Лёд

Гигансткий особняк давит на него мрачностью стен и тёмными витражами окон с тяжёлыми ставнями. Гобелены, закрывающие ниши и голые каменные стены, душат своей несуществующей пылью. Каменные плиты пола и дорогой паркет из тёмного дуба холодят босые ноги. Особняк нависал над ним дамокловым мечом, камнем, который он пока только начал осознавать, прятал это осознание глубже в себя, дом вылупливал на него бесчисленные глаза перешёптывающихся портретов, дул по спине под рубашкой тонкими прохладными сквозняками и пугал скрипом тяжёлых двойный дверей. Слишком худой для шести лет черноволосый мальчик, затаив дыхание, подглядывал в приоткрытые двери. Маленькие кулачки растирали по щекам слёзы, левая ножка цеплялась за правую в поиске опоры и защиты. Длинные рукава домашней рубашки давно были вымазаны в соплях, слезах и слюнях — совершенно нормальных для такого маленького мальчика вещах, но, если бы мальчик думал об этом, то со страхом и обречённостью, потому что Кикимер не любил, когда он плакал или сопливил, и ворчал на него. Впрочем, ворчал он, не донося об этом маме, за что мальчик был ему благодарен, но сейчас мальчик не думал о своих соплях и своей слабости — его внимание было целиком поглощено происходящим в комнате. Там, у широкой кровати из тёмного дуба, божечки, всё было из тёмного дуба, расправив плечи и окутывая комнату ледяной яростью, стояла высокая худая женщина в строгом чёрном платье с пышной гривой чёрных волос и пронзительными ледяными синими глазами, ледяным взглядом, боже, она вся была ледяная, высокими скулами и правильными, выточенными из ледяного камня чертами лица. Она холодно смотрела на стоящего перед ней на коленях ребёнка, кривя губы в презрительной жестокой гримасе. Без неё она красивая. Она красивая и добрая, когда спит. Ребёнка можно было бы принять за двойника подглядывающего мальчика, настолько они были похожи, но тот имел чуть более длинные волосы и не стоял за дверью, спрятавшись и размазывая сопли, как его младший брат, а, высоко вздёрнув подбородок в величественным жесте, с пылающей яростью смотрел на женщину, взглядом пытаясь прожечь в ней дыру. Он всегда такой, подумал младший, чувствуя себя лягушкой, он горячий и пылает. Женщина играла с непокорным мальчиком в гляделки, наставив на него палочку. Его плечи были гордо расправлены, так же, как у неё, но руки безжизненно висели вдоль тела, рукава были закатаны, открывая обзор на наливающиеся цветом пёстрые синяки, а волосы были связаны в хвост. — Руку. — Холодный голос женщины хлыстом рассёк густой воздух комнаты. Мальчик вытянул руку. Женщина резко замахнулась палочкой, повторяя движение своего голоса, и мальчик едва заметно дёрнулся, не проронив ни слова. Мама замахнулась палочкой. Мама. Палочкой. Регулус закусил пухлую губу, пытаясь не расплакаться снова, наблюдая, как Сириуса наказывают. Он заметил, что Регулус опять описался от ночных кошмаров, и, чтобы отвлечь внимание на себя, измазал свои простыни птичьим помётом, краской, лаком и сажей. Где он только всё это нашёл, думал Регулус. Холодный голос Вальбурги опять зазвенел в комнате. — Сириус Орион Блэк III, зачем ты измазал простныи? — мальчик поднял васильковые глаза, смотря на неё из-под чёрных пушистых ресниц. — Я изучал действие загрязнителей на шёлковые ткани, — упрямо ответил он. Вальбурга хлестнула его по протянутой руке. Это нормально, твердил Регулус, это же мама, это же семья. Позавчера Сириус разрисовал портрет Найджелуса в Большой Зале, четыре дня назад разгромил кухню, а неделю назад прогулял уроки. Ничего удивительного, что она злится. — Не играй со мной в эти игры, юноша, — прошипела миссис Блэк, — Ты знаешь, что бывает за такие недостойные наследника дома Блэк шалости. Сириус беззаботного пожал плечами. Вальбурга рассвирепела. Регулус застыл. Мама схватила Сириуса за плечо, развернув к себе спиной, и взмахнула палочкой, обрезая брюки сына до уровня шорт, оголяя белые детские икры. Сириус пошатнулся, по его лицу пробежала тень страха, заставляя его побледнеть. — Это будет уроком для тебя, — поджав губы, бросила мама. Регулус почувствовал себя неприятно, у него засосало под ложечкой, как в ожидании грома после стремительной молнии, или в уверенности, что родители придут домой тогда, когда ты их специально не слушаешь; правда, этим в основном занимался Сириус. Не слушался. Регулус кожей почувствовал что-то тяжёлое, липкое, скопившееся в воздухе. Так ощущалась магия маминых друзей. Регулус перестал дышать. — Ласеро, — отрывисто бросила, размашисто наискосок взмахнув палочкой, Вальбурга. Сириус вздрогнул и сдавленно крикнул. Регулус оцепенел. На белой детской ноге Сириуса, как линия красной тушью на белой бумаге, вязью алых капель расцветала рана. Порез. Палочкой. Мамой. Регулус засунул кулачок в рот и беззвучно зарыдал. Вдох. Вдох. Вдох. Выдох. Вдох. Вдох. Ненависть. Вдох. Нет воздуха. Ниша за гобеленом. Задёрнуть. Страх. Нет воздуха. Хлопнула дверь. За гобеленом звонко процокали каблуки. Нет воздуха. Широко открывая рот в попытках дышать, Регулус вылетел из-за гобелена и ворвался в комнату. Там тоже нет воздуха, но есть плачущий Сириус, сидящий на кровати, держащий на весу ногу, упрямо утирающий глаза окровавленным носовым платком. Когда скрипнула дверь, Сириус поднял взгляд и смущённо улыбнулся, скользнув взглядом по Регулусу и снова уставившись на покрывало. — Позови Кикимера, попроси бинт, — тихо сказал он, опустив голову, пошмыгивая носом и завешиваясь волосами. Регулус робко подошёл, шмыгая громче брата, и дотронулся мягкой ручкой до ноги Сириуса. — Больно? Шмыганье носом, вопросительный отчаянный взгляд. Сириус озорно улыбнулся, пряча боль, растерянность и ощущение предательства в коробку и закапывая её поглубже, прежде чем встретиться с братом глазами. — Чшшш... — он посмотрел по сторонам, — Даже не почувствовал, ты только маме не говори... Регулус несмело улыбнулся сквозь слёзы, утирая нос мокрым рукавом. — Кикимер? — надломленным шёпотом позвал он, и возле кровати с тихим хлопком появился старых морщинистый эльф. В руках он держал бинты и вату. — Кикимер знает, что нужно старшему младшему хозяину, — скрипуче ворчал эльф, обрабатывая порез и забинтовывая голень, пока Сириус с закрытыми глазами сидел на кровати. Наверное, он наслаждался тем, что о нём заботятся, но эта коробка была слишком глубоко, чтобы утверждать что-либо. Закопана. Спрятана. — Но старший младший хозяин должен перестать так себя вести. Прикрытые глаза Сириуса возмущённо распахнулись. — Но, Кикимер, я делаю это не просто так, я защищаю Регулуса! Они злятся на меня, а не него! Эльф недовольно нахмурился, большие уши прижались к голове. Регулус сжал коленку брата. Кикимер выпрямился. — Оно заживёт быстро, но шрам останется, потому что это магия. Не злите старшую госпожу, Сириус. — эльф нагнул голову в поклоне и трансгрессировал по своих домашним делам. Когда на следующее утро Сириус и Регулус сняли повязку, сгорая от любопытства, на месте пореза был лишь тонкий серебристый шрам, едва видный за светлым пушком волос. Через четыре года икры Сириуса были заштрихованы серебристыми линиями разной толщины вдоль и поперёк. Регулус часто плакал после лета 1971, забравшись в холодную постель в комнате брата, ощущая особняк ещё более пустым, чем он был до этого. Теперь он был один. И теперь у него были шрамы.