как они будут бегать по двору. — Можно я их покормлю? — выпалил он, и все засмеялись. *****   Большой стол, залитый тёплым светом лампы, ломился от яств — Варвара Степановна постаралась на славу. Данила вертелся на стуле, как юла, то и дело поглядывая в окно, за которым опускались вечерние сумерки. Ещё днём отец распорядился насчёт жилища для кур. Два деревенских мужика с красными от натуги лицами сколотили навес из старых досок, а загон огородили плетёной изгородью — получилось хоть и грубовато, но надёжно. — Смотри-ка, целое куриное царство! — смеялся дед, наблюдая, как Варвара, ворча себе под нос, ставила в загон глиняную миску с водой и жестяное блюдо с пшеницей. Теперь три важные птицы степенно расхаживали по своему владению, поклёвывая зёрна и поглядывая на людей свысока — точь-в-точь как сама Варвара, когда проверяла, хорошо ли убрались в доме. — Данила, перестань вертеться, — мама мягко положила руку на его плечо. — Съешь хоть немного. Потом пойдёшь проведаешь своих подопечных. Мальчик торопливо проглотил кусок пирога, почти не разжевав — так, что даже закашлялся. Отец хмыкнул: — Ну что, фермер ты наш нетерпеливый? Главное — не засыпь их сразу всей пшеницей, а то к утру лопнут. Данила, красный от смущения и нетерпения, уже соскальзывал со стула, едва дождавшись, когда отец кивнёт в знак того, что он свободен. Через секунду его сандалии уже стучали по деревянному полу, а затем — по ступенькам крыльца, несясь во двор, где в угасающем свете дня белел курятник. — Ишь, загорелся! — донёсся сзади голос деда. — Точно — в отца! Из-под навеса тут же донеслось радостное кудахтанье — будто куры узнали шаги своего нового хозяина. *****    Данила брёл обратно к дому, шаркая сандалиями по пыльной дорожке. Курочки уже устроились на ночлег, тихо переговариваясь в темноте. Сегодняшний день был полон чудес — новые питомцы, родители приехали, столько радости! Но что-то было не так. Взрослые вели себя странно: Варвара, обычно такая бодрая, вдруг сунула ему пряник со вздохом, а глаза её блестели подозрительно влажно. Он завернул за угол дома — и замер. На крыльце, окутанные сизыми клубами дыма, стояли отец и дед. Оранжевые точки сигарет то вспыхивали, то тускнели в темноте. — Значит, всё-таки решил? Отдаёшь парня в пансион? — голос деда прозвучал глухо, огонёк его сигареты вспыхнул ярче. — Да, — отец стряхнул пепел. — Это не просто пансион. Это закрытая школа. Там растят настоящих мужчин. И обзаводятся настоящими друзьями. Такими, что на всю жизнь. Он затянулся, выпустил дым длинной струёй, затушил сигарету в стоявшей на перилах пепельнице. Вздохнул и проговорил, как будто подводя итоговую черту: — Ему там будет лучше. Сейчас без образования — никуда. А Данька… У него... большое будущее. Отец поднял голову — и увидел Данилу, стоящего в темноте, с широко раскрытыми глазами. — Даниил? — его голос дрогнул на секунду, но тут же стал твёрдым. — Ты чего там застыл? Иди-ка домой, тебе спать давно пора. Данила не шевелился. В голове гудело одно слово: пансион. — Пап... — он сделал шаг вперёд, но ноги вдруг стали ватными. Отец спустился с крыльца, его тень легла на Данилу длинной полосой. — Всё обсудим завтра, — сказал он тихо, но так, что не поспоришь. — А сейчас — марш в кровать. И Данила поплёлся, не понимая, почему в горле так колет. И курочки, и предстоящая поездка в Италию, и весь этот сегодняшний радостный день — всё вдруг стало каким-то далёким, как будто его и не было. *****   После адриатического солнца, моря, пропитанного запахом соли и свободы, Данила вернулся в деревенскую тишину — доживать последние августовские деньки. Италия осталась где-то там, за горами и границами, а здесь... здесь всё было по-прежнему, только лучше. Его курочки важно расхаживали по двору, будто знали, что они — его главное сокровище. Рыжая, Белянка и Уголёк — так он их назвал. Их перья, выгоревшие на солнце, отливали медью и золотом, а алые гребешки гордо красовались, словно королевские короны. Данила подбрасывал им горсть пшеницы — и они сбегались, кудахча, тычась клювами в его ладони, а потом, насытившись, разбредались по своим куриным делам. — Ну что, итальянец, вернулся? — дед, сидя на крыльце, щурился на него из-под кепки. — Куры по тебе скучали. Три дня не неслись, представляешь? Данила засмеялся и уселся рядом, всё ещё пахнущий морем и загаром. — А я им из Италии ракушки привёз! — он высыпал на ступеньки горсть мелких, отполированных волнами камушков. Куры тут же с любопытством сбежались, потыкались клювами, но, поняв, что это несъедобно, разочарованно разошлись. — Дуры, — засмеялся дед, — им бы только зерно. Данила был счастлив. Вот оно — его царство. Пусть ненадолго. Пусть скоро пансион, уроки, чужие стены и чужие люди... Но сейчас — солнце, смех деда, кудахтанье его прекрасных, глупых кур. И кажется, будто лето может длиться вечно. ******  — Ну что, генерал, наш стратегический запас готов! Дед с важным видом разливал наливку по бутылкам — густую, рубиновую, такую, что даже свет сквозь неё струился тёплым вишнёвым закатом. Каждая бутылка получила собственный "паспорт" — этикетку, которую они с Данилой мастерили из альбомных листов. Мальчик старательно выводил название, а дед подрисовывал закорючки, чтобы было "по-взрослому". Теперь этот "арсенал" гордо выстроился на полках кладовки — ряд за рядом, как солдаты на параде. — Деда, а что с ягодами? — Данила уткнулся носом в стекло одной из банок, разглядывая вишни, которые теперь напоминали заспиртованные драгоценности. Дед хитро прищурился: — Это, внучек, самый главный секрет, — он достал одну ягоду, поднёс к свету, она просвечивала, как витраж. — Их теперь можно в пирог... или... Он вдруг швырнул ягоду в рот, сделал вид, что падает, схватившись за сердце: — Ой, ох, спиртуха-а-а! — и тут же рассмеялся, видя, как у Данилы округлились глаза. — Шучу! Они теперь сладкие, как конфеты. Попробуешь, когда вырастешь. Данила закусил нижнюю губу, упрямая складка залегла меж бровей: — Я уже большой! — Ну ладно, ладно, — дед достал из кармана леденец, — вот тебе "наливочка" твоя. А эти... — он кивнул на банки с ягодами и бутылки с наливкой, — пусть ждут своего часа. В кладовке пахло вишней, деревянными полками и чем-то таким, что запоминается навсегда — как лето в восемь лет. ***** Ягоды манили, притягивали, как магнит. Они сверкали за стеклом, словно шепча: "Попробуй нас, Данила, мы же сладкие-пресладкие!" Всё утро мысли мальчика кружились вокруг этого сокровища, а тут ещё дед обмолвился, что "настоящие мужчины всегда пробуют наливку первыми". Ну как тут устоять? Дождавшись, когда дед завалился на послеобеденный сон, а его храп эхом загремел по всему дому, Данила на цыпочках пробрался в кладовую. Сердце колотилось так громко, что, казалось, вот-вот выдаст его с головой. Подставив табуретку, он с дрожью в пальцах достал банку — та издала зловещее "плюх", будто предупреждая: "Мальчик, ты играешь с огнём!" Шшш-ш-ш — крышка поддалась с предательским хлопком. Быстро-быстро — горсть влажных ягод на пожелтевшую газету с заголовком "Налоговая реформа". Ловкий фокус — свёрток под резинку шорт, футболка сверху. Банка — назад. Табурет — на место. Фью-у-у. Но тут — скрип половицы! Данила замер. Прислушался. Нет, показалось... Тенью проскользнул во двор, а потом — бежать! К курятнику, к своим верным курам, которые точно не выдадут. Сандалии шлёпали по траве, а свёрток под футболкой холодил живот. — Эй, красотки! — прошептал он, заглядывая в курятник, — Вам угощение! Вишни, чуть помятые, пахли теперь ещё слаще — как приключение, как непослушание, как самое вкусное "нельзя" на свете. Данила дедовым жестом закинул ягодку в рот, смачно раздавил её языком о нёбо, ожидая взрыва сладости, варенья, мёда, детского восторга... — Бррр! Горький, едкий вкус ударил в нос, обжёг горло. Он скривился, выплюнул мякоть — та упала в солому, как предатель. — Фу-у-у! — мальчик вытер рот рукавом. Остальные ягоды полетели в подстилку — рубиновые капли на грязной соломе. Данила в неистовстве сжал газету в кулаке, он мял её, рвал, пока бумага не превратилась в растерзанные лохмотья. — Обманщик! — он пнул останки газеты, те шурша улетели в угол, устроившись в углу навеса. Куры, потревоженные шумом, закудахтали, разбегаясь. Одна — самая наглая — подошла, клюнула ягоду... Данила стоял, тяжело дыша. В носу щипало — не от спирта, а от обиды. Дед соврал. Взрослые всегда врут. Про "вкусно", про "скоро вернёшься", про... Данила вытер глаза кулаком и побежал к реке — туда, где вода унесёт и вкус обмана, и этот странный комок в горле. *****   Данила вошёл в дом, когда часы уже били десять. Тишины не было. Вместо неё — хаос, запах валокордина и чей-то сдавленный плач. В гостиной участковый — огромный, краснорожий, с потными проплешинами на мундире. Он сидел за столом и что-то записывал в блокнот, время от времени вытирая шею платком. Бабушка полулежала в кресле, на её лбу — мокрое полотенце, в дрожащих руках — стакан воды. Глаза закрыты, но губы шептали что-то беззвучное, будто молитву. Дед метался по комнате, как лев в клетке. — Немедленно найти! — гремел он, тыча пальцем в ничего не соображающего участкового. — Вы что, не понимаете? Ребёнок пропал! Если он, не дай бог, в реке... Голос деда сорвался, он резко отвернулся, сжав кулаки. А Варвара Степановна — вся в слезах, с растрёпанными волосами — носилась между ними, с тонометром в руках. — Давление! Опять давление! — причитала она, накачивая манжетку тонометра и то прикладывая фонендоскоп к бабушкиной руке, то к своей собственной, будто надеясь, что хоть у кого-то оно окажется в норме. И тут скрипнула дверь. Все замерли. На пороге стоял Данила — босой, в грязных шортах, с липкими от речной воды волосами. — Я... я просто... Бабушка вскрикнула. Варвара Степановна выронила тонометр. Дед сделал шаг вперёд. А участковый осторожно поднял фуражку со стола и вздохнул: — Ну вот, нашли же! Бабушка, скинув полотенце, первой бросилась к Даниле — обнимать, целовать, ругать сквозь слёзы. За ней — Варвара Степановна, уже суёт ему в рот неизвестно откуда взявшийся в её руках пирожок с яблоками. Дед стоял в стороне, тяжело дыша. Потом медленно подошёл, положил руку на плечо внука... и вдруг с силой притянул к себе. — Больше не пугай так, — прошептал он хрипло. — Старые мы уже для таких спектаклей. А участковый тем временем аккуратно записывал в блокнот: «Найден живым и невредимым. Семья в порядке. Претензий нет». *****   Дед вошёл утром, осторожно присел на край кровати. Данила проснулся сразу — что-то в этом молчании было не так. — Деда? Старик притянул его к себе, рука дрожала на его вихрах. — Данила… тут такое дело… — голос деда сорвался. — Вчера не до этого было, но… Мальчик сел резко, как пружина. — Что случилось?! Дед сглотнул: — Курочки твои… Ну, понимаешь… Не пугайся, ладно? Они… умерли…. Губы Данилы дрогнули, скривились, из глаз брызнули слёзы. Он вскочил, натягивая шорты. — Постой! — дед схватил его за запястье. — Не ходи. Их уже… на подушки… Ощипали. Не надо тебе это видеть. Но Данила дёрнулся с такой силой, что дед аж ахнул. — Я ДОЛЖЕН С НИМИ ПОПРОЩАТЬСЯ! Данила выбежал босиком. Камни впивались в ступни, но он не чувствовал — перед глазами плыло, в ушах стучало. Сзади топали бабушка, Варвара, её голос звенел: "Данечка-а-а!", дед хрипел: "Чёрт, догоните его!" Данила ворвался в загон — и застыл. По соломе, пошатываясь, бродили три голых создания. Розовато-серые, с жуткими пупырышками на коже, с редкими перьями на шеях. Они кудахтали жалобно, глупо, будто и сами не понимали, что случилось. Та самая, что вчера первой склевала вишню, увидела его и медленно побежала, странно переваливаясь на голых ногах. Данила рухнул на колени. Тронул её — кожа тёплая, живая, под пальцами пупырышки. Потом за спиной бабушка ахнула: — Господи… Они же пьяные! Курица возле Данилы, склонила голову на бок и внезапно громко произнесла что-то похожее на "КУ-КА-РЕ-КУ!" — и плюхнулась на бок. Данила прижал ощипанную курицу к груди, её голое тельце было тёплым и пульсирующим. — Это я виноват! — всхлипывал он, слёзы капали на розоватую кожу птицы. — Это я вишню... я... Дед молча подошёл, вынул из его рук ощипанную несчастную птицу и передал её Варваре. Потом подхватил внука. — Эх, бестолочь… — прошептал он. — Вишню спёр? Кур напоил? Ну ты даёшь… Он занёс Данилу в дом, уложил в кровать и укрыл одеялом до подбородка, как пятилетнего. В комнате начался хаос: — Воды! — бабушка суетилась с графином. — Вот отец приедет — узнает! — Варвара погрозила пальцем, но тут же приложила ладонь к его лбу — не горячий ли? Дед похлопал Данилу по плечу: — Выживут твои дуры. Отрастут перья. И вдруг добавил, глядя в окно, где куры грустно копошились в загоне: — Но наливку ты теперь попробуешь только в восемнадцать. При всём честном народе. Варвара фыркнула, бабушка вздохнула, а Данила — наконец — улыбнулся сквозь слёзы. *****   Отец приехал в последние дни августа, когда воздух уже начинал пахнуть осенью. Курочки к тому времени напоминали потрёпанные мочалки — рыжий пух торчал клочьями, гребешки по-прежнему алели, но теперь птицы ходили с таким видом, будто их ограбили на большой дороге. Отец замер с открытым ртом: — Это что за… апокалипсис? Дед хитро подмигнул Даниле: — Модницы наши. Решили обновить образ. Данила улыбнулся, но тут же потупился. Завтра конец всему этому: курам, дедовым шуткам, ночным разговорам на веранде с бабушкой. Отец не стал допытываться, только потрепал Данилу по голове: — Поехали, сынок. Машина тронулась. Данила прилип к стеклу, пока двор, бабушка, дед с поднятой рукой, Варвара в фартуке и три жалкие полуголые курицы не превратились в маленькую точку. А в сентябре началась совсем другая жизнь — с режимом, графиками, правилами, чужими лицами. Но в кладовке у деда стояли бутылки с рубиновой жидкостью. На этикетках — детские каракули: "Вишня. Лучшее лето". *****   Даниил Леонидович распахнул глаза. Кабинет, документы, переговоры — всё это вдруг показалось чужим. Он встал, потянулся, и на губах появилась улыбка, которая всегда пугала его партнёров. — Меня не будет неделю, — бросил он секретарю, проходя через приёмную. — Ни звонков, ни писем. Ни-че-го! Водитель удивлённо заморгал, когда шеф забрал ключи от «Lexus»: — Отдыхайте, Лёш. Я сам. Дорога на его ферму с пони Пряником и козочками пролетела незаметно. А перед отъездом из Москвы он свернул на «Садовод» и купил трёх огненно-рыжих кур…