Колыбельная белого снега

Утро, злободневное утро. Маленький мальчик лет девяти отроду лежал в своей кровати, потупив взглядом из-под одеяла на виниловые обои. В полоску. Где-то уже подранными. Снова проснулся от кошмара, спать обратно ложиться было поздно, да и не хотелось: скоро собираться на учебу... Школа манила не больше, чем пропасть, и дело было не в нелюбви к знаниям. Вовсе нет. Одеяло было стянуто и показались белые волосы на макушке, за ней - и все остальное. Мальчик родился белым, как первый снег, выпавший в октябре на их маленький сибирский городок. Бабка Анисья, повитуха, перекрестилась, увидев младенца: "Ишь, ангел какой! Альбинос, видать". Слово это тогда никто не понял, но с тех пор к малышу с величественными именем "Александр" приклеилось клеймо "не такой". Да и он всегда это знал. Пришлось рано распрощаться с детской наивностью и принять реалии его жизни вместе с её приятными бонусами: постоянные разговоры и смешки за спиной, слухи, сплетни, да и оскорбления в лицо. Особенно в смутное время, когда людские нервы натянуты, как струна. Маленький Сашенька пытался не обращать на это особого внимания, ведь все было не так уж плохо: у него были любящие родители, его опора, дом был не так уж плох, еда худо-бедно, но была. Ему не на что было жаловаться, в конце концов, у кого-то и этого не было. Жаль, что легче из-за этого осознания не было. На кухню вошел сонный Шура, потирая глаза. Его домашняя футболка, украшенная несмываемыми пятнами, предательски растянулась. Казалось, ей не хватает места на стремительно растущем теле мальчика. Он уже возвышался над сверстниками, приковывая ненужное внимание. - Доброе утро, зайчонок, как спалось? - ласково прозвучал мамин голос. Легкое движение руки и без того тихое радио стало почти не слышно. По комнате разносилась какая-то песня, которую мальчик плохо знал. Нежная рука матушки потрепала белёсые волосы подошедшего сына, когда тот зевнул, - Садись, я тебе чай сделаю и щи разогрею. Зажглись конфорки газовой плиты. Чайник был теплый – мама недавно пила чай, поэтому греть воду не было нужды. В фарфоровую кружку, украшенную цветами, полился кипяток и душистый травяной чай с ромашкой, привезенный от единственной бабушки, живущей далеко. Старенькая кастрюлька нашла свое место на среднем огне, в ней – вчерашние щи. Мальчик смотрел на рисунки на посуде, пытаясь сосредоточиться: "Доброе утро, мамочка, я спал хорошо... Вроде бы. Только закрыл глаза на минутку и проснулся утром. А ты как спала? Мне казалось, ночью был какой-то шум…” - Я спала хорошо, не беспокойся, это, наверное, просто ветер – но по женщине видно было, что за всю ночь она так и не сомкнула глаз. Это читалось в каждой морщинке, в каждом движении, которые скрыть было невозможно, да и незачем: что мальчик поймет в этих взрослых заботах? Недооценивали они его. Усталость и навязчивые мысли, гноившиеся внутри у его матушки, красные глаза альбиноса видели безошибочно, когда та снова проглотила ком в горле, вместе с невысказанными словами. Её темно-русые волосы были собраны в небрежный хвост, спадали вниз по спине. Помешав щи в последний раз, она налила пару половников в тарелку из того же цветочного сервиза и поставила перед сыном, рядом – половинка черного хлеба – Не отвлекайся, ешь, - ласковая, нежная улыбка озарила её миловидное лицо. Улыбка, отблеск которой, казалось, передался и сыну. И пусть в голове матери царил хаос, своего мальчика она любила безгранично. – Приятного аппетита. Хотелось Саше ещё спросить о многом, про недавнее, про то, почему родители словно избегают друг друга. Да только по лицу видно – не время. Матушка вон, глаза снова отводит, будто он заразный, стоит поднять эту тему. Чего спрашивать? Правды тут не дождешься. Ложка чуть звякнула о край тарелки, будто издевается – тишина, мол, ешь да молчи, альбинос ты наш. Завтрак этот тянется, как зимний день. А потом в школу еще идти, сквозь снег да взгляды косые. Там снова "бельмом" обзовут или что похуже. А что ответить? Что не виноват, что таким уродился? Кому это тут интересно… Потирая сонные глаза, мальчишка торопливо переоделся из домашней одежды и, взяв рюкзак, попрощался с мамой. По лестничной клетке слышались шаги, а после скрипучий звук двери. Улица встретила прохладным, почти ледяным ветров в лицо вперемешку со снегом. Привычное утро, отрезвляющая после странного уюта в доме. Напоминание, что он в этом городе чужой. Здание школы уже снилось в кошмарах. Хотя, на первый взгляд, это было обычное, типовое здание, построенное в советское время – прямоугольное, трехэтажное, с большими окнами и широкими коридорами. Немного потрепанное, в трещинах. Внутри стены покрашены в голубую краску, облупленную местами. Шура запомнил уже все места, тронутые беспощадным временем, когда смотрел куда угодно, но не на сверстников. Стоило встретиться с кем-то взглядом и на чужих лицах проявлялась смесь эмоций: брезгливость, страх, непонимание, редкое равнодушие. Последняя реакция странно радовала, как, впрочем, и предпоследняя, ведь альбинос её разделял: он не мог осознать почему всё сложилось именно так. Всё это рождало вопросы и негодование, на плечах чувствовалось бремя, которое он был вынужден нести, словно козёл отпущения. Может, он действительно чем-то заслужил все это? Может, он что-то делает не так. Необъяснимое, гнетущее чувство росло внутри с каждым днем. Быстрее, чем сам Александр. То чувство, которое не должно было быть знакомо маленькому ребенку, ну, или знакомо, но точно не так. Скоро это ощущение точно выйдет за пределы бледной оболочки. Ещё не тронутые тяжёлым трудом детские руки ополоснули лицо прохладной водой. В зеркало над раковиной не хотелось смотреть. Стыдно. Отголоски чужих голосов звучали в ушах, пусть и большая часть из них была сказана тихо, шёпотом - не дай бог услышит. Саша слышал все. Потупив взглядом в замызганную раковину, устало вздохнул, выходя из уборной с чувством смирения. Это нужно перетерпеть. Слова - это не так уж страшно, верно? Ещё один день, ещё одно испытание судьбы было пройдено. Заметив знакомую компанию у выхода, мальчик старался вести себя как обычно и, уже решив, что успешно миновал опасность, почувствовал, как кто-то дёрнул его рюкзак сзади. Ручка с треском оторвалась. Секундное оцепенение, колкие слова. Мельников младший ускорил шаг, слыша позади хохот. Ничто в нём не выдавало бушующих чувств. Но было… Мерзко. Выбежав на улицу, он тут же сорвался на бег, щурясь от света. Ближе к дому, присел во дворе, прямо в снег. Домой не время. В носу защипало, глаза заслезились, и по щекам потекли одинокие предательские слезинки. Ветер обдумал мокрые полоски. Иногда появлялись мысль: природа запевает по-своему успокаивающую мелодию, пытаясь заглушить ворох голосов в голове. Сколько Шура здесь просидел? Полчаса, может больше. Смахнув последнюю слезинку, альбинос стряхнул снег у входа и зашел в здание. Слишком долго сидеть там нельзя: родители забеспокоятся, да и... Ощущение было странное. Необъяснимое чувство настороженности заставило его напоследок оглянуться через плечо, хотя он знал, что там никого нет. Поднимаясь на свой этаж, он неосознанно замер у двери, смотря на неё, наверное, слишком тоскливым взглядом. Если бы он исчез, то, может быть, все стало лучше? Или, по крайней, мере, если бы он родился нормальным? Вина клубилась в нем, как ядовитый туман, отравляя каждый вздох. Дверь открылась, и Саша вошел, пряча порванную ручку рюкзака, намереваясь её пришить самостоятельно. — Привет, мам, пап, — тихо произнёс мальчик. Голос нежный, нарочито спокойный, словно ничего и не случилось. Он отнёс сумку в свой угол, наспех переоделся и вернулся на кухню. — Привет, сынок. Как дела в школе? – спросил отец, потягивая чай из кружки и углубившись в чтение газеты. Блекло-голубые, проницательные глаза с синяками от недосыпа оторвались от текста, где мелькали печальные новости с редкими проблесками надежды, и взглянули на сына. Маленький Александр замялся на секунду, а затем произнёс дежурное: "Всё нормально, материал несложный". О сверстниках, разумеется, ни слова. Бесполезно постоянно говорить об этом. — Я пойду к себе, уроки сделаю, — и, не дожидаясь ответа, он снова исчез в своей комнате. Найти нитки и иголку было несложно, пришить ручку крепко-накрепко – тоже, заодно укрепив другие слабые места. И после этого он действительно занялся учёбой. Шура был смышлёным мальчиком, быстро схватывал, да и отвлекающих факторов в виде друзей у него не было. Не оставалось ничего другого, кроме как посвятить себя учёбе и саморазвитию, чтобы когда-нибудь вырваться отсюда и забрать родителей… Вопреки ожиданиям, жизнь не становилась легче, сколько бы Алекс ни старался игнорировать происходящее, сколько бы ни пытался что-то исправить. Со временем он просто махнул рукой на социализацию в школе. От этого было больше нервов, чем пользы. Шуру вполне устраивало заниматься своим делом. Он так себе говорил. Пришлось убедить самого себя, когда после очередной попытки найти хоть одного друга среди тех, кто не настроен к нему враждебно, Саша замечал, что и его знакомые тоже попадают под раздачу. Нет, он не хотел обрекать кого-то на такую же изоляцию. Те ребята, в отличие от него, были нормальные, не дефектные. Изуродованная одежда и сломанные вещи стали его печальной обыденностью. Нелепо длинные для нынешнего времени волосы Саши, казалось, распаляли агрессоров до бешенства, впрочем, как и озадачивали других. Но Александр лишь пытался спрятать за ними измученное лицо, мечтая разбить все зеркала в мире, лишь бы не видеть отражение генетической ошибки. В каждом осколке стекла, встречаясь взглядом с собственными, нездорово-красными радужками – словно глаза нежити, – он видел лишь искреннее отвращение и позыв то ли к рвоте, то ли к слезам. Черты лица не становились лучше со временем – всё та же безликость, ни рыба, ни мясо. Лишь рост и телосложение выдавали наличие "y" хромосомы. Он отчаянно пытался компенсировать слабые стороны, усердно занимаясь по истрепанным книгам в импровизированном спортзале. Успехи были, но не очевидны. Лишь на уроках удавалось бежать от преследующих невзгод, на момент расслабиться, кропотливо перенося термины с доски в тетрадь да решая задания. Хоть где-то он был хорош. Мел противно скрипел, терзая слух, но куда более мерзким был смех, доносящийся из-за спины. Гнусный смешок, живописующий в голове тошнотворные ухмылки. Ручка судорожно сжалась в руке, и одна буква, дрогнув, выбилась из стройного ряда элегантного, нетипичного для мальчика почерка. К горлу подкатил ком. Грязные лапы бесцеремонно откинули голову Мельникова-младшего назад, вцепившись в белоснежные, словно шёлк, локоны. Откуда только они достали эту жвачку? Редкая мерзость впуталась в пряди, цепко в них засев. Теперь только состригать. Корпус ручки хрустнул, не выдержав тисков бледных пальцев. Что ж, ждать возвращения домой не было ни малейшего желания: настал сиюминутный порыв. Достав ножницы из пенала, Шура с отрешенным видом принялся отрезать пряди, тронутые скверной. Мимолетная слезинка сверкнула в уголке глаза и тут же исчезла. Обрезанные волосы оказались в пенале, а Мельников продолжил следить за ходом урока. Чиканье ножниц на мгновение привлекло внимание, но вскоре всем стало плевать, кроме злобствующих фигур позади. "Бельмо ебучее", – прошипел злобный шепот. Эта выходка лишь подлила масла в огонь, исказив их и без того неприглядные лица. После уроков нужно будет бежать из школы без оглядки. Несомненно. Удивительно, как для многих адом является учебный процесс, в то время как для Александра адом было время вне школы и уроков. Как всё переменилось с тех пор, когда в семь лет он не хотел идти в школу. Теперь даже старый добрый дом, казавшийся прежде убежищем, перестал быть таковым. Казалось, в этих стенах всё сильнее нарастало непонятное, зловещее ощущение. Возможно, из-за недосказанности, которую взрослые отчаянно пытались скрыть или замаскировать. Хотя для Алекса всё давно было ясно. Как и то, что вечерние пятничные посиделки за кружечкой чего-то слабоалкогольного становились не редким исключением, а правилом. Сначала раз в месяц, потом через неделю, а теперь уже каждую пятницу, и, дай бог, всё заканчивалось в субботу. Эта ситуация вызывала тревогу и животный страх загнанного в угол зверька. Для взрослых алкоголь казался временным решением жизненных невзгод. Но это был лишь самообман. Шаг за шагом они теряли контроль, погружаясь в трясину зависимости, и их собственный сын ничего не мог сделать, ведь все попытки заканчивались тем, что он снова чувствовал удушающий запах алкоголя, витающий в воздухе, и слышал: "Это не так серьезно, зайчонок, не беспокойся". Словно он слепой… Но почему я это вижу, почему я не такой? Как же ему хотелось уродиться дураком. В попытке бегства Саша не учёл, что его высокий рост слишком выделялся, даже под натянутым капюшоном. За стенами школы, на полпути к дому, завязалась очередная драка. Увлечение спортом и книгами по самообороне давали о себе знать даже здесь, но против нескольких противников его умения были явно недостаточны. И хотя это была далеко не первая драка, сейчас она ощущалась иначе. Страх парализовал, но ярость захлёстывала, словно волна. Он видел перед собой только обидчиков, их лица, искаженные злобой. Мысли путались, он не помнил, как началось это безумие. Только жажда остановить их, раздавить, стереть с лица земли. Перед глазами – красная пелена с мелькающими в ней мерзкими оскалами, пока его нечестным путем повалили на землю. Впрочем, разве три на одного – это честно изначально? Холодная земля, пропитанная вечным снегом, подтаяла под тёплой, ноющей щекой альбиноса. Где-то рядом с его телом раздался плевок. Спасибо, что не в лицо, как говорится. Долбоебизмом заразиться не хотелось. Хотя, как приятно, что личико он им тоже подправил. Обувь, испачканная невесть в чем, давила меж лопаток Мельникова младшего. "Недо-баба, как ты меня заебал. Сначала ебалом не удался, теперь ещё и блятские свои белые патлы отращиваешь. Хочешь, чтоб тебе припихнули где-т в подворотне, спутав с телкой, что ли?", – вымораживающий голос нёс какую-то чушь, а его подсосы, как всегда, поддакивали. Ничего другого и не умеют. Гоготанье, похожее на звуки задыхающихся гиен. Среди этого раздалось предупреждающее чиканье ножниц. – Надо бы тебе помочь решить эту проблемку… – Шура чувствовал извращённое садистское удовольствие, исходящее от этих животных. Он зажмурился, когда белые пряди посыпались на лицо, отрезанные без всякой жалости. Впрочем, это длилось недолго. В конце концов, эти уроды не собирались делать ему парикмахерскую красоту. Они хотели потешить своё эго, просто унизить Александра. Только вот волосы сейчас были последней вещью в мире, которая его волновала. Грудная клетка и нос горели, как и другие участки лица, сбивая всю концентрацию на них. В ушах гудело так, что ничего не было слышно, кроме этого гула. Может, ещё собственные вздохи, вырывающиеся с трудом. В голове – пустота и лишь переполняющая злоба. Грязная рука вцепилась в неровные, обстриженные волосы на голове, приподнимая бледное лицо от пропитанной кровью земли. Зрение плыло, глаза щипало непонятно от чего, ведь слёз не было. Сдерживал их изо всех сил, не желая удовлетворять чужое самомнение. Перед взором плясали пятна в своеобразном красном фильтре, а по лицу что-то водили. Понять, что они делают, нельзя было, но это уже не нож, поэтому дела точно обстоят не так плохо. В нос ударило спиртом. Секунды с острой болью во всем теле превратились в неизвестный промежуток времени. Она пронзила голову, отзываясь в ушах гулким, давящим ощущением, как от перепонки, натянутой до предела. Двинуться было никак, даже когда угроза ушла. Холодно. Больно. Шура кое-как сменил положение, поднявшись на руки. Каждое движение отзывалось новой волной боли. Откашлявшись на снег, тем самым испачкав его, малец мог только смотреть на красное пятно перед собой, ощущая насыщенный вкус железа на языке. Хотелось разреветься, но он не мог, нужно было собраться и уйти. Может сможет пройтись в ванную и быстро смыть следы?.. Все равно заметят. Сквозь "барабаны" в ушах, послышался хруст снега. Снова вернулись? — Да уж, не пожалели они тебя, Барс, — голос показался знакомым… Почти. Хотя многие прокуренные голоса похожи, наверное. Александр мог только предполагать. В тоне чувствовалась странная смесь эмоций: жалость и что-то, что Саша не мог разобрать. Расплывчатый тёмный силуэт присел перед ним на корточки, склонив голову. Теперь источник света в переулке был заслонён. Сил должным образом ответить не было и перед глазами мутнело уже в полной мере. Холодная земля вновь коснулась кожи, разгоряченной словно при лихорадке. Впрочем, видимо так и было. Глаза неизвестного силуэта молча наблюдали за этим.