Можно? Можно.

- Альфёдов... можно? - голос Санчеза, необычно собранный и заботливый даже в такой момент, когда их лица так близко друг к другу, вызывал смешанные чувства внутри.       Впервые за все время на этом гребанном острове Альфёдов мог сказать, что чувствует себя действительно живым, как раньше, в той, уже давно забытой всеми и будто оставшейся только в его памяти жизни. Сердце трепетало, и он догадывался, что если начнёт говорить прямо сейчас, перед этим не собравшись с мыслями, то он пробормотает какую-то белиберду, над который Санчез лишь как обычно посмеется и ласково, невыносимо ласково уточнит: "Что?"       Сумашедше быстрое биение сердца, лёгкое помутнение в глазах и будто сладкая вата в голове, — всё это было откуда-то из прошлой жизни, точно не то, что должно было бы появиться здесь и сейчас, но... это есть и чётко ощущается.       Рядом с Санчезом. Всегда рядом с ним и никогда как-то по-другому, ведь Санчез единственный, кто настоящий, кто верит, понимает и принимает... а ещё смотрит так нежно. И говорит. И в целом, если бы он решился сравнивать общение Санчеза с другими и с ним, то поразился бы этой разнице. Холод, суровость, строгость, недоверие, язвительные уточнения и неодобряющий прищур глаз — всё это рядом со снеговиком превращалось в мягкость, доброту, смущенность и очевидные попытки то ли просто завоевать доверие для своих целей, то ли действительно стать ближе.       И если раньше даже "сумасшедший"(по мнению фальшивок, но они оба знают правду) Альфёдов был готов рассматривать первый вариант, как наиболее вероятный, то теперь...(Когда это произошло? В момент, когда его Санчеза заперли в психушке? Или тогда, когда Санчез отозвался на крик о помощи и примчался спасать его от Душеньки и Диамкея? Он и сам не мог сказать точно) второй вариант был наиболее очевидным.       Иначе вряд ли бы его Санечка смотрел так нежно, может, чутка смущённо и... совершенно очевидно влюбленно, ожидая ответа Альфёдова.       Может, он бы и порассуждал ещё о новых эмоциях, о чувстве безопасности рядом с Санчезом, о фальшивках, на фоне которых Санчез — его спасение и единственный луч солнца в этой безпроглядной тьме, но... не стоит заставлять ждать слишком долго, а то этот момент может стать чем-то неловким, нежели трепетным.       С губ срывается одно-единственное тихое слово: - Можно.., — сразу после этого еле различимого шёпота, его губы накрывают другие, более тёплые, нежные, а на талии начинают ощущаться чужие руки, которые обжигают даже через одежду.       Забытые, утраченные с прибытием на остров чувства вновь вспыхнули(пусть и к другому, но кого это волнует, если он любит также сильно, как любят его?), вынуждая отвечать, обвивать чужую шею своими холодными руками и притягивать ближе — потому что сердце стучит набатом, потому что хочется остаться в этом моменте навсегда, потому что ему отвечают с тем же пылом и жаром, если не с большим.       (Потому что хочется прошептать в губы это заветное "Люблю", но он знает, что они ещё успеют с этим. Теперь точно успеют, справятся, ведь уже всё очевидно, и никакие фальшивки им не помешают)