Манты с начинкой из одиночества

Гермиона Грейнджер сидела на кухне и лепила манты. Такую технологию древних, как мантышница, в окрестностях Хогвартса так и не освоили, поэтому прославленной волшебнице пришлось воспользоваться самой обычной сковородой. С черными пригарками на донышке — остались после приготовления шкварок. Поначалу пригарки застенчиво поглядывали на Гермиону, а потом скрылись под слоем масла. Оно шипело и брызгало повсюду, но Грейнджер не собиралась отступать. Хотя бы в мелочах. Пока манты жарились, Гермиона пошла к холодильнику за сметаной и кетчупом. Следовало поторопиться — не ровен час сюда заявится рыжий муженек и его очкастый дружок-утырок. Сегодня около четырех часов они отправились на очередной променад. Предлог для этого имелся самый благой — проведать несчастную мамулю, потому что после того, как Чарли сожрал дракон под Кишинёвом, она так и не вышла из стрессового состояния. Но на самом деле мотивы у них были самые неприглядные. Они это знали, Гермиона тоже это знала. Впрочем, она не возражала. Рон любил сливочное пиво, а Гермиона любила то, что Рон любил сливочное пиво. Эта сладкая маслянистая жижа с легким намеком на градус оставляла на стенках сосудов такие бляшки, которые никакой магией не выводились. И если соотнести этот факт с тем, что в ящике гардероба, под носками и трусами лежит свидетельство о страховке жизни на имя Рональда Билиуса Уизли, перспектива вырисовывалась достаточно привлекательная. Чего нельзя было сказать о мантах. Голову с утра долбили кузнечным молотом, поэтому Гермиона изрядно потеряла в скорости. С соусом она провозилась добрых десять минут, поэтому по возвращении к плите обнаружила, что ужин начал менять агрегатное состояние. Некоторые манты подгорели, а парочка и вовсе развалилась. — Совсем как моя сраная жизнь. — меланхолично изрекла Гермиона Грейнджер, вываливая манты и отдельные комья фарша на тарелку. Самое паршивое, что в этом крахе не обвинить никого, кроме себя. Но с другой стороны, разве был выбор? Он был, конечно, но представлял собою дилемму уровня “гигантская клизма или сэндвич с дерьмом”. Малфой, который ходил за ней на шестом курсе и в магспирантуре, после школы неожиданно стал популярным артистом, когда удачно спел пару песен Фрэна Хили и Ноэля Галлахера. Однако слава ударила ему в голову, и уже через несколько месяцев Драко заработал себе протяженную резиденцию. Точно так же как артисты, вышедшие в тираж, едут в Вегас, Малфой поехал в Азкабан. За хранение и сбыт. Кроме него, кто еще маячил на горизонте? Невилл? Это несерьезно. Невозможно планировать будущее с человеком, у которого фамилия Долгопупс. Тем более, что в некоторых отношениях, по словам Джинни Уизли, он был вовсе не Долгопупс, а Пипин. Так что сия чаша миновала, и слава Мерлину. Жаль, что с Луной тогда не выгорело. Может, следовало послать к дьяволу всю эту ебучую магспирантуру и уйти в коммуну к хиппарям, которые носили на ногах пакеты из-под хлеба. Тем более, что они были безобидными — даже не требовали отписать в пользу лидера квартиру и все такое. Зато теперь у Луны магазин на Etsy, с которого на полном пассиве капает такая прорва денег… На каких-то гребаных фенечках, браслетиках и вязаных кошельках — и так подняться. Ведь их же как пить дать делают вьетнамские сиротки в сыром подвале, а она только доход гребет… Стоп, зависть — это плохое чувство. Гермиона встряхнулась и потерла переносицу. Мигрени в последнее время сделались чаще. Должно быть, это всего лишь от того, что очки дурно подогнали в салоне, но что если нет? Что если в голове уже сидит маленький червячок? Этакий мозгошмыг, только убийственный. Надо будет записаться на томограф. Эти невеселые мысли хотелось прогнать. Тогда Гермиона занесла вилку над лоснящимся сочным бочком. — МАМА!!!! У-У-У!!! — заорали из соседней комнаты. Гермиона подскочила с места и, заплетаясь в собственных ногах, понеслась туда. Однако на полпути она остановилась и вспомнила, что счастье деторождения обошло их с Уизли стороной. Тогда Гермиона просто прошла в комнату и выключила стереосистему. Та дышала на ладан и включалась когда ей вздумается, по велению сгнивших контактов, но Рональд все равно не позволял ее выбросить. Дескать, раритет, когда-нибудь он будет стоить бешеных денег. Вот мудак. И дети от него получились бы такими же мудацкими — рыжими, веснушчатыми и без оглядки влюбленными в Эмму Уотсон. Бр-р-р, врагу не пожелаешь. Даже членам той семейки деградантов, которые воспитывали Поттера. Гермиона выдохнула и побрела назад на кухню. Там витал запах жареного мяса, курева (налетело от соседей, а вытяжка не справлялась) и усталости. Она задержалась у тумбочки гарнитура и щелкнула кнопкой электрочайника. Тело требовало хоть немножко сладости, и пусть в хлебнице к этой категории относился только болгарский вафельный торт торговой марки “ХРУСТранг”, можно было и его пустить в ход. Образ торта распалил аппетит. Тогда Гермиона уселась за стол и принялась пожирать манты, урча маслом и пачкаясь сметаной. Даже остывшие, подгорелые, вспухшие, как новорожденные китята, которых выбросило на берег приливом, они были чрезвычайно вкусны. И это почему-то давало смутную надежду. — А все-таки мы с вами похожи. — сказала Гермиона одному кусочку, наколов его на вилку. Кусочек согласно подмигнул лоснящимся от жира тестом. Скоро в тарелке не осталось ничего, кроме нескольких красно-белых пятнышек. Запустив руки в волосы, Гермиона уставилась на потолок. Там горела лампочка, одинокая и бесполезная. — С этой минуты… говорю тебе, блядь, с этой минуты я буду зваться Мальчик-Который-Выжрал, вот… — послышалось за окном. — Да тебя под этим именем вся улица знает уже десять лет, дебил. — Зато я человек свободный, а вот ты сейчас войдешь в Гермодверь… хи-хи… своей гигахрущевки и пропадешь для общества навсегда. — Не навсегда, а всего лишь до завтра, хмырь. Ну чо тогда, давай? — Давай, ёпт. Я те наберу тогда после смены, подскочишь. — Идет. Гермиона вздохнула и откинулась на спинку стула. В замке входной двери неуверенно заворочался ключ.