Nothing sacred

“...И на тысячи кусков подле ног разлетается жизнь, как калейдоскоп И мой бог, и твой бог, и их бог — всех оставил Он старый дядя, но уже не самых честных правил И на ночь глядя ты поймёшь, что больше ни черта нет И что любил ты, обернётся резко вверх ногами Помни, нету Ничего святого. Тут суккубы, в барах порох Ничего святого. Меня погубит этот город Ничего святого. И всё до боли так знакомо Ма, я дома. Во мне тоже больше ничего святого...„ «Ничего святого», Пирокинезис Герман Кларк, – мужчина, работающий в одной из католических церквей города Сан-Диего, – старательно выметал мусор из помещения. Утренняя месса* уже была проведена. Снег и сухие листья, летевшие из открытого окна и оставленные прихожанами, прилипали к подошвам скромной обуви, застревали в старой метле. Но Герман не злился. Не закрывал окно, даже не делал замечаний людям о том, что им бы следовало вытирать ноги. Злость – недостаток, ущерб добра, что-то, что противоположно Богу. А Герман был приближен к Богу и соответственно злиться не умел. Вот только... Сегодня утром прихожане были особенно взволнованны. Январь – время экзаменов. Именно в это время Герман чаще всего видит школьников в церкви. Крестятся трëхперстно, стоят, склонившись под тяжестью бессонных ночей и усталости от подготовки, после молитвы сжимают руки в кулаки и целуют ноготь большого пальца... Бедные дети. Экзамены заставляют их молиться в корыстных целях: как только бесконечные бумажки и нервное скрежетание ручек закончатся, они забудут про Бога и вспомнят лишь тогда, когда над ними вновь нависнет какая-нибудь трудность. Герман не осуждал. Не суди сам – не судим будешь. Бог так или иначе любит всех, кого создал, даже если не слышит от своих творений за всю их жизнь ни весточки. Бог любит человека любым, даже если тот осквернëн или совершил грех. Школьникам экзамены кажутся самой страшной вещью на свете. Может, образ Бога и вообще факт того, что он где-то есть, успокаивает нагруженные учëбой умы. Да только, по мнению Германа, неправильно было приходить, всегда просить о чём-то и никогда ничего не отдавать взамен. Когда Герман был маленьким, он не воспринимал Бога так, как сейчас. Для него Он был кем-то очень далёким, был тем, кого его родители просили о помощи, кого часто упоминали в разговорах. Он просто где-то был. Хотя первой книжкой Германа и была Библия, мальчик лишь находил её похожей на сказку, очень интересную и запутанную. Родители Германа, когда тот брал в руки священную книгу, постоянно умилялись ему и говорили о том, какой он хороший и примерный мальчик. Только они не догадывались, что Герман не был ангелом, сошедшим с неба. Он был просто маленьким мальчиком, которого захватывали "приключения Иисуса Христа", восхищал Ноев ковчег. Герман плакал, когда в Библии Иисуса распяли, но на его месте плакал бы любой другой ребёнок – да и взрослому человеку смотреть на распятое тело было бы как минимум не по себе. Герман радовался, когда Иисус воскрес. Впрочем, этому бы радовался каждый нормальный мальчик – для счастливого конца "сказки" "добрый дяденька, погибший за плохие поступки злых дядей" просто обязан был воскреснуть. Герман не знал, вправе ли он сейчас стыдиться за такое своё детское мышление. Герман-подросток также не был слишком набожен, но не позволял ни себе, ни другим оскорблять Бога. Он вообще не видел смысла в оскорблениях, будучи добрым и общительным человеком, любящим людей. И наконец, когда Герман "вылетел" из родительского гнезда, на него снизошло озарение. Ему просто необходимо было посвятить оставшуюся часть жизни Богу. В голове Германа начали протекать сложные процессы и сопоставления. Не случайно же первой его книгой была Библия? Не случайно же он помнил её с тех семи-восьми лет наизусть? Не зря ли он знал каждую заповедь как таблицу умножения? В его жизни не происходило несчастий по масштабам больше двойки по литературе за невыученное стихотворение. Благодаря Богу, так ведь? У него есть любящие родители, пусть и слегка отстающие от темпов его жизни, заботливая сестра и её семья, которая уже стала и семьёй для Германа тоже. И ведь Бог послал ему такое счастье! Родители всегда учили Германа на добро отвечать добром. И вот теперь Герман творит добро. Рано встаёт, молится, благодарит за то, что ещё дышит, и просит за здоровье своих близких, замаливает их грехи и свои собственные. Затем утренняя месса, состоящая из ряда общих молитв, и повседневные дела: уборка помещений, помощь нуждающимся, готовка чанов еды и её раздача нищим, благотворительность, поход по домам престарелых и сиротским домам, молитвы, приём пищи, молитвы, рукоделие – Герман любит мастерить всякое, и это всякое идёт на пользу... И сон. Ему снится семья и Бог, который обнимает его большими тëплыми руками. Был ли Герман когда-то искушён? Удивительно, но нет. Хотел бы Герман отказаться от всего этого и жить жизнью своей мечты? Неудивительно, нет. Оказалось, то, как он живёт, – это и есть жизнь его мечты. *** Герман Кларк вновь подметает помещение храма, готовясь к вечерней молитве. За день мужчина, как обычно, сделал много добрых дел: перевëл слепого через дорогу, подсказал туристам, как пройти к пляжу, помог нескольким бабушкам получить почту и сделать заказ в кафе, нашёл маму потерявшегося ребëнка, зашёл в магазин и купил пару пакетиков корма для очаровательных щенков, которых разводит один дедушка и, несмотря на свою бедность, никак не желает отдавать пушистых зверьков в заботливые руки... Нуждающиеся в поддержке люди находили его сами. Герману было неважно, верующим был человек, которому он помог, или нет, – перед Богом все равны. Главное быть добрым, и добро окружающих само придёт к тебе в руки. Снаружи выла метель. Герман всё-таки закрыл высокое окно и поëжился: в длинной сутане* было не так уж и тепло. Громко хлопнула за спиной дверь: в церковь кто-то вбежал. Кларк пожал плечами. Он всегда рад прихожанам, особенно в такое время, когда даже в тëплом помещении зябко. Любой человек может прийти в церковь в любое время и исповедоваться Господу Богу. Послышались ничем не приглушённые страстные мольбы, и Герман отложил метлу, с интересом внимая громкие речи. О, это была женщина, которую он знал: лет пятидесяти, худая, всегда в одном и том же платке и длинной юбке, хотя современная церковь не требует ношения "балахонов" от прихожан – главное, чтобы одежда была хотя бы чуть ниже колена. Эта женщина ходила в церковь довольно часто, почти каждый день, причём именно сюда, а не куда-то ещё. Молилась она искренно, почти раболепно, обычно падая на колени и целуя пол. С Германом эта женщина никогда не заговаривала. Хотя слушать всякие сплетни и верить им – неправильно, Кларк слышал о ней и из чужих уст. Многие называли её ужасной, бесчеловечной и жестокой: дело в том, что та часто била совершенно обычных, незнакомых ей детей, идущих по улицам в "неподобающем виде". С точки зрения католичества ребëнок неприкосновенен и может ходить в чём душе угодно. Дети – ангелы Божии, и те, кто ими соблазняется, те, кто не переносит их естественного вида, должны быть наказаны. Однако та женщина, по слухам, всё равно дëргает мальчишек за штанишки выше колен, едва ли их не спуская, бьёт по пушистым головушкам девочек и пинает их по икрам, не закрытым одеждой. Эту женщину зовут Каролина. Много людей обращалось в полицию – в конце концов, обижать детей безнравственно не только с точки зрения религии, но и закона. И всё без толку: женщина прикрывается католичеством и правом исповедовать любую веру. Герман поморщился. Однако как это было связано с вредом, нанесëнным детям? Он искренне не понимал. Спустя время Каролина прекратила выкрикивать молитвы и поднялась. Её юбка была мокра. Пахнуло мочой. Герман пытался не обращать внимание на зловоние, но всё же прикрыл нос рукавом. Из-за пазухи женщины послышалось какое-то пищание. Мужчина напрягся. Каролина вытащила из-за длинных больших одежд...мешок с маленькими котятами. Котята ещё даже не успели открыть глазки, им было ещё точно меньше недели. Герман не смог сдержать улыбки: он любил всё, что создал Бог, от маленьких червяков и ящериц до больших слонов и китов. Однако его личные симпатии навсегда принадлежали котятам и щенкам. Милые, мягкие, беззащитные хвостики очаровывали его в ту же секунду, как показывались на горизонте. Кларк часто подкармливал малышей на улицах, ещё чаще относил в приюты неподалёку или предлагал взять котëнка или щенка знакомым. Котята в руках Каролины громко мяукали и просились из мешка. Не успел Герман моргнуть, как женщина взяла за шкирку сразу троих. Стало тревожно и душно, в голове словно забили колокола. Божье место словно что-то предчувствовало и посылало ему всевозможные сигналы. И Герман, к сожалению, скоро понял, зачем. Каролина без промедления погрузила троих котят в наполненную водой чашу для крещения и начала топить их, преграждая малышам путь к поверхности. Кларк среагировал моментально: оттолкнул худую фигуру от чаши и вытащил напуганных котят. Они втроём едва помещались на двух его ладонях... Герман знал, что сегодня вечером он встанет на колени перед иконой Божией Матери и будет молить о прощении, ведь он посмел себе толкнуть ближнего своего. Только вот эту дрянную женщину язык не поворачивался назвать ближней. – Пошла прочь! — не удержавшись, крикнул Герман. Его голос утонул эхом в молитвенном зале. Обомлевшая Каролина встала с пола так прямо, будто кол проглотила, а затем что-то озлобленно шикнула и зашагала к выходу, вторя себе под нос «О Боже». Герман был неподвижен несколько минут, прижимая к себе мокрых пищащих котят. Другие котята остались у той женщины. Она определëнно их утопит, хоть в реке, хоть в океане, хоть где. Герман не справился, Герман не смог уберечь маленьких котят, тех, о ком Бог велел особенно заботиться. «И что же ты будешь делать, размазня?» – раздался громкий голос, звучащий словно с того света. Герман замотал головой. В ушах снова звенели колокола. «Теперь старуха их утопит, убьёт. Каждого из них... Каждая клеточка кошачьего тела будет бороться за жизнь, пока их маленькие рты будут отчаянно хлебать океанскую воду... Или любую другую воду. Они будут царапаться, кусаться, изо всех сил грести маленькими лапками, пытаясь сбежать от смерти, но их глазки рано или поздно закатятся. Котята будут умирать медленно, мучительно, возможно, уже сейчас их топят в ближайшем сугробе. Может быть, у тебя ещё есть время, беги и спаси их». Но Кларк не мог даже шевельнуться от страха. Он осел на пол, котята аккуратно выпали у него из рук и, ничего не видя, мотали маленькими головками. «Тц, вы все прикидываетесь святошами,» — холодно продолжил голос. — «Но хоть кто-нибудь из вас имеет хоть процент той же смелости, что имеем мы? Мы не распинаемся пустыми словами, мы не считаем, сколько молитв ещё осталось совершить для того, чтобы кто-то какой-то там простил нас. Мы грешим, грешим действиями, и это правильно». Мужчина шокированно раскрыл глаза. Дьявол! Дьявол пробрался в его голову! Герман закрыл уши руками и зажмурился. Писк голодных мокрых котят заставлял его дрожать. «Ну и что ты лежишь? Даже ради котят не встанешь с места? Не возненавидишь худую как смерть старуху? Это же твои любимые котята, Герочка...» Герман вздрогнул и принялся читать молитву для изгнания бесов. От ледяного баритона его кожа покрылась липким потом. «Никакие молитвы не заглушат мой голос. Ведь я часть тебя, я отражение твоих помыслов. Скажи мне, разве ты не был зол, слушая рассказы о Каролине? Не будь таким лживым, тебе хотелось её наказать, ведь дети это так прекрасно... Ты был зол. И сейчас ты злился, ужас как злился. Ответь мне, в твою голову проникала мысль что-то сделать с бабкой?» – Замолчи! Изыди!... «Она и вправду почти бабка. Если ты её убьёшь, это будет за дело. Ей и так недолго осталось. Полвека – и её точно не станет. Но сколько зла она принесёт окружающим... Кого-то убьёт, кого-то покалечит. Ведь всем же будет легче, если ты её убьёшь, правда, Герочка?» – Уйди, уйди, о, Господи Боже!... «Убей её. Убей, убей, убей, убей, убей, убей, убей, убей её, распори ей брюхо...» Мужчина, лёжа на полу, изгибался и вертелся. Голова раскалывалась, внутри него будто ползали большие, толстые черви. Голос, казалось, звучащий на весь мир, разъедал его мозг. – Боже, Боже, Боже, Боже, Боже... Ужасные ощущения пропали так же быстро, как и начались. Герман не мог даже встать: из него выжали все соки. Один из трёх котят улёгся у его рта и, греясь дыханием Кларка, пытался уснуть. Взор Германа наконец метнулся в ту сторону, откуда давно исходил свет. Этот силуэт... Это ангел? Большой, в человеческий рост, такой белый, сияющий, блестящий... Из последних сил Герман пополз к ангелу. Неужели Господь послал ему защитника? Герман был готов зарыдать от облегчения. О Боже... Как же он счастлив... Этот ангел, он... Он безупречен, как всё то, что создано Богом по его образу и подобию... В нём нет ни единого изъяна, он такой чистый, невинный... Может, ангел поможет ему спасти котят? Герман подполз к подолу платья ангела и ухватился за него. Ангел не препятствовал. Словно у него не было ног, Герман подтянулся на сильных руках, держась за божественную одежду, и встал на колени. С полным обожания и восхищения лицом Кларк взглянул ангелу в лицо, улыбнулся и заплакал. – О Боже... Я так ждал Тебя, я так люблю Тебя... Ангел, ничего не говоря, странно мотнул головой и слегка наклонился, приподнял подбородок Германа своими белыми руками. Новая порция слëз хлынула из глаз. Ангел взял мужчину за щëки и слегка потрепал. Герман засмеялся. Ангел тоже усмехнулся. Его рот был полон острых зубов. Он наконец раскрыл свои глаза... Зелёные глаза, яркого цвета болота, затягивающего всех невинных, цвета страданий и греха... Цвета настоящей адской твари. Уголки губ Германа испуганно упали, и он, бросив белые одежды из рук, отполз назад. – Ты демон?... — заикаясь, глупо спросил Герман. "Ангел" не сдвинувшись с месте, улыбнулся. Его зубы, хотя и были белоснежными, были остры, как адская кара. Рот его был горяч, как адская лава. Из дëсен шла кровь. – Да-а... — ответил тот самый голос, который едва ли не свёл Германа с ума, почти мечтательно. *** Движимый стремлением найти бедных котят, Герман, трясясь, вышел из храма. На его щеках застыли слëзы радости и испуга. Он... Его едва не искусил демон. И ведь Герман, к своему стыду, задумался, даже если на долю секунды, но задумался. Бог не мог быть ответственным за появление кого-то столь ужасного. Зачем эта женщина вообще молится, если её грехов не искупить даже сотнями тысяч молитв? Главная заповедь Божия – «не убий». И Каролина топит котят, хотя котята такие же живые существа, как и люди. Котята безгрешны, невинны, у них нет разума чтобы осознать хоть что-то. И всё равно топит, губит... Герман знал, что образ страдающих котят будет преследовать его во снах. Бог больше не будет его обнимать, Он недоволен им, его мыслями – нельзя допускать покушения на жизнь, даже самую маленькую, ведь жизнь – дар Божий, нельзя бросаться скверными словами и причинять боль людям, надо их прощать... Но как простить эту дьяволицу? Честно, истинное мнение Германа было ближе к точке зрения того демона... Нет, неправда, он сейчас сам станет демоном, если будет думать о таком! Кларк глубже закутался пальто, которое совсем не согревало. Он поместил троих спасëнных котят в большие карманы с внутренней стороны одежды, поглядывая, чтобы те не задохнулись и не задушили друг друга. Герман просто не мог оставить их в церкви после того, что случилось, тем более в молитвенной загорелись свечи: значит, верующие потихоньку начинали приходить. Из-за метели мужчина видел лишь то, что находилось на расстоянии одного шага от него. Буря заглушала большинство звуков, благо пищание котят было громче стихии. Герман шёл почти вслепую, внимательно смотря под ноги. Демон, как ни страшно признавать, был прав. Хотя неудивительно: он наверняка понимал грешные души как никто другой. Котята вместе с разорванным мешком действительно лежали в снегу и почти не двигались, получив сильное обморожение. Герман немедля поднял малышей – их было четверо или по крайней мере столько их находилось на поверхности большого сугроба. Он заплакал от осознания того, что остальные котята, если они были, могли быть занесены снегом. Если они были, их уже не спасти. Сквозь слëзы, стараясь не закричать, мужчина со всех ног побежал к ближайшей автобусной остановке. Герман знал, где находится хорошая ветеринарная клиника – она была как раз ближе всех остальных. Сев на тëплое место в автобусе, Герман снял с себя пальто и завернул в него всех семерых котят. Затем он принялся греть в ладонях каждое маленькое тельце, растирая лапки и животики пушистых малышей. Пассажиры удивлённо смотрели на него: священник в вечернюю службу обычно находился в церкви. Герману было всё равно на думы других: приоритетом было спасти замëрзших котят. Кларк, согревая котят, дивился своей удаче, хотя это было греховным понятием, ведь всё делается не случайно, а по Божией воле. Но Каролина могла унести котят дальше небольшого дворика при храме, могла закопать их всех в сугроб, могла передушить их руками и кинуть в мусорное ведро, в конце концов. Издевательств, которые могли случиться, не перечесть. Однако всё случилось так, как сказал демон. Котята были в сугробе, на его поверхности. Неужели...? Нет, нет и ещё раз нет! Демон не мог помочь ему, не мог! Демоническая природа так или иначе заставляет адовых существ сеять хаос и злобу! Не могло быть так... Впрочем, в детстве Герман странно жалел демонов. У них не было шанса стать другими, если бы они захотели. Они просто были демонами. Нет, это был совсем грех! Грех, грех, грех, грех... Задумываясь о поступках того демона, он сам рано или поздно станет демоном! Было страшно даже подумать о том, с какой лёгкостью демон описывал всё то ужасное, что могло случиться с котятами! Но частично... Частично демон говорил дело. Нет, о Господи Боже, прости, зачем Ты дал глупому Герману Кларку мозги!... *** Через несколько дней всё вернулось на круги своя. Герман-таки отнëс котят в клинику, где их со всей тщательностью осмотрели и провели соответствующее лечение. Помимо переохлаждения у всех котят в шерсти были какие-то насекомые, и их было настолько много, что ушки котят почернели изнутри – чёрными были яйца, которые откладывали насекомые. У некоторых котят были заболевания, связанные с мочеиспусканием, у кого-то был грязный глазик, но все котята благополучно пережили операции и нормально отреагировали на лекарства. Все кроме одного. У этого котëнка страдало сердечко, и оно не выдержало сначала переохлаждения, а потом многоступенчатого лечения. Во время операции котëнок, находясь под наркозом, умер. Врачи успокаивали Германа, что малыш так или иначе был обречён на смерть с пороком сердца, это был лишь вопрос времени. К тому же котëнок умер безболезненно и, по словам ветеринаров, совсем ничего не почувствовал. Но Герман всё равно винил себя, долго плакал и ночами вместо сна молился за ушедшего котëнка. Котята всегда попадают в рай, на мягкие пушистые облачка, и скачут по радуге – так Герману говорила мама, а вскоре он убедился, что это на самом деле так. Не было просто ни одной причины попадания котëнка в ад. Герман, раздав котят в добрые руки, не смог удержаться и взял одного себе – самого маленького, хрупкого, чëрного, с зелëными добрыми глазками, которые открылись совсем не сразу. Назвав котëнка-мальчика "Хоуп"*, Кларк поселил его в своей небольшой каморке прямо в храме, где в последнее время спал, и с радостью откормил малыша, приучил к лотку и в свободное время гладил и пытался поиграть. Впрочем, Хоуп был ещё слишком маленьким для игр. Мужчина по-прежнему работал в церкви: проводил священные таинства*, помогал прихожанам, отдавал большую часть и так небольшой зарплаты (ведь в церкви работают для душевного успокоения и служения Господу, а не ради денег) на благотворительность, лечение больных детей. Демон пришедший к нему в тот день, больше не появлялся, хотя Герман неоднократно просыпался от мучительных кошмаров, где адово существо поедает его заживо и разрывает плоть своими острыми белыми зубами. Герман каждый раз после бессонной ночи молился Богу и искренне извинялся, прося избавить от кошмаров, но те не исчезали. У Германа складывалось ощущение, что демон ещё покажет себя. И вот, спустя неделю Герман Кларк на очередной утренней литургии. На нëм обязательные белая альба, орнат и стола*. Верующие сидят перед ним на длинных скамейках, все с трепетом смотрят на Германа, ждут, когда он начнёт. Герман проводил литургию уже тысячу и тысячу раз: перечисление католических нужд и лиц, за которых молится церковь, объяснение веры в целом, демонстрация Евангелия. На этом этапе Герман уже слышит, как на задних рядах проливаются восторженные слëзы. Затем – Пение Символа веры. Почти все поют восторженно, с гордостью, некоторые дрожат. И вот уже конец: Герман уверенно, громким голосом наизусть рассказывает заключительную молитву. В такие моменты он чувствует, что в него вселяется Божья воля. Наконец мужчина приносит крест, который люди с благоговением целуют. В его смену обязательно найдётся ребëночек, который откажется целовать крест, но мама, бабушка или кто-нибудь другой заставят его это сделать, ещё и обзовут его как-нибудь. Кларк всегда наблюдал за такими детьми с жалостью. Нельзя прививать веру насильно, иначе она будет неискренней, что равно обману Бога и самого себя. Рано или поздно каждый человек решит, во что ему верить и кому посвятить свою жизнь. Герман с улыбкой проводил всех тех, кто пришёл на литургию. Песнопения верующих и собственный торжественный голос звенели в его ушах. Осталось привести в порядок помещение и престол, на котором происходило Претворение вина и хлеба в Кровь и Плоть Спасителя*. Священник должен был помыть его сам. Для начала Герман смахнул мусор, лежащий на престоле, а затем, взяв тряпку, ведро и бумажное полотенце, принялся очищать священное место, проговаривая шёпотом молитвы. Странное чувство охватило его, и усилилось оно тогда, когда Кларк ощутил, что кто-то стоял за его спиной, кто-то очень бесшумный. – Приветствую... — попытался скрыть дрожь Герман и обернулся. Краем глаза заметив знакомое белое сияние, он уже пожалел об этом. Демон изменился с прошлой встречи. Бесформенный силуэт теперь напоминал человеческий: появилось очерченное белое лицо, шея, плечи и ноги. Блестящего белого платья не было – существо было полностью наго, со всеми частями тела, которые должны быть у человека. У рта появились губы, огромные клыки больше не пугали – они исчезли. Адовы зелёные глаза упëрлись в Германа. Демон не моргал. Герман попятился назад и, наткнувшись на угол престола, схватился за большой крест, висящий на шее. «Герочка...» — наконец заговорило существо. — «Ты... Правда любишь меня?» Герман помотал головой, бормоча молитвы. Демон подошёл ближе. Пока что он выглядел не угрожающе. «Подними глаза на меня, посмотри, как в тот раз. Тебе же нравился белый цвет». Видя бездействие мужчины, демон дотронулся до его щеки и приподнял голову за подбородок. Герман, испугавшись, схватился обеими руками за белую руку и изо всех сил попытался убрать её. «Я понимаю, ты боишься. Я не пришёл тебе вредить» — голос демона был холоден и громок, звучал как разбитое стекло и треск льда. — «Я пришёл соединить нас, смешать наши души...» Белый демон сделал ещё шаг, и Герману пришлось лечь на престол – на священное место, которое Герману можно было исключительно убирать. Престол – словно портал к Богу. Но от страха Кларк не мог даже шевельнуться. Существо нависло над ним. «Как только ты посмотрел на меня тогда, я понял, что нет ничего приятнее, чем взирать на тебя в ответ, глядеть в твои глаза... На меня ещё никто так не смотрел. Ты самая добрая душа, которую я когда-либо встречал. Я не могу ни есть, ни спать, ни грешить, не вспоминая тебя, твои щëки в слезах. Ты настолько приятен, настолько нежен и невинен, что мне хочется осквернить тебя, сделать белое чëрным...тебя – моим». Демон задрал альбу Германа и погладил его ноги. «Я думал, священники ничего не носят под этими тканями», — отрезал демон и принялся стягивать с Германа штаны. И только сейчас Кларк понял, что с ним хотят сотворить... Величайший грех после убийства, который только можно совершить в церкви. Герман закричал и попытался броситься вон, вот только даже слезть с престола у него не вышло: демон схватил его за рукав и уложил обратно. «Тише-тише, Герочка, всё будет хорошо, будет не больно, ты только вспомни, как ты смотрел на меня, как обожал меня, и сразу станет очень приятно...» Стянута альба, развязана стола. Герман извивался на престоле, как змей, пинался, сбивал ногами всё, что только можно, – ему уже было всё равно на чистоту святого места. Герман молил Бога о помощи, о шансе выбраться из демонических лап, и с каждым снятым слоем одежды всё только громче плакал. «Ну что же ты плачешь? Не понимаешь, каково это – быть моим? Ты больше не будешь молиться в пустоту, больше ничего не будешь просить у Господа Бога или у золотых картинок», — демон имел в виду иконы. — «Если ты мой, я приду к тебе тогда, когда попросишь, исполню любое твоё желание, согрешу, убью весь мир... С осознанием, что ты станешь моим, приятнее грешить. Я даже могу убить всех живодëров, которые мучают твоих любимых котят... Тебе же нравятся котята, правда?» Демон говорил, говорил также холодно и быстро и всё снимал одежду с Германа, пока тот не оказался раздет полностью. Кларк вырывался, вырывался так, как вырывается раненый зверь, предчувствующий свою кончину. Герман стëр пальцы в кровь, пытаясь оттолкнуться и упасть с престола, искусал до мяса губы. Глазам было больно даже моргать. Так холодно и плохо... Удовлетворившись видом раздетого Германа, демон тоже влез на престол, который покачнулся от тяжести двух тел. Кларк пинал существо как мог, но даже сильные пинки не могли сдвинуть его с места и на миллиметр. Демон расположился меж раздвинутых ног мужчины и обнял его. Герман вскрикнул: белая кожа была холоднее льда и снега. «Моë солнце, мой адски горячий Герман...» — зелëные глаза впились в лицо напротив. — «Посмотри на меня. Посмотри на меня, ну же. Я не делаю ничего плохого. Сейчас тебе будет очень хорошо. Я войду в тебя, и ты станешь моим. Только скажи, что любишь меня, что ждëшь, когда бы я ни пришёл... Скажи». Герман ничего не мог сказать, даже если бы захотел. Все его силы были направлены на спасение, язык словно онемел. Испуганные глаза Германа столкнулись с глазами демона. И Кларк перестал вырываться. Это безумие, эта похоть, одержимость, замаскированная под "благие намерения"... Герман стиснул зубы: солëные слëзы пытались проникнуть в его рот. Отвести глаза будто было слишком опасно. Демон дëрнулся, и вмиг из-за спины появились чëрные как ночь крылья. Крылья... Ангельские крылья, с большими пëрышками, которые накрыли их хозяина и лежащего на престоле Германа. В темноте крыльев были видны лишь чем-то умилëнные зелëные глаза. Не дождавшись ответа, демон без предупреждения толкнулся первый раз, второй, входя и выходя из Германа. Мужчина взревел от боли и вцепился в лицо демона, царапаясь, пытаясь содрать плоть, причинить хоть какую-то боль. Существо лишь больше навалилось на измученное тело, сильнее прижимая к престолу. «Не переживай, мой Герочка, мой человечек, это поначалу больно, скоро станет хорошо», — холодный шëпот одновременно везде и нигде. — «Тебе пора последовать за мной. Зачем тебе добро, которое не помогает тебе самому? Зачем тебе Бог, который не внимает твоим мольбам? Мы очень похожи, правда? Я тоже раньше верил в Бога. Только почему я должен и сейчас припадать перед иконами...» — глубокий толчок, оглушающий крик боли, внутри хлюпает какая-то жидкость, анус будто рвут, режут и жгут одновременно. — «...когда Бог не был рядом тогда, когда я больше всего нуждался в нём?» Герман не слушал демона: он ревел, отплëвывался и кашлял, пытался звать на помощь, молиться, убежать, не обезуметь от обжигающией боли внизу. Храм наполнился тяжëлыми демоническими вздохами и человеческим ором. Почему никто не слышал его? «Герочка, тебе правда больно? Ты совсем на меня не смотришь... Я хочу, чтобы нам обоим было хорошо. Что мне сделать: замедлиться, ускориться? Ты только скажи... И смотри на меня. Смотри так, как в прошлый раз, ты же умеешь...» – Уйди от меня, уйди! — вскричал Герман, пытаясь не задохнуться в собственном плаче. Демон остановился, прекратив толкаться, и ещё крепче вдавил мужское тело в холодный камень. «Я не могу этого сделать, Герочка» — голос звучал почти отчаянно. — «Ты единственный, кто так на меня смотрел. Я не отпущу своего единственного». Толчки возобновились, они были гораздо сильнее прежних. Казалось, демон вкладывал в них всю свою адскую силу, всю свою натуру. Герман по-животному кричал, бил себя, бил демона, его словно било током. Разряды боли проходились по всему его телу, в заднем проходе всё кипело лавой. Престол расшатался и вконец упал. Впрочем, для демона это не стало большой проблемой: ледяной пол, на котором Герман скользил туда-сюда и будто бы насаживался сам, был прекрасной заменой. В скором времени Кларк перестал сопротивляться: это было бесполезно. Демон, почувствовав неладное, остановился. Герман словно оглох: он больше не слышал ни одного «Герочка», ни беспокойных вопросов «Всё хорошо?», ни даже пустых обещаний, что адово существо может замедлиться. Герман больше не верил никому и ничему. В нём уже не было ничего чистого и доброго. Ничего святого. *** На следующий день Герман Кларк, к невообразимому удивлению окружающих, уволился из церкви. Церкви, в которой работал шесть лет. Мужчина никому ничего не объяснил: просто снял уже приевшуюся форму священнослужителя, сложил большущий золотой крест, собрал вещи, написал заявление о добровольном увольнении, спрятал за пазуху маленького Хоупа и ушёл, решив больше не связывать свою жизнь с религией. Все, от семьи Германа до прихожан, были расстроены. Добрый Герман был немало известен в кругах верующих, именно ему чаще всего доверяли скреплять браки, крестить детей и проводить разного рода мероприятия. Но Герман не мог признаться в том, что произошло, даже под страхом смерти, под любыми угрозами. Он теперь порочен, порочнее любого грешника. Никто даже не заметил, как Герман хромал и избегал сидячих мест. Ему не место в церкви. Несколько дней после случившегося Кларк жил в своей квартире, однако вскоре переехал в квартиру своей сестры Мэдди. Герман не мог спать из-за кошмаров, мучивших его каждую ночь. В каждом кошмаре был тот демон: он раз за разом раздвигал его ноги, вбивался так глубоко, что дьявольский член, казалось, доставал до самого человеческого сердца и унижал его, марал. Герман уже привыкал чувствовать грязь между ног, ощущать себя использованным. Его анус никак не мог восстановиться: иногда из него даже сочилась кровь, и Кларк, упав на пол, горько плакал. Было проще представить, что у него нет нижней части тела. Мэдди удивилась, но была рада встретить Германа и, заметив, как тот похудел, принялась всеми способами откармливать. Впрочем, даже вкусную домашнюю еду Герман поглощал неохотно – всё равно это выйдет наружу через то грязное отверстие, ему будет отвратительно и ужасно больно. Муж Мэдди и её дочка были совершенно не против присутствия мужчины. Даже наоборот – в те дни, когда малышка наотрез отказывалась ходить в садик, родители со спокойной душой оставляли её с Германом. Для Германа это был чудесный способ отвлечься от пожирающих его мыслей: он старался активно играть с племянницей, учить её обращаться с природой и животными. Хоупа девочка полюбила особенно сильно: Герман показал ей, как правильно гладить, брать на руки котят и как нельзя себя вести с пушистиками, если не хочешь им навредить. И с тех пор девочка ходила за Хоупом по пятам, познавая "кошачий быт": что котята кушают, как ходят в туалет и как спят, с чем любят играть... Кларк был искренне рад налаженному контакту, но... С недавних пор он начал избегать Хоупа и вздрагивал от одного только взгляда в глаза котëнка. Их зелень слишком напоминала ядовитые глаза демона. По ночам, когда засыпать было слишком страшно, Герман думал: думал обо всëм, что происходило в его жизни, о демоне и Боге. С каждой ночью в голову Германа прокрадывалось всё больше греховных мыслей. Библия была его первой книгой для того, чтобы с детства привить любовь к религии, чтобы заманить в эти сети с детских сандалий? Вдруг и его долгая работа в церкви не была случайна? Вдруг это всё было сделано, спланировано, чтобы Герман непременно оказался здесь и сейчас, у разбитого корыта, испорченный и не достойный ничего хорошего? Он падший, он ходячий грех. Он уже никогда не попадёт в рай, больше никогда не будет спокойно спать, во сне его больше никогда не обнимет Бог... Да и честно, Герману становилось тошно от мысли о Боге, не было сил даже винить себя за это. Бог... Кто Он такой? Разве Он не должен помогать тем, кто Ему верен? Шесть лет своей жизни Герман молился и благодарил Господа, шесть лет Кларк поддерживал других верующих, всю жизнь он творил добро и старался сделать этот мир лучше. Неужели он сделал недостаточно для того чтобы всего один раз, один-единственный раз Бог помог ему взамен? Герман больше не чувствовал трепета, когда молился, слова молитв стали резко забываться. В последний раз, когда Герман молился, ему пришлось читать священный текст с листка. Но и тогда молитва не шла: Кларк постоянно запинался и чувствовал себя так, будто пришёл на королевский бал в драных тряпках. Наконец Герман разорвал лист с молитвой и заплакал, спрятав лицо в ладонях. Он больше не был нужен Богу... Теперь и для него Бог был, как и в детстве, кем-то очень далëким, находящимся на расстоянии в сотни тысяч галактик. Герман понял, что его молитвы на самом деле никогда не долетали до Господа, Он не слышал человеческие мольбы о помощи. Бог, как и в детстве, просто был и будет слишком недосягаем, а Герман – слишком недостоен внимания Божия. Герман не злился на демона. Что бы демон ни говорил, это его природа – грешить и опускать людей до уровня грязи. Это адское существо как раз было честно с ним, а Бог... Все говорили, что Он непременно поможет, особенно если совершать добрые дела и наставлять на это других. Но Он не помог. А демон сделал то, что ему предначертано. Неправильно было осуждать демона за грехи, как и осу за то, что та кусается, когда чувствует опасность. Хотя, может, после того, как его внутренности протаранил демонический член, Герман вправе хоть немного позлиться? *** Если бы не семья, Герман бы вряд ли оставил себя в живых. С точки зрения католичества, самоубийство – величайший грех... Но не всё равно ли? Он и так уже в аду. Однако необходимо было двигаться дальше, и Герман, пройдя специализированные курсы, пошёл работать по профессии – пожарным. Это очень полезное занятие, к тому же Кларк был всегда склонен спасать окружающих. Находясь в очаге горячего пламени, Герман вспоминал обжигающую боль внизу и чувство, что всё взрывается, что внутренности горят огнём, который не потушить. Герман хотел спасти невинных людей от этой боли. Прошло полгода. Герман вновь переехал в свою квартиру. Ему было всё равно на кошмары. Мужчина также выкинул все иконы, снял с себя крест, теперь целиком и полностью считая себя атеистом. Хоуп значительно подрос, его глаза больше не пугали, потому Герман без препятствий отдавал котëнку всю свою нежность и любовь. Кларк часто навещал семью и охотно помогал по хозяйству, занимался с племянницей. Герман наконец начал знакомиться с людьми и завёл друзей. Его жизнь была уже явно не такой счастливой, как прежде, но и не была совсем невыносима. Герман находил, за что держаться. Всё было хорошо до тех пор, пока мужчина не узнал, что церковь, в которой он работал раньше, собираются сносить из-за странных звуков внутри. Кто-то описывал их как заливистый детский плач, кто-то – как рëв адского зверя. Люди много раз приглашали полицию на обыск, однако никаких результатов это не дало. Звуки не прекращались даже во время церковных песнопений. Верующие паниковали – не дьявол ли поселился в храме? Герман точно знал, что дьявол, и даже знал, какой. Демон не ушёл, наверняка взбешëн его отсутствием и просто пытается привлечь к себе внимание. Герман понимал, что не поведётся на эту провокацию. Понимал, пока его не уволили с работы. Произошло массовое сокращение сотрудников пожарных служб – нужно было освобождать место для молодых сотрудников, выпустившихся школьников, которые жаждали стать пожарными из-за большой зарплаты. Руки молодые, соответственно силы больше. И казалось бы, не трагедия, для Германа найти новую работу бы не составило труда – в конце концов, можно было устроиться на подработку. Но для Кларка это стало последней каплей. Неудачи проливались на него как ливень. Он больше не мог это терпеть. Заранее отправив Хоупа "в гости" к семье Мэдди, ночью Герман отправился в ту самую церковь, которую уже огородили лентой и вот-вот собирались сносить. Может быть, если он попробует избавиться от демона, тот больше не будет никому мешать? Может, даже церковь не снесут, и она снова будет приносить радость. Только уже не ему. Ещё на подходе к храму Герман услышал истошный рёв, будто кого-то рвали, резали и били одновременно. Рëв скорее походил на...истерический, нежели разъярённый. Вот и молебный зал: скамейки, большая люстра, свечи, тот самый престол... У престола лежит тело, сжавшееся в комок, всё чëрное. Именно оно издаёт страшные звуки, которых пугались прихожане. Как его можно было не заметить? Адовы глаза, холодные, залитые какой-то чëрной жидкостью, заметили его. Сердце сразу ушло в пятки и забилось как бешеное. Стало нечем дышать. Зачем он сюда пришёл, ради всего светлого и доброго?... Демон, отмерев, заревел ещё громче и с нечеловеческой скоростью подполз к нему. «Герочка, это...ты? Ты пришёл ко мне?» Это рваное, жалкое «Герочка» пробрало мужчину до мурашек. Демон с четверенек встал на колени и вцепился в штаны Германа, когда тот попытался унести ноги. «Ты... Это правда ты? После того, что я сделал с тобой? Ты ненавидишь меня? Ты пришёл убить меня? Я готов, я готов, Герочка... Знаешь, я ужасно хочу, чтобы ты убил меня. Уже чудо, что ты появился здесь. Я не видел тебя в церкви с того дня. Мне нет прощения, я понимаю. Ты вправе забить меня до смерти, поступить так, как я поступил с тобой... Просто знай, что всё это время я страдал, я звал тебя. О, Дьявол, я был готов молиться, если бы это заставило тебя прийти! Выслушай меня!» — взревел демон. — «Я... Я был не в себе. На самом деле я не такой, понимаешь? Понимаешь, Герочка?! На меня нашла какая-то порча, проклятье, дряная неудача! Я почувствовал, что ты мне нужен, до безумия нужен! Тогда, в нашу первую встречу, я решил подшутить над тобой, я думал, ты был обычным глупым священником, который сразу начнёт лобызать мне пятки и целовать подол платья, если я притворюсь ангелом! Мне нравилась одна мысль об этом... Но всё пошло не по плану! Этот твой взгляд, твой нежный сладкий взгляд, эти манящие губы, изогнувшиеся в искренней улыбке, эти слëзы радости и восхищения... На меня так никто не смотрел, никто!!!» — вскричал он и зарыдал. — «Я всё равно был не вправе делать того, что сделал, но я вмиг стал обожать тебя! Ад мне казался не адом, а самым настоящим раем, когда в мыслях был ты. Чëрт возьми, я даже грешить перестал! Если бы ты не стал моим... Я бы сам вспорол себе брюхо и накормил внутренностями адских псов. Я совершил то, что совершил, и я готов обменять свою жизнь на то, чтобы ты забыл меня как страшный сон!!! Я поступил как сам Мефистофель, мне должно было быть радостно, вся моя гнилая душа должна была ликовать! Но я чувствовал себя ужасно, будто предал самого себя. Я, сам я, без этого наваждения, бы никогда так не поступил! Ты не знаешь, что со мной творилось, когда я был ангелом... Меня соблазнил сам Сатана. Соблазнил и трахал меня, казалось, веками на своём троне, пока я не забыл своё имя и не стал просто грязью, даже меньше, чем грязью!!! И вот я, такой я, поступил с тобой точно также... Мне нет прощения, нет, Герочка, уходи от меня! Я чувствую, что ты всё ещё недостаточно мой! Мне нужно ещё, ещё, в глубине души хочу повторить тот раз... Уходи от меня, пока я тебя не тронул! Знай, я ненавижу себя, ненавижу!!!!» — демон взвыл и наоборот крепче прижался к ногам обомлевшего Германа. Сопротивляться демонической природе было ужасно трудно. — «Беги же от меня, беги подальше!!! Не хочу вредить, но хочу заполучить тебя! Ты не такой, как все, ты говорил, что любишь меня... Если сумеешь сбежать от меня, больше не будешь моим, Герочка! Завтра утром церковь начнут сносить, я вижу, вижу это словно наяву... Вместе с церковью погибну и я, я больше не буду тебя преследовать, но даже, горя в аду, буду желать тебя, любить тебя... Беги же, беги!!!» Демонические когти на миг разжались, и Герман успел воспользоваться этим, вырвавшись и бросившись из церкви. За спиной были слышны лишь жалкие шевеления и затихающий рёв.