Гремя железной чешуёй

Марья не знала, как это случилось. Ведь даже почти распогодилось. После шести дней в сыром чреве туманного ельника мрак выплюнул их на высокий берег реки, и небо немного прояснилось, но именно что немного. Сзади, справа, слева, впереди — куда ни глянь, вдалеке нависали низкие тучи. Одеяло из крысиных шкур, того и гляди разразится грозой и полоснёт по земле лысыми хвостами, разве что не розовыми, как у земных крыс, а белыми или жёлтыми. Хотя розовые тоже будто бы бывают. Только не по эту сторону туч, а по другую, гораздо выше. Белогор рассказывал истории, которые сам слышал от птиц, залетавших высоко-далеко за облака и видевших там, где дышать даже им становится невмоготу, и красные, и розовые молнии, куда прямее обычных и вправду иногда похожие на крысиные хвосты. Но старик, добрая душа, часто бредил, так что кто ведает, не приснились ему эти птицы. Но грома ниоткуда не было слышно, тучи оставались вдалеке, а прямо над ними и над рекой серое переходило сначала в белое, а там и в бледно-голубое, и в разных местах над лесом в небе открывались широкие колодцы, и вместо опостылевшего за долгое путешествие дождя с неба лилось солнце. Река тихо искрилась, в траве на берегу блестели жёлтые цветы, и даже сквозь хвойную сырость леса пробивался аромат мёда. Но мёд мёдом, а свет и солнце куда слаще. Очень скоро после того, как Цвыря одолели, а Белогорье кое-как успокоилось, Марья с Финистом пустились на поиски подвига. Даже не так — Подвига. Раздумывать долго не раздумывали, дороги обсуждать почти не обсуждали — да и почему-то говорить получалось плохо, даже если речь должна была идти о сборах и только. Первая радость не проходила, грудь всё не уставала дышать воздухом яви после тесноты заморока, и ни о каком смущении речи не шло. Но всё равно не говорилось. В лёгкую, правда, с ожиданием, как будто что-то готовилось. Марья ходила по отчему терему, по торговым рядам, по закоулкам города, по зелёным склонам за воротами, по лесам в долинах, и ни о чём не думала. Ела она с детства за двоих, как истинная богатырша (дралась, конечно, при этом за четверых), и чтобы утолить другой, душевный голод, блужданий ей тоже требовалось вдвое больше, чем кому другому. Голод душевный, но тоже здоровый, богатырский: она не печалилась, а набиралась сил, потому что чувствовала предстоящую дорогу. Не сговариваясь, они с Финистом как-то вечером, померившись меткостью в стрельбе, переглянулись. — Ну как, завтра на рассвете и пойдём? Готов? — Готов, сегодня уж всё собрал. Ну и пошли. Марья с вечера предупредила отца с матерью и сестру, чтобы не провожали, с утра поднялась затемно, тихо прокралась на кухню — и побрела в предвкушении по утренней дымке, решительно жуя калач и иногда проверяя, крепко ли держатся на поясе ножны, а за спиной — колчан. Утро было такое же ясное, как и предыдущие, но уже не питало, кончился пир перед походом, пока беречь накопленные силы и держать ухо востро. Чем-то должно закончиться молчание, куда-то нужно нырнуть, набравши столько воздуха. С Финистом они встретились у ворот, по-прежнему молча дошли до Бабы-Яги. В какую сторону пойти, выбирали долго, листали старую книгу, всё Марью не прельщало ни то чудище, ни другое. Она внимательно, нахмурившись, читала все байки и никак не находила ничего подходящего. Про одно так написано, что наверняка его и нет на самом деле, другое слишком близко, третье — обычный змей. Всюду стоит заглянуть, везде порядок навести, но настоящая цель должна быть Подвигом, а не простой потасовкой. К середине книги она почти отчаялась отыскать что-нибудь по-настоящему стоящее, а Финист уже давно не смотрел даже на картинки и недовольно бродил по избушке, даром что крохотной. Яга внимательно за ним следила, чтобы чего ненароком не снёс. — Мы так до полудня провозимся, пока ты там ищешь то, не знаю что. Что ты, право слово, как девица капризная. — «То, не знаю что», — прочла Марья, ткнув пальцем в пожелтевший лист. — Вот за ним и пойдём. — Марья не знала, как это случилось. Горы неведомо сколько раз сменялись долинами, леса — полями, а солнце всё тускнело, облака всё суровели, дожди становились всё чаще и противнее. И шли они на север, так что вдобавок комары и мошка тоже всё множились. Замешкайся на минуту, и всю кровь высосут. Но куда им, когда сам (сама) умеешь пить лучше всех остальных. Разговоры никак не разговаривались. Было сколько-то историй о былых походах, пара воспоминаний о схватке с Цвырём, несколько споров о вкусах в оружии, но это не разговоры, а так. Да и те редко. Как ни темнело небо, а каждое утро казалось, что вот сегодня и удастся, сегодня и найдётся куда приложить нагулянную дома силу, ан нет. И подвига далеко, и Финист как будто тоже. И не колок уже, и почти научился затыкаться, когда попросишь, а за весь путь не сказано было столько, сколько тогда за один вечер у костра у дуба Соловья-разбойника. Как бы снова у этого костра оказаться, чтобы до души по-человечески дотронуться? Родился наполовину птицей, а как будто весь в змеевой чешуе. И звенячей, так что сквозь былины, бахвальство и прочее стука сердца не слышно, и крепкой, так что никаким острым словом её не подденешь. Да и откуда у Марьи острые слова. А вот по-настоящему проглянуло солнце, и вдруг снова на душе веселей. И комаров нет — не нужно будет терпеть дым от костра в глазах. И без туч, и без тумана, и без лесного сумрака, и без дыма, и смывши в реке походную грязь, всё должно проясниться, стать понятнее. Тогда, был, был здоровый душевный голод, чтобы накопить сил, а теперь другой, нагулянный в молчаливых скитаниях. Очнись под ясным небом, и пускай уже выльется всё надуманное. Последний рывок назад, в ельник — набрать хворосту для костра на ночь. Марья, не спрашивая Финиста, пошла сама, пускай он на солнышке побольше погреется, авось быстрее оттает. Пошла-то за хворостом, но забрела в черничник, да там и осталась, сама не зная, надолго или ненадолго. Оставила вязанку у выкорчеванного пня, пошла задумчиво срывать ягоды и пытаться хоть-как подбирать слова. Наконец мелкие кровопийцы опять прилетели толпами и стали мешать думать, и Марья обтёрла синие пальцы об листок лопуха и пошла назад. Как ото сна очнулась. Увы, ничего путно в голову ей прийти не успело. Перья всё так же блестят, как чешуя, не почешешь между ними. А на берегу Финиста не оказалось. Поклажа лежит, всё тихо, а его нет. Марья бросила хворост и сурово осмотрелась. Слева река делала поворот — туда она и решила пойти. Там, куда они вышли, у какой-никакой тропки, к воде можно было подойти легко: трава да цветы. Но вокруг начинались заросли непонятно чего, густые и цепкие. Кусты, в кустах что-то ползучее, на всём этом что-то колючее, а под ногами скользко. И всё нетронутое, так что Финист тут явно не шёл. Почему Марья продолжала ломиться той же дорогой? Марья не знала, как это случилось. Но знала, что идти нужно туда — с каждым шагом слова, которых она не нашла в черничнике, подбирались ближе. Тут — плеск. Она остановилась, замерла. Прислушалась — снова плеск. Тихо отвела ветку. Товарищ по походу, видно, почему-то решил пойти прямо по реке, по мелководью у берега. Марья как ни старалась, не могла вспомнить, были ли среди оставленной поклажи его сапоги. Не могла же она их проглядеть. «Дурёха!» — прошептала она самой себе. И тут же повторила то же самое мысленно, а ну как он услышит. Но она сегодня весь день сама не своя — и пока за хворостом ходила, и пока сквозь заросли продиралась, всё в каком-то сне. Поэтому, может, и правда не заметила. Ничего пугающего не случилось, загадочного и непонятного тоже. Финист просто ушёл искупаться. Хотя нет — непонятно, почему он её не предупредили и почему оставил вещи без присмотра. Нехорошее какое-то место, раз не у неё одной голова не на месте. Он стоял не так уж и близко, но Марья почему-то могла разглядеть каждую мурашку на его коже. Финист стоял к ней спиной — и она снова смотрела на шрамы. И на всё остальное. Слова, вот-вот готовые собраться в вопрос или признание, улетели. Никаких вопросов задавать (ещё надолго, во всяком случае) не было нужно. В голове Марьи как будто красивым почерком матери составлялся список: Шрамы. Большие — от крыльев. Их Марья уже видела. Очень неровные, бугристые. Сам он, что ли, себе руки ломал и крылья резал? Или кто-то помогал? Сколько ему было лет? С одной стороны как будто заметно длиннее, чем с другой. Может быть, тут тот, кто работал ножом, или чем там он пользовался, промахнулся, или Финист дёрнулся. Шрамы. Маленькие — удивительно всё-таки, что она так хорошо их видит. Разбросаны по всему телу. У шеи, на боку, у поясницы, за левым коленом. По нескольку рядом, ровные чёрточки. Перья, что ли, себе выщипывал? Но почему тогда чёрточки? — тут невидимое перо на мгновение остановилось, список померк. Финист повернулся лицом … Нет, не перья. Вот похожие чёрточки на правом бедре, а вот на животе, тоже справа. Пара чёрточек, а близко-близко к одной из них — чешуйка. Круглая, золотистая. Крыльев не осталось, а чешуя, оказывается, и впрямь была. Да и каковы были крылья, когда они были? У Соловья нос что клюв, и головой он дёргал по-птичьи. Кто знает, что у них за род такой? Но в замороке крылья у Финиста были почти как у отца, только совсем светлые… Шрам. Один, тоже маленький, но не такой, как шрамы от чешуек. Марья вся зарделась и знать не знала, что думать и как отвести взгляд. Не гоже боевому товарищу между ног пялиться, да ещё так пристально. Но шрам был — вокруг него не росли волосы, поэтому его можно было рассмотреть. В далёком детстве она видела купающихся мальчишек, и её тогда, конечно, совершенно они не интересовали, но всё равно как будто бы видела она рядом с этим шрамом совсем не то, что смутно помнила. Как будто бутон на белой ножке с шипами на конце.

***

Список закончился. Было, конечно, в Финисте и многое другое, на что посмотреть, человеческое, понятное, от чего бы она в другой день наверняка взгляда бы не отводила, но теперь не время. Если тому и быть, то потом, сейчас они товарищи в дороге и слишком много до сих пор непонятно. Но непонятно уже по-простому, так, что можно не беспокоиться. Когда придёт время, когда придётся к слову, тогда и обсудят. А сейчас наконец-то вернулись слова, и, осторожно, стараясь не издавать ни звука, Марья возвращалась с уверенностью, что у костра задаст Финисту один-единственный вопрос — были ли у него когда-нибудь перья. Марья не знала, как это случилось.