про тревогу, синюю краску и поглаживания по запястью

– Антон? – ровно в двенадцать дня в дверном проеме, ведущем в зал появляется одна лишь летающая голова Арсения. Шастун отвлекается от такой жутко важной и нервотрепной работы в ноутбуке и глядит на бойфренда, легко, слегка вымученно улыбаясь. – А? – Я купил нам краску для волос и записал тебя к моему знакомому – крутому пирсеру, – Попов говорит резво, легко, как бы невзначай, уже полностью заходя в комнату и метая взгляды туда-сюда с одного предмета на другой в невозможности зацепиться за что-то одно, но во всем этом его виде, голосе, поведении чувствуется какое то... волнение, что ли. Антон не до конца понимает все, что сказал парень, как будто добрая часть фразы сказана на каком нибудь африканском... Склоняет голову вбок, щурится, пытаясь понять реакцию арсения на свои же слова. Медленно, но верно до него начинает доходить смысл сказанного пятью секундами ранее. – ...Что сделал? – привет, глаза по пять копеек! Шастун замирает, все еще впивая взгляд в Арса. Тот стоит, теперь уже склонив голову вниз. Что значит « купил краску и записал на пирсинг » ? Это прикол всемирный? День « скажи бойфренду чухню, услышав которую его шестнадцатилетняя версия разрыдалась бы от счастья » ? – Краску купил. Синюю! Ты же хотел... – Попов неуверенно подал голос спустя каких то секунд двадцать, но из-за этих, как раз таки, перерывов между ответами в голове все равно крутилось что-то непонятное и недоверчивое. Не мог же он так просто в какой то обычный вторник четвёртого числа, – Антон, между прочим, специально мельком заглянул в календарь, – приподнести что-то настолько масштабное. Долго можно бы было препираться, говоря о том, что эти мечты о синих волосах и пирсинге в прошлом, но подросток-Шастун и Шастун-взрослый продолжали мыслить и действовать одинаково ; второй сейчас в моменте и в определенно недоверчивом ступоре глядит на бойфренда, ожидая, что все это окажется очередным приколом, но тот только откашливается, наконец цепляется взглядом за что-то, – и этим чем то, между прочим, оказались зелёные глаза напротив, – и продолжает чуть увереннее, – И нос проколоть записал! Ну, в смысле, я сказал Лехе, что нос, а потом почему то исправился и... короче, проколешь что захочешь. У тебя же уши зажили, да? – О?... А зачем? – вопросом на вопрос. Антон чувствовал себя самым тупым в мире, когда голубые глаза напротив слегка сощурились, а брови над ними свелись друг к другу в хмуром, непонимающем выражении. – Что « зачем » ? – Ну, записал зачем, купил...? – Ну ты и дурашка! Краска – волосы красить, я помню, как ты говорил, что хотел, но не разрешали. А пирсинг – ну, по той же причине, – Арсений развел руки в стороны, все ещё не совсем догоняя, чего от него хочет добиться бойфренд и посему стараясь вывалить как можно больше информации за раз и оправдаться раз сто, – на всякий случай, – Ты же говорил недавно... я и запомнил, – и тут же резкое, но не грубое, скорее волнительное, – Не нравится? Отменить запись? – Нет, подожди... – Шастун сглотнул вязкий ком в горле, почему то появившийся после старта нервных оправданий арсения, отложил ноутбук и отвел взгляд куда то на свои руки. Во всех действиях и словах бойфренда почему то чувствовался подвох. Антон, не отрывая взгляда, вяло продолжил, – Я просто не понимаю, почему ты это делаешь. – В смысле? Делаю что? – нет, все таки Попов также уверенно не понимал реакции юноши на столь глупую мелочь, как и тот, очевидно, не догонял, почему к нему проявляется такая забота и внимание. Разве у них не было достаточно денег, чтобы иногда вот так исполнять глупые и не совсем детские мечты? Арсений прошел чуть дальше в комнату, уселся рядом с Шастуном, попытался заглянуть ему в лицо. не вышло. Тот молчал и отворачивался, – Краску покупаю, что ли ? Ну, ты же... – Нет, в смысле... заботишься? – Антон наконец то подал голос, как то странно выдохнул-вдохнул, провел рукой по волосам, как бы зачесывая их назад, и вернул взгляд обратно в голубые широты напротив, – Я же сказал всего то пару раз, так, невзначай. просто раньше запрещали, а сейчас все еще посещают желания... Ты, типа... ты понял и принял вообще все, что раньше было, что есть сейчас... – уголки губ арсения поползли вверх совсем незаметно. Он уже сейчас знал, что будет разговор, какой он будет и сколько будет длиться. Он готовился. А Шаст, в свою очередь, продолжал тараторить уже более уверенно, – Ты разговариваешь, не увиливаешь от ответа, не оставляешь одного, не кричишь, руку не поднимаешь, не говоришь на каждую мою покупку « что за барахло ты опять в дом притащил? » , сам даришь много всего, даешь время на подумать и на побыть в одиночестве, не принуждаешь ни к чему... – резкий вдох-выдох. Попов невзначай стал поглаживать подушечками пальцев чужое запястье, покоившееся неподалеку, – Пытаешься помочь наладить питание, целуешь каждый мой шрам по вечерам, и я реально настолько к этому привык, что практически перестал стесняться их и тела в целом... Мне не страшно рассказывать тебе о всех хотелках, я знаю, что ты не запретишь, а поддержишь, поможешь выбрать что-то качественное и во всем разобраться. Подталкиваешь меня к посещению психотерапевта, хоть сам это и не признаешь, боясь надавить слишком сильно и вызвать триггер, – парень напротив резко набрал воздуха в легкие, собираясь что-то ответить, однако Шастун обрезал все попытки на корню, продолжив речь и практически тут же ее оборвав, – Я же слышал все разговоры, Арс. Я же понял. Почему? – Арсений замер. Пальцы остановились где то в воздухе буквально в трех сантиметрах от чужого предплечья. Закусил губу, потупил взгляд. А затем выдавил из себя тихое-тихое, но уверенное : – Я тебя люблю, – недоверчивый прищур зеленых глаз, – Это называется любовью, Антон. – А как же родители тогда? Они меня, ну... – юноша ожидаемо тут же перемял тему в другую, более тревожащую и такую, которую можно было бы побыстрее оборвать в случае чего. Они разговаривали о его родителях редко, как говорится, но метко. Попов никогда не мог наперед сказать, когда будет следующий раз, но каждый этот ” следующий “ старался высказать все, что думал и все, что могло бы сделать Антону лучше. такое вредно для самого себя, если не имеет, – а оно будто и вправду не имеет для Шаста никакого смысла, – особого смысла, но он по другому просто не мог. – Любили... – Антон тут же собрался его перебить, однако был приостановлен, – Но по своему. Ты можешь их обвинять, но они не могли по другому. Не умели и не захотели пробовать, – юноша отвел глаза и опустил голову. Арсений лишь улыбнулся чуть шире, покачал головой. Он выглядел все таким же серьезным, но в голосе сквозила такая невообразимая забота, а улыбка, даже если не особо видная Шасту, оставляла след где то в подсознании и будто фантомный, ярко горящий на коже настолько, что Антон, вздрогнув, сам потянулся рукой к бойфренду, возобновляя ненавязчивые ласки, пока тот продолжал говорить, – А ты вырвался. И ты учишься быть не похожим на них всех. Ты такой умница... – и когда Попов все таки привыкнет, что каждое его проявление любви в конце концов будет превращаться в разбор психологических полетов? А, уже? Хорошо, наверное, новости просто не особо быстро долетают. В любом случае, помогать было хорошо и приятно, пускай и требовало много сил и достаточно времени. Его золотому Шасту должно быть хорошо и комфортно. – Перестань, это же не так, – чужая рука снова дернулась. И сколько раз они будут отрываться и вновь подаваться друг к другу? – я же вижу схожесть с конченым поведением матери у себя... – Арсений вдруг сжал губы в тонкую блеклую полоску. Они прорабатывали это долго один на один, пускай он и не был квалифицированным специалистом и опирался только на знания, полученные от своего же психотерапевта, но ничего не помогало. Может все таки посредством подобных разговоров шастун излечиться, раз идти к нужным, проверенным людям он не хочет? – Я же раню тебя словами, а потом выдаю себя за жертву, я же молчу, когда надо обсудить проблему, я же не умею нормально строить диалоги, со мной скучно, я боюсь людей и практически ни с кем не общаюсь, я плохо проявляю эмоции, любовь и привязанность, я боюсь, что отношения у меня отберут свободу ... – Антон вновь тараторил и тараторил до момента, пока, видимо, сравнения не закончились, – резко замолчал, вернул руку на законное место. Видно снова захотел нежностей и перестал препираться. Попов молчал тоже. Думал, вдыхал-выдыхал как то рвано и некомфортно. Потом все таки прокашлялся, чуть настойчивее стал поглаживать чужую руку подушечками пальцев и выдал : – Зато ты стараешься, Антон. Честно сказать, получаться стало лучше, чем раньше, – легкий тычок в бок от недовольного, но вновь слабо улыбающегося Шастуна, – Ау! Ну честно. Видишь же, все выходит? – тишина в ответ. Пауза. Вздох. Неотрывный взгляд глаза в глаза, – Я горжусь тобой и люблю тебя. Я знаю, что чувствую. Знаю, как это показать. То, что ты пока не до конца разобрался... с управлением и не совсем понимаешь, что и куда тыкать, совсем не плохо. Все будет хорошо. Честно, ты всему научишься. Я буду рядом... – Антон нахмурился, в который раз раскрыл рот, чтобы возразить, но Арсений тут же приложил указательный палец свободной руки к его губам и продолжил тираду, – Не то чтобы у меня бесконечный запас энергии, нет, но я же знаю, что мой хороший поймет и это. Он всегда понимает, – чужая улыбка стала чуть шире, – Только самое главное, – чтобы это понимание было не во вред себе, м? – легкий неуверенный кивок в ответ. Даже здесь парень понимал, что нужно ответить, пускай подсознательно и боялся вообще абсолютно всего, что они сейчас обсуждали, – Ты справишься, Антон. Тот притих на пару секунд, словно переваривая. Нижняя губа дрогнула, итак вялая улыбка пропала. Опустил взгляд и только начал тихое ' не я, а м.. ', как Попов тут же снова его перебил. Это некультурно, конечно, но является единственным способом, как все таки не заставить Шастуна чувствовать себя ненужным и брошенным на произвол судьбы, хоть и в простом диалоге. – Мы справимся, да. Обязательно, – Антон кивнул снова, как бы соглашаясь, а потом резко замотал головой и заговорил теперь уже в подтверждение своего же волнения : – Я правда совсем мало общаюсь с людьми... – пауза, – типа, я буквально путаю буквы в словах местами, настолько мало говорю, хотя, казалось бы, интеллектуальные беседы с тобой и самим собой дали свои плоды, – исподлобья видно, как чужие губы трогает лёгкая улыбка, – Я боюсь показаться глупым и каким то... не таким благодаря своему поведению, – вдох. Он будто раздумывал над тем, продолжить говорить или нет. Выдох, – Дело вообще не только в речи, может я ем что-то не то, как то не так сижу, смотрю и так далее. Я для людей в любом случае могу быть плохим... – голос Шастуна дрогнул и практически сорвался на последней фразе, а Арсению где то на подсознательном инстинктивном уровне захотелось прижать юношу к себе и защитить от всего, – особенно от тараканов в голове, которые грызли черепную коробку настойчивее некуда, особенно сейчас. В мозгах тревожного человека находится то, что всему свету никогда не было видано и известно. Он аккуратно коснулся чужого подбородка свободной рукой, вынуждая посмотреть на себя. Антон был похож на маленького брошеного котенка, и... нет, так продолжаться не может. Брать все на себя уже не представляется возможным, он делает это слишком давно. Попов мог сколько угодно пичкать парня ненужными советами, легкими безрецептурными успокоительными, дыхательными практиками и постоянными подарками, но легче не становилось, соответственно, нужно делать что-то еще. Нужно звать кого то еще... Он постарается наладить ситуацию словами в последний раз, а потом уже с успокоившимся Шастуном наконец то поговорит о вмешательстве в ситуацию специалиста. Это необходимо, и Антон действительно не мог отрицать все до последнего, ведь так? – Ты хорош для меня и со временем будешь таким же для себя, – Арсений говорил тихо и размеренно, продолжая поглаживать чужое запястье, – юноша напротив от такого только не мурчал, на какие то недолгие секунды забывая суть разговора в целом, – Нельзя нравится абсолютно всем. Это тяжело признать, но как только попытаешься и начнешь – прочувствуешь кайф, – о двусмысленности последней фразы парень не задумывался и вовсе, но, уловив тихий смешок и кривую улыбочку бойфренда, хихикнул с ним, однако тут же, как порядочный гражданин, продолжил толкать речь, нагнав на себя серьезный вид такого же важного и серьезного дяди, будто старше он был не на три года, а на все тринадцать или даже тридцать, – Люди, которые думают, что ты плохой только из-за осанки, еды, походки или неверно сказанного слова, на деле, закомплексованные и неуверенные в себе неудачники, милый мой... Я замотаю тебя с диалогами еще больше, как нибудь помогу, если хочешь, а людям в любом случае даже, вон, – кивок головой в сторону кучи плюшевых игрушек на диване – Антонова царства, – ежики могут не нравиться. Но они же хорошие, правда? – Шастун чуть хмурится, но в следующую секунду одобрительно кивает, часто-часто, словно ребенок, а парень напротив на это только легко хмыкает, – У всех мнения разные. самое главное – то, что ты думаешь о себе... И то, что думают о тебе самые-самые близкие люди. Ты найдешь своих, и если не сейчас, то потом, даже если кажется, что надежды уже совсем совсем нет, – юноша вздергивает бровь, а Попов только вздыхает и размеренно, нравоучительно кивает и подтверждает свои слова, в следующий миг слегка подмигивая, – Меня же нашел. – Но я боюсь остаться один, – о, точно, да, хорошо, теперь другое. они опять перескакивают с темы на тему каждые три минуты... хотя, наверное, если проследить за цепочкой, логику, какую никакую, найти все таки можно, – недоверие, люди, партнер, Арс... – Боюсь, что ты уйдешь, как все, но все равно доверяюсь тебе все больше с каждым днем, – слова приятные, но то, каким трудом и некоторой болью они выскакивают изо рта Антона, защемляет сердце. Он говорит и говорит, говорит и говорит, а у Арсения только больше желания обнять его и защитить.. Ну, только если разрешит, конечно, – Мое недоверие не связано с тобой напрямую, мне кажется, оно исходит откуда то изнутри меня... – свободной рукой юноша нервно теребит серьгу в ухе, наверняка слегка травмируя еще свежий прокол, – Я доверяю тебе, но боюсь. Я знаю, что можно рассказать все, что угодно, но боюсь. Знаю, что не уйдешь, но боюсь. – Я знаю, каково это, – выдержав будто театральную паузу, произносит Попов, – Я готов изо дня в день показывать, что все хорошо. Ты со мной, я с тобой. Я не уйду. Я буду тут. Когда плохо, когда хорошо. Слова – это слова, нужны действия, но чтобы действовать нужно время. Ты даешь мне это время, я даю тебе подтверждение заботы. Иногда я бываю занят, но это не твоя вина, и я не люблю тебя меньше, – вот теперь уже у Антона с каждым сказанным бойфрендом словом появлялось ничем не отвлекаемое ощущение, что обоих нужно обнять и плакать, а тот все продолжал, – Ты отлично стараешься заниматься чем то сам с собой! Помнишь, как однажды отважно, в одиночку разобрал весь шкаф в спальне, пока я был занят и не мог с тобой посидеть? – ...Я лежал в горе вещей и мне было лень укладывать их назад. Ты пришёл и в итоге перекладывал все сам.. в том числе и случайно заснувшего меня на кровать, – Шастун пытается сопротивляться словами и неоспоримыми фактами, но уже давно знает, – в этой игре ему не выиграть. – Тем не менее ты огромный молодец, Антон! – правда, и как тут победишь? Попов такой уверенный, такой... серьёзный в своих убеждениях. Такого человека не переговоришь и не переспоришь, – Серьезно, ты не чувствуешь, зато чувствую я. – Я поправился, – в студии тема номер... какая вообще она по счету, друзья? Сотая? – Есть вероятность, что ты уйдешь от меня из-за этого? – Ни в коем случае, – настолько триггерные для бойфренда темы давались Арсению с каким то особенным трудом. Он откашлялся, перехватил чужое запястье, которое недавно поглаживал, так, чтобы оно покоилось в его ладони, и завел волынку по новой, – По твоему мнению все плохо, ты набрал три пакета с вещами на выброс, но мне кажется, что тебе так даже лучше. Если хочешь, мы вместе будем питаться более правильно и строго, но, конечно, не забывая чего нибудь вкусного время от времени, хотя я убежден, что полезное тоже может быть вкусным... – Антон недовольно цокает, закатывает глаза и количество полезных, но жутко невкусных блюд, насколько сильно он бы ни был благодарен парню за них и за домашнюю еду в целом, вмиг возрастает до чисел с тремя нулями, – Дурашка, Тоша, а это, между прочим, правда... и вообще, можем пойти в зал. Я покажу и расскажу. Хорошо? Все получится, мы справимся с этим вместе. Я люблю тебя, со временем и ты себя полюбишь, – Шастун уже упоминал, что Арсений был супер серьезным, да? Так вот, – серьезнее теперь, казалось бы, уже некуда. Он решает разбавить обстановку и наконец свести диалог к чему то более приятному и тихо тихо, скорее как то вопросительно даже, лепечет еле различимое признание : – А я люблю тебя, – и тут же покрывается гусиной кожей впридачу к румянцу. – Да, чувствую. знаю, – Попов хихикает. слава богу, теперь все точно хорошо. по крайней мере до разговора о необходимости врача... – Ты молодец. но я тебя сильнее, – тычок в бок и тихое « спасибо » ,– только рад, Шаст! – легко убирает чужое запястье чуть подальше от себя, за что получает недовольный возглас со стороны, однако только для того, чтобы раскинуть руки в стороны и предложить то самое, что помогало в девяносто девяти процентах случаев, – Объятия, да? – Объятия! – Антон сразу чуть ли не прыгает на бойфренда, утыкаться носом куда то в шею, и тут же требует следующего, пока Попов изнутри чуть ли не возносится от того, насколько этот человек по хорошему наивный и искренний, – И по голове погладить. И поцеловать. Быстро, Арс. Через пару минут молчаливых переглядок, улыбок и ласк звучит одна-единственная, щемящая обоим сердце, фраза. – Я горжусь тобой, – а за ней – хихиканье, и следующая, чужая, с высшей степенью наглости и премией за самую быструю смену темы : – Так что там с синей краской? И, конечно, впоследствии сказанное, еле различимое « дурашка » и целый вагон всевозможных ласк. Они разберутся со всем позже, но сделают это обязательно. Вместе.