Бесконечная Игра Небес

Бескрайнее поле раскинулось до самого горизонта, усыпанное травами, которые уже начали клониться к земле под тяжестью наступающего вечера. Солнце медленно опускалось, окрашивая небо в оттенки золота. В этом безмолвном, величественном спектакле природы, посреди бескрайнего простора, стояло одинокое дерево. Его ветви, узловатые и черные, словно пальцы древнего старца, тянулись к угасающему свету, создавая причудливые тени на траве. Под его раскидистой кроной, на мягкой, еще теплой земле, собралась небольшая группа людей. Их лица, освещенные последними лучами заходящего солнца, были обращены к центральной фигуре – Эдгару Аллану По. Он сидел, прислонившись спиной к шершавой коре дерева, и в его руках покоилась старинная книга в потертом кожаном переплете. Его взгляд, обычно пронзительный и полный меланхолии, сейчас казался еще более глубоким. Вокруг него, на траве, расположились слушатели. Их было немного – всего пятеро. Всё их внимание было приковано к Эдгару, к его голосу, который, казалось, сам был частью этого пейзажа. Эдгар открыл книгу, и его голос начал наполнять вечерний воздух. — Наш мир всегда был таким, — начал он, и его голос дрогнул от едва уловимой усталости. — Жизнь лишена логики – никто не рождается по собственной воле. Его пальцы, тонкие и бледные, скользили по строкам, словно пытаясь удержать ускользающую мысль. — Смерть тоже лишена логики, ведь её невозможно избежать, даже если видишь, как она приближается. С каждым произнесенным словом лицо Эдгара становилось все бледнее. Его дыхание стало более прерывистым, а в глазах появилась странная, потусторонняя дымка. — Время не поддаётся логике: оно отнимает у всех одинаково и не даёт вернуть ни секунды. Он сделал паузу, его грудь вздымалась от затрудненного дыхания. Женщина рядом с ним обеспокоенно взглянула на него, но не решилась прервать. Ей казалось, что его тело начало растворяться в тени дерева, что его присутствие становилось все более призрачным. — Пространство – тоже, ведь найти его границы никому не под силу, — закончил он, и его голос затих, превратившись в едва слышный шепот. В этот момент, когда последние звуки его слов растворились в вечернем воздухе, одинокое дерево, казалось, вздрогнуло. Его узловатые ветви, до этого тянувшиеся к небу, внезапно изогнулись, словно от невыносимой боли. И тогда прямо с неба, в сердцевину ствола, ударил мощный, ослепительный луч энергии. Он был цвета крови, цвета ярости. Луч рассекал пространство, разрывая на части нежные оттенки заката. Небо, еще мгновение назад игравшее пастельными тонами, мгновенно окрасилось в густой, пульсирующий багровый цвет. Он был настолько интенсивным, что казалось, будто само солнце истекает кровью. Под воздействием этой силы дерево начало меняться. Его листья, еще недавно шелестевшие на ветру, мгновенно пожухли, свернулись и, словно по команде, осыпались на землю. Они падали беззвучно, как пепел, покрывая землю чёрным ковром. Трава вокруг начала высыхать с пугающей скоростью. Зеленые стебли превращались в хрупкую, коричневую пыль, которая тут же развеивалась по полю. Слушатели, застывшие в ужасе, смотрели на происходящее. Их лица были искажены страхом и недоумением. Они чувствовали, как холод проникает в их кости, как сама жизнь покидает это место. Эдгар По, прислонившийся к стволу, больше не читал. Его глаза были широко открыты, но в них не было ни мысли, ни жизни. Его тело, казалось, начало распадаться. Кожа стала прозрачной, кости проступили сквозь неё, а затем и они начали исчезать. Он превращался в прах, в мельчайшую пыль, которая, подхваченная внезапным, ледяным порывом ветра, уносилась прочь, растворяясь в красном мареве. Люди, оставшиеся под деревом, чувствовали, как их собственные тела начинают слабеть, как их жизненная сила иссякает. Они смотрели друг на друга, в их глазах отражался ужас осознания. Люди начали падать один за другим. Одна девушка закрыла глаза, пытаясь уберечься от этого кошмара, но даже так она видела пульсирующий красный цвет неба. Ветер усиливался, поднимая в воздух пыль и пепел. Он свистел между голыми ветвями дерева, издавая скорбный, протяжный звук, похожий на плач. Этот звук смешивался с тихим шелестом опадающих листьев, создавая жуткую симфонию увядания. Красное небо, казалось, сгущалось, становясь еще более насыщенным, еще более угрожающим. Солнце, если оно еще существовало, было полностью скрыто за этой кровавой завесой. Тела людей окончательно теряли форму, их черты стирались, их сущность рассеивалась в воздухе. Они были поглощены той же силой, которая уничтожила дерево и окрасила небо в красный. Последняя слушательница почувствовала, как её пальцы, еще недавно ощущавшие тепло земли, теперь стали холодными и хрупкими. Она попыталась вдохнуть, но воздух был сухим и безжизненным. Её взгляд упал на книгу, лежащую рядом с ней. Она была открыта на той же странице, где читал Эдгар. Слова казались выжженными на бумаге, словно они были последним, что осталось от его разума. "Наш мир всегда был таким. Жизнь лишена логики… Смерть тоже лишена логики… Время не поддаётся логике… Пространство – тоже…" Эти слова, казалось, стали проклятием, которое материализовалось в этот ужасающий момент. Ветер, подхватив последние частицы праха, уносил их в бескрайние дали, в мир, где не было ни времени, ни пространства, ни логики. Он уносил их в вечность. Поле, которое еще недавно было живым и дышащим, теперь представляло собой картину абсолютного опустошения. Ни один стебель травы не шевелился, ни один цветок не тянулся к небу. Одинокое дерево стояло как надгробный камень, его черные ветви были последним напоминанием о том, что когда-то здесь была жизнь. В мертвой тишине раздался каркающий звук. Одинокая ворона, словно посланник смерти, пролетела над полем. Но ее полет был недолгим. Она наткнулась на что-то невидимое и с отвратительным треском разлетелась на части, обагрив воздух темной кровью. В этом кровавом, искаженном мире из ниоткуда появилось живое воплощение хаоса и разрушения. Он возник из ниоткуда, словно жнец смерти, явившийся за своей жатвой. Именно на него, по злой иронии судьбы, наткнулась несчастная ворона. Он парил над землей, его длинные рыжие волосы, словно языки пламени, развевались на ветру. Среди них поблескивали серебряные цепочки, вплетенные вдоль линии роста волос. Лицо его было смертельно бледным, а глаза светились красным. Он был одет в черную водолазку из дорогой ткани, горло которой украшал изысканный узор с рубином в центре. Рукава водолазки расширялись книзу, превращаясь в широкие, развевающиеся полотна, окрашенные на кончиках в темно-красный цвет. На ногах у него черные брюки и сапоги на небольшом каблуке, подчеркивающие его стройную фигуру. Его руки были облачены в черные перчатки, хотя не было видно ни единого намека на ткань, словно они были частью его кожи. За спиной Накахары распахнулись кроваво-красные крылья, величественные и устрашающие, словно сотканные из самой тьмы. Он, казалось, поглотил остатки вороны, впитывая в себя ее предсмертную агонию. — Акик..? Нет, похоже, это дело рук Огая, — произнес Чуя своим монотонным голосом, в котором звучала нотка усталости. — Пожалуйста, не захламляй чужое пространство своими странными созданиями. С этими словами он плавно опустился на землю. Его движения были грациозны и точны, как у хищника. Его взгляд, пронзительный и холодный, остановился на человеке, к которому он обращался. Мори был облачен в нежно-бежевую мантию, которая идеально облегала его талию и ниспадала до самой земли. Рукава мантии, не доходившие до локтей, открывали вид на длинные темно-синие перчатки, украшенные незамысловатым узором и уходящие далеко под ткань, так что их края были совершенно невидимы. Мантия покрывала все его тело и сидела на нем, словно роскошное платье. На шее Мори красовался широкий серо-бежевый чокер, в центре которого сиял золотой камень. Его волосы были собраны в небольшую косу, в которую были вплетены золотые цепочки. Слева на одной из прядей, ниспадающих вдоль его лица, виднелась небольшая пурпурная прядка. На голове у него также был нежно-бежевый капюшон, не соединенный с мантией, который, словно фата, опускался до пояса. По краям капюшон был украшен изысканными золотыми узорами. Глаза его были разноцветными: один горел красным огнем, другой мерцал фиолетовым светом, придавая ему вид существа из другого мира. Мори Огай, с присущей ему невозмутимостью, притянул с земли небольшой голубой сгусток энергии. Это была душа, отголосок жизни одного из тех несчастных. Он рассматривал ее, словно редкий артефакт, а затем, повернувшись к Чуе, произнес с легкой усмешкой: — Хм, нет ничего удивительного в том, что вся жизнь здесь стала нестабильной и искаженной, попав под влияние повелителя пространства. Я видел достаточно. Повторять эксперимент бессмысленно. С этими словами он сжал руку в кулак, и сгусток энергии, вспыхнув ярким светом, исчез. В тот же миг сознание Огая перенеслось в странное голубое пространство без границ. Перед ним возникла женская фигура, окутанная мягким свечением. — Хм… Мне кажется, или ты обращаешься с моей силой как с игрушкой? — прозвучал голос, наполненный легким недовольством. — Пусть слияние с тобой и лишило меня воли, я все равно буду выражать своё недовольство, дорогой Ринтаро. Это была Йосано Акико. Она была одета в ту же одежду, что и Огай, ее волосы так же были собраны в косу, и в ней виднелась одинокая черная прядь. Ее разноцветные глаза смотрели на него. Мори, сдерживая вздох раздражения, ответил: — Я уважаю тебя, госпожа Йосано. Твое нытье, пожалуй, единственное, что способно действовать мне на нервы. И, к сожалению, я вынужден считаться с тобой. Йосано лишь усмехнулась в ответ, а сознание Огая вернулось в полуразрушенный мир. Чуя, привыкший к подобному, равнодушно посмотрел на него и спросил: — Значит, жизнь в этой реальности была лишь твоим экспериментом? Ответа не последовало, да и не ожидалось. Чуя перевел взгляд на загадочный силуэт, сидящий на ветви дерева, и произнес: — А ты, Осаму, зачем решил подарить им историю? На ветке сидел Дазай Осаму. Его длинная белая туника с широкими рукавами, обрамленная голубыми и фиолетовыми узорами, идеально облегала его тело. На руках были короткие фиолетовые перчатки, казавшиеся частью его кожи, а ноги были босыми. Ветка, на которой он сидел, словно оживала: опавшие листья возвращались к жизни, срастались с деревом, зеленели, а затем превращались в почки. — Нужно же было как-то скоротать время, не так ли? — ответил Дазай, его голос был спокоен и мелодичен. Он сделал паузу, а затем продолжил: — Ладно, пора заканчивать, в конце концов, было ясно, что Артюра здесь нет. Чуя чуть раздраженно ответил: — Ну что ж, может, в следующий раз выскажешься чуть раньше? — Он замолчал на мгновение, а затем добавил: — Но ты прав, здесь действительно нет ни следа Артюра. Куда же он подевался? Чуя еще раз обвел поле взглядом, вздохнул и сказал: — Ладно, пора уже избавить это место от мучений. С этими словами он поднял правую руку. Она вспыхнула кроваво-красным светом. Это не было взрывом или разрушением в привычном понимании. Скорее, это было выворачивание наизнанку самой ткани реальности. Кроваво-красный свет, исходящий от руки Чуи, начал распространяться, словно зараза, поглощая все на своем пути. Сначала исчезли цвета. Яркие, искаженные оттенки, которыми была пропитана эта реальность, поблекли, превращаясь в серую, безжизненную массу. Земля под ногами начала трескаться не от взрывной силы, а от потери связности, словно рассыпающийся песок. Деревья распадались на отдельные ветви, которые, в свою очередь, превращались в пыль. Искажения времени и пространства, которые так тщательно изучал Огай, начали коллапсировать. Моменты прошлого и будущего, накладывавшиеся друг на друга, сливались в единую, бессмысленную точку. Дазай, сидящий на ветке, не выказал ни малейшего удивления. Он лишь слегка прикрыл глаза, словно защищаясь от слишком яркого света. Ветка под ним снова начала медленно увядать, превращаясь в сухой, безжизненный сучок, который вскоре рассыпался в прах. Огай, наблюдавший за происходящим с холодным, аналитическим взглядом, казалось, пытался зафиксировать каждую деталь процесса. В его глазах не было ни сожаления, ни триумфа, лишь бесстрастное наблюдение за завершением эксперимента. Сама структура этой вселенной, её фундаментальные законы, начали рушиться. Гравитация перестала существовать, и обломки материи, некогда составлявшие этот мир, разлетелись в разные стороны, не имея больше ничего, что удерживало бы их вместе. Энергия, которая питала эту реальность, иссякла, оставив после себя лишь холодную, пустую оболочку. Кроваво-красный свет продолжал распространяться, поглощая всё. Пространство сжималось, словно его высасывали через невидимую соломинку, пока не осталось ничего, кроме плотной, пульсирующей тьмы.

***

Место было невообразимым. Не космос в привычном понимании, а нечто, что его превосходило. Бескрайняя, мерцающая пустота, где звезды были лишь отблесками неведомых энергий, а туманности – клубами золотистой пыли. В самом сердце этого безмолвного океана покоилась платформа. Она была полупрозрачной, словно сотканной из лунного света и застывшего времени, и из её центра струились золотые лучи, пульсирующие жизнью. К платформе вели лестницы, тоже полупрозрачные, уходящие в бесконечность, словно ведущие к другим мирам или к самому истоку бытия. На платформе, в окружении золотого сияния, стояли две фигуры. Их взгляды были направлены в сторону одной из лестниц. По этой лестнице, словно призрак, спускалась третья фигура. Шаги её были бесшумны, но каждый шаг отдавался легкой вибрацией в самой ткани этого места. Когда она достигла платформы, её движения были плавными, почти грациозными. — Эти собрания — лишь формальность, — произнес Дазай, заправляя за ухо непослушную прядь волос. Его голос был спокоен, но в нем звучала легкая нотка усталости. — Имеет ли значение, что нас всего трое? Чуя, переводя взгляд на бескрайнюю пустоту, ответил: — С тех пор как Владыка назначил нас тенями, никто из нас не пропустил ни одной встречи. Я считаю, нам стоит его найти. Дазай некоторое время стоял в раздумьях, его взгляд блуждал где-то за пределами видимого. Затем он опустился на ступеньку лестницы, сложив руки на коленях. — А что, если… он предал нас? — проговорил он, его голос стал тише, почти шепотом. — Его поиски принесут больше вреда, чем пользы. Эта мысль явно заинтересовала Мори. Он повернулся к Дазаю, на его лице появилась хитрая ухмылка. — А вот это уже интересная мысль, — произнес он, его голос был мелодичным, но с оттенком чего-то хищного. — Сбежать, оставив всё позади, действительно лучше, чем быть поглощённым тем, кто даровал тебе жизнь. В ответ на это Чуя сжал правую руку в кулак. — Предал нас? Вы говорите так, будто это пустяк, — его голос слегка дрожал от сдерживаемого гнева. — Мы тени, исполнители воли Владыки… Это немыслимо. Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, а затем добавил: — Если только он не любит своего старого напарника больше, чем самого себя. На лице Мори появилась ещё более хитрая улыбка. Дазай же смотрел куда-то сквозь Чую, его взгляд был отстраненным. Вдруг он произнес: — Чуя, ты так спокойно обо всём говоришь, неужели ты не знаешь, что за тобой наблюдают? Чуя немного напрягся, его тело слегка подалось вперед, и он начал осматриваться вокруг. — И кто же? — спросил он, его голос стал более настороженным. — Чей взор мог проникнуть так далеко? Когда Чуя наконец почувствовал источник взгляда, его глаза немного расширились. Он произнес: — Я помню этот взгляд. Как раз перед тем, как я наложил проклятие бессмертия. Воспоминания, словно рваные клочки старой ткани, уносили Чую далеко в прошлое. Он парил высоко над землей, над тем, что когда-то было процветающим государством, а теперь представляло собой лишь жалкое подобие себя прежнего. Небо, словно разорванное полотно, было затянуто плотными черными облаками, сквозь которые не пробивался ни один луч солнца. Они висели низко, давя своей тяжестью, предвещая скорое бедствие. Под ними простирался пейзаж абсолютного разрушения. Города превратились в груды искореженного металла и обугленных камней. Дома, некогда полные жизни, теперь зияли пустыми глазницами окон, словно черепа, смотрящие в никуда. Улицы, по которым когда-то ходили люди, были завалены обломками, покрытыми слоем серой пыли, которая, казалось, пропитала все вокруг. Земля была изрыта воронками от взрывов, а в воздухе витал едкий запах гари и смерти. Реки, некогда кристально чистые, теперь несли в себе мутную черную воду, отражая лишь безжизненное небо. Даже деревья, если их можно было так назвать, представляли собой лишь обгоревшие, скрюченные стволы, лишенные листвы, словно костлявые пальцы, тянущиеся к небесам в безмолвном проклятии. Чуя, словно ангел смерти, парил над этим апокалиптическим зрелищем. Ветер, холодный и пронизывающий, трепал его волосы, но он не чувствовал его. Его взгляд был прикован к земле, к тому, что осталось от этого государства. Где-то позади него, в глубине черных облаков, с оглушительным треском пробилась алая молния, освещая на мгновение этот мрак кровавым светом. И тогда он увидел его — стоящего у подножия того, что когда-то было величественным замком. Человек был облачен в длинную черную мантию, которая, казалось, поглощала свет. Его длинные серебряные волосы развевались на ветру, контрастируя с мрачным пейзажем. Но самым поразительным были его глаза. Красные, как два раскаленных угля, они смотрели на Чую холодным, леденящим душу взглядом. В этом взгляде читалась бездна ненависти, но вместе с ней и отчаяние, глубокое, всепоглощающее отчаяние от собственного бессилия. Их взгляды пересеклись. В этот момент время остановилось. Чуя почувствовал, как холод проникает в самые глубины его души, но не от взгляда противника, а от чего-то более глубокого, знакомого. Человек, словно не в силах выдержать этот взгляд, медленно закрыл глаза. Чуя же, словно повинуясь неведомой силе, поднял правую руку. На его руке, словно живые, начали появляться странные красные узоры, пульсирующие в такт его сердцу. Ветер усилился, превращаясь в яростный шторм. Из черных облаков, словно слезы разрушенного мира, начал лить дождь, густой и холодный. На этом его воспоминания были прерваны словами Мори, который, казалось, с лёгкостью читал его мысли. — Ах да, Брэм Стокер, мы старые знакомые, — произнёс Мори, его голос был полон лёгкой иронии. — Уверен, служба у Демона Фёдора помогла ему забыть о прежних одержимостях. Дазай смотрел на Мори с небольшим сомнением, словно пытаясь понять, насколько правдивы его слова. Затем, будто осознав что-то, он едва заметно усмехнулся и перевёл взгляд на свои руки, словно видя в них ответы на все свои вопросы. Чуя же, услышав имя Достоевского, вздрогнул от явного раздражения. — Достоевский? — прорычал он, его голос был полон презрения. — С такой жалкой силой он ещё смеет бросать вызов Владыке? На это Мори, сложив руки, с ухмылкой ответил: — Владыка ещё не пробудился. На его месте я бы тоже не упустил такой шанс. Внезапно, около Мори, словно из воздуха, появился голубой полупрозрачный силуэт. Его черты были размыты, как на старой фотографии. — Мой дорогой Ринтаро, — произнёс силуэт голосом, который был одновременно нежным и стальным. — Ты же знаешь, я не могу позволить тебе так думать. Мори лишь пожал плечами, не отрывая взгляда от призрачной фигуры. — Это чисто гипотетически, Йосано, — ответил он с той же хищной улыбкой. Силуэт исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь лёгкое мерцание в воздухе. Дазай вдруг произнёс, его голос стал более серьёзным: — Ничтожна способность Достоевского или нет, сам он достаточно умён. В нескольких реальностях он умудрился создать некое богоподобное существо при помощи Священного меча и Амэногодзэна. Не стоит ли нам вмешаться, пока это не зашло слишком далеко? Чуя, который всё это время внимательно слушал, немного поразмыслив, кивнул. — Возможно, ты и прав, — ответил он, его голос был твёрдым и решительным. — Раз нет прямого приказа, пора нам самим вмешаться. Разумеется, в пределах разрешённых правилами. Золотые лучи платформы, казалось, стали ярче, отражаясь в глазах трёх теней, готовых вновь исполнить свою роль в бесконечной игре судьбы.