Let there be sin!

Бомгю носил крест на своей шее. Всегда. Цепочка изящная, невероятно тонкая, почти эфирная, словно нить паутинки, сотканная чем-то божественным. Она слабо блестит на свету, почти невидимая на фоне гладкой поверхности его шеи. Крест сам по себе небольшой, но он инкрустирован мелкими бриллиантами, которые улавливают даже самые слабые отблески света: мягкое мерцание свечи, лунный свет сквозь полузакрытые шторы, тусклый оранжевый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь запотевшие окна общежития. Даже в темноте он мерцает, словно знает, что его должны видеть. Как будто он не позволяет греху жить спокойно. Он должен выглядеть хрупким. Он должен выглядеть чем-то драгоценным и церемониальным, предназначенным для воскресенья и молитв, для преклонения головы и сложенных рук. Но Ёнджун знает лучше. Потому что он видел, как он трепетал. Он видел, как он натянулся, как сияющая нить между чистотой и осквернением. Ему нравится обводить его вокруг пальца, когда он глубоко погружен в Бомгю, когда тот дрожит и разрушается под ним. Нравится слышать тихий вздох Бомгю, когда цепочка впивается ему в горло, когда бриллианты впиваются в нежную кожу груди, когда Ёнджун тянет достаточно сильно, чтобы соблюсти грань между удовольствием и болью. Это стало чем-то вроде ручки, за которую можно удержаться, когда Бомгю царапает простыни и пытается убежать от непреодолимой силы всего этого. Ёнджун крепко сжимает его, костяшки пальцев побелели, и он глубоко проникает внутрь, вырывая срывающиеся стоны из уст Бомгю, и каждый раз удивительно, что цепь не рвется. И каждый раз это срабатывает. И он помнит. Он помнит первый раз когда увидел это ожерелье. В первый раз свет осветил бриллианты, и они засияли, словно звезды на снегу. ------------- Утро выдалось ясным, необычно тёплым для ранней весны. День их первого причастия. В часовне пахло воском и лилиями, и все были одеты в новые, строгие костюмы, начищенные туфли и тревожные улыбки. Бомгю был выбран как лучший студент: старательный, воспитанный, послушный настолько, что священники обращали на него тихое внимание. В нем было что-то притягательное, что-то чистое и светлое, даже когда он не старался. Ёнджун молча стоял в дверях их общей комнаты в общежитии и наблюдал. Священник вручил Бомгю коробку с особой торжественностью, его голос был полон гордости, и глаза Бомгю загорелись, как только он ее открыл. В радости, отразившейся на его лице, было что-то детское: то, как он громко ахнул, приоткрыв рот от удивления, то, как дрожали его пальцы, когда он с таким благоговением поднял цепь, словно он держал чудо. Он тут же обернулся, почти обезумев от волнения, пытаясь застегнуть застежку, но пальцы его просто не слушались. Они слишком сильно дрожали, слишком нетерпеливы, слишком ошеломлены. Поэтому священник с добродушным смешком подошёл и застегнул его, и Бомгю лучезарно улыбнулся ему, словно его только что короновали. Ёнджун никогда не видел, чтобы кто-то так светился. И его сердце — оно болело. С того момента Бомгю больше не снимал его. Ни разу. Ни когда принимал душ, ни когда спал. Крест стал его частью, такой же постоянной и непоколебимой, как его вера. И теперь, годы спустя, Ёнджун видит, как он сверкает в темноте, когда он лежит на сладко скользкой коже Бомгю, обнаженный и дрожащий под ним. Он видит, как бриллианты мерцают сквозь блеск пота, слышит слабое позвякивание цепи, когда она натягивается под его хваткой. Он оставил там следы: Ярко-красные вмятины, синяки в виде полумесяцев, места, где цепь врезалась в кожу, рядом с засосами и следами от зубов, которые оставил Ёнджун. Множество следов было нанесено на шею и воротник Бомгю, словно какая-то извращенная форма поклонения. Иногда Ёнджун задается вопросом, нравится ли Бомгю такой подход. Если он хочет быть наказанным. Если тяжесть креста на его коже является напоминанием не только о его вере, но и о том, насколько далеко он зашел. О том, как сильно Ёнджун его подкосил. Но если бы это было чувство вины, думает Ёнджун, все выглядело бы иначе. Бомгю не отшатывается от него. Не прячет лицо. Не молится с трясущимися руками и заплаканными щеками, когда всё заканчивается. Он улыбается. Мягко. Тихо. Уверенно. Он тянется к Ёнджуну, чтобы тот коснулся его руки. Он тянется к нему в темноте, где никого нет. Он сжимает их пальцы вместе и идет рядом, как будто в этом нет ничего постыдного, как будто он не разрывается между раем и адом, который они продолжают устраивать в объятиях друг друга. Ёнджун знает, что Бомгю не жалеет об этом. Ни о прикосновениях. Ни о поцелуях. Ни о синяках. Ни о цепи, которая натянута, словно поводок между их сердцами. Он видит это по тому, как смягчается взгляд Бомгю, когда он встречается с ним глазами. По тому, как он всегда первым тянется к Ёнджуну. В том, как его тело идеально изгибается, прилегая к нему, как будто оно было создано специально, чтобы соответствовать ему. Он знает, что душа Бомгю принадлежит ему. Настолько же, насколько Ёнджун принадлежит Бомгю. И может, Бог тоже видит это. И, возможно, именно поэтому крест до сих пор не сломался. ----------------------------- Ёнджун на самом деле не помнит, когда это произошло. Чувства такие же коварные, как он и думал. Безобидные в зачаточном состоянии – тихие, мягкие, тонкие, а потом вдруг ненасытные. В один день – проблеск, а на следующий – ревущий огонь. Если бы кто-нибудь попросил его точно указать момент, когда Бомгю перестал быть для него соседом, донсэном, другом и стал всем, он бы не смог ответить. Потому что правда в том, что Бомгю всегда был для него всем. Бомгю, со своим смехом, похожим на звон колокольчиков на ветру, с ямочками на щеках, которые становились глубже, когда он слишком широко улыбался. Бомгю, который так смело не скрывал своего сердца, который был слишком божественным, слишком чистым для мира, в котором они жили. Который цеплялся за свою веру, как за спасательный круг. Который верил в благодать, в милосердие, в небеса, даже позволяя Ёнджуну утащить себя прямиком в ад. У Ёнджуна не было ни единого шанса. Ни против того взгляда, которым Бомгю смотрел на него, когда он был сонным и медленно моргал, когда он свернулся на диване, подтянув колени к груди, в толстовке, которая была ему слишком велика, а волосы все еще были мокрыми после душа. Ни против того, как Бомгю дулся, когда был раздражен, или когда он смотрел на Ёнджуна сквозь свои ресницы, как будто он не знал, что настолько опасен. Все списывали это на привязанность. Просто мальчики были близки. У Ёнджуна никогда не было брата или сестры, поэтому никто не обращал на него внимания, он всюду следовал за Бомгю, крутился вокруг него. Взрослые снисходительно улыбались, думая, что это мило. Временно. Безвредно. Но это не было. Оно росло, медленно, а затем вдруг разом, сжимая его горло пальцами. То, что начиналось как невинная привязанность, быстро переросло во что-то более тёмное, во что-то собственническое, во что-то хищное. Ёнджун не хочет просто быть рядом с Бомгю, не хотел просто обнимать его или смеяться вместе с ним. Он хотел разрушить его. Он хотел владеть им. Забраться ему под кожу и остаться там. И, возможно, самое страшное было то, что Бомгю ему это позволил. Тяжело сказать, когда граница между дружескими прикосновениями и чем-то большим начинает стираться. Может быть, это из-за всех тех ночей, когда они лежали в постели, свернувшись калачиком, когда электричество отключалось, или когда Ёнджун заставал его за переодеванием, взгляд задерживался на секунду дольше, чем следовало, на спине Бомгю, мягких изгибах его талии. Может быть, это был вечер кино, когда рука Ёнджуна скользнула под одеяло и легла на бедро Бомгю, не двигаясь, а Бомгю не сказал ему остановиться. И вдруг, без предупреждения, они начали целоваться. И это были не просто поцелуи. Ёнджун даже не помнит, как это произошло. В один прекрасный момент Бомгю смеялся, сидя на кухонном табурете с закатанными рукавами, и рассказывал какую-то глупую историю про занятия, а в следующее мгновение был прижат к стене общежития. На вкус он напоминал клубничный бальзам для губ и Forbidden Sugar. Его руки дрожали, когда он сжимал рубашку Ёнджуна, когда он приоткрыл губы и позволил Ёнджуну просунуть язык внутрь, постанывая, когда их зубы соприкасались. Две недели спустя они были заперты в комнате, одежда была разбросана, дыхание было жарким и частым. Бомгю стоял на четвереньках, уткнувшись лицом в подушку, а Ёнджун был сзади него, потный и с дикими глазами. Он помнит, как голос Бомгю дрогнул, когда он попросил еще. Растяжение, боль, то, как он рыдал, произнося имя Ёнджуна, словно молитву. Его крест при каждом толчке отскакивал от его шеи, сверкая в темноте, словно предзнаменование. Ёнджун не мог перестать смотреть на это. Не мог перестать тянуться к нему и дергать, когда Бомгю сжимал его слишком сильно. Цепь впилась ему в горло, оставив тонкие красные следы, словно чернила. Ёнджун кончил в первый раз, услышав крик Бомгю, дрожа всем телом, размазав по щекам кровь, а дырочка дергалась и сочилась чем-то белым, когда он рухнул под ним. После этого время размылось. Первую неделю Ёнджун чувствовал себя совершенно безумным. Будто его мозг полностью перестроился вокруг Бомгю. Ничего больше не имело смысла. Ни школа, ни сон, ни Бог. Только Бомгю. Его голос, его тепло, скользкое тепло между его бедер, изгиб его позвоночника под ладонями Ёнджуна. Жизнь до этого не имела значения. Прошлое не имело значения, когда было настоящее. Сейчас, когда Ёнджун может целовать его плечи когда трахает его, может укусить так сильно, что останется синяк, может зарыться лицом в затылок Бомгю и глубоко вдохнуть, словно хочет затянуться им как сигаретой. Теперь, когда Бомгю прижался к нему с тихим шепотом: «Я скучал по тебе», хотя они не провели ни минуты порознь. После одного из таких ночных свиданий наступил момент. Бомгю дрожал у него на коленях, сперма стекала по бёдрам, тело было липким и скользким, и Ёнджун осознал нечто ужасающее и прекрасное одновременно. Бомгю принадлежит ему. Не только его тело, но и его душа. И может душа Ёнджуна принадлежит Бомгю тоже. «Предначертано судьбой, — подумал он. — Даже если это погубит нас». ---------------- Ёнджуну нравится, когда Бомгю использует его таким образом. Когда комната окутана полуночными тенями, и кампус погрузился в тишину, нарушаемую лишь тихим тиканьем настенных часов и ритмичным скрипом кровати в общежитии. Когда воздух становится густым, горячим и приторным от запаха пота и секса. Когда все остальное отступает, и единственное, что имеет значение — это непристойный звук скользкой кожи, соприкасающейся друг с другом, и мокрый всхлип дырочки Бомгю, засасывающей его снова и снова, и напряженные вздохи, вырывающиеся из искусанных красных губ. Темно, но Ёнджун видит достаточно. Бледный изгиб задницы Бомгю, блестящий от пота, он поднимается и опускается при каждом прыжке, нежное движение его бедер, то, как его спина изгибается в силуэте, словно какое-то божественное существо, пойманное в середине трансцендентности. Его член, нетронутый и сочащийся, мягко шлёпает по низу живота каждый раз, когда он опускается обратно на член Ёнджуна. Это гипнотизирующе. Божественно. Ёнджун не делает ничего. Он просто лежит там, безвольно свесив конечности и позволяя себя использовать, полусонный и полностью блаженный, упиваясь видом своего донсэна, скачущего на его члене, как будто он был рождён для этого. Все что он чувствует — это сжатие, стискивание, тяга бархатистого тепла, которое обволакивает его так плотно, что создается впечатление, будто его душат слизью. Он чувствует только запах секса — первобытного, грубого, грязного желания. И все что он видит это Бомгю. Ему даже не нужно двигаться. Достаточно просто находиться внутри. У него был долгий, изнурительный день. Священник, явно всё ещё затаивший обиду за то, что Ёнджун, по его мнению, совершил какое-то пренебрежение, добавил в его расписание обязанности алтарника на каждый день мессы. Спина к спине. Его тело ныло от бесконечных часов, проведённых на ногах, колени покрылись грубыми мозолями от беспрестанного коленопреклонения, а в ушах стоял навязчивый звон — отголоски проповедей о воздержании, добродетели и вечных муках, уготованных грешникам. И все о чем он мог думать, был Бомгю. Его спасение, его грех, его утешение. Все те мгновения, что он провел на церковной скамье, смиренно сложив руки в молитве, он представлял Бомгю, перегнутого через кафедру, с одеждой, собравшейся у пояса, и губами, обхватившими кляп, пальцы Ёнджуна — или и то, и другое. Каждый псалом, что он читал, шептался в такт воображаемым стонам Бомгю, произносящего его имя. Тяжесть ритуального облачения была благословением — его плотная ткань скрывала непроизвольную дрожь, пробегавшую по телу, и то, как плоть под ней напрягалась от желания. Действительно, его счастливое место. К тому времени, как закончилась последняя служба, Ёнджун был лишен сна, чувствовал боль и уже почти снова был возбужден. Вернувшись, он написал Бомгю сообщение, смыл с себя святую пыль и рухнул на кровать голым, думая, что, возможно, сегодня ему действительно удастся немного отдохнуть. Он не ожидал, что проснется и увидит это. Бомгю на его члене, скакал на нем так, словно это было жизненно необходимо, его голос был высоким и задыхающимся, когда он прошептал: «Ты такой большой, хён-а, так хорошо, черт, так хорошо...» Ёнджун тихо застонал, приоткрыв один глаз, затянутый пеленой, чтобы просто наблюдать. И Боже, какое зрелище. Бомгю светился в слабом лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи, его кожа была влажной от пота, губы приоткрылись, он всхлипывал, задыхался и снова всхлипывал. Ёнджун даже не пытался толкнуться в него. Ему это было не нужно. Бомгю делал всё сам. Бёдра двигались в идеальном ритме, сжимаясь вокруг него, словно он пытался выжать сперму из его члена. Ёнджун просто лежал, полностью находясь во власти Бомгю, совершенно безвольный под хваткой его бедер. Было что-то вроде удовольствия в таком отпущении. Никакой спешки, никакого отчаяния. Только тепло — медленное, постоянное, головокружительное тепло. Бомгю использует его тело как игрушку, работая над достижением собственного оргазма с целенаправленной жадностью, как будто Ёнджун — всего лишь живой член, существующий только для того, чтобы заполнить его. Ёнджун клялся, что чувствовал каждое движение внутри, каждое трепетание, каждый тремор. Бомгю дрожал, его тихие стоны становились всё громче, едва связный лепет вырывался из его рта, словно глоссолалия. — Всегда так хорошо меня наполняешь, — протянул он, наклоняясь вперед, чтобы упереться в грудь Ёнджуна, впиваясь ногтями. — Чувствую тебя так глубоко, так много — сейчас кончу, сейчас — чёрт — хён. А потом Бомгю задыхался, всхлипывал, выгибал спину, всё его тело было напряжено. Его маленький член пульсировал, нетронутый, липкие струйки спермы покрывали его живот и живот Ёнджуна, когда он кончал. Дырочка сжалась вокруг члена Ёнджуна так сильно, что это заставило его застонать. Бомгю рухнул вперед, лишенный сил, и поцеловал Ёнджуна в шею, а его дыхание замедлилось. Член Ёнджуна всё ещё был твёрд, всё ещё полностью погруженный в измученное отверстие Бомгю, жар теперь почти обжигал, но он не жаловался. Он лениво потянулся, чтобы погладить волосы Бомгю, коснувшись губами раковины его уха. — Спасибо тебе, — прошептал Бомгю ему в шею. Ёнджун слабо улыбнулся, — Я помою тебя. — Ты не кончил, — Бомгю пробормотал, невнятно зевая. — Не беспокойся обо мне. Просто нужно взять полотенце. — Неет, — Бомгю заскулил, уткнувшись в него носом. — Утром, пожалуйста. — Мы не можем. Священник проверяет общежития. Если он увидит, как ты течешь.. — Пускай, — Бомгю хихикнул, а Ёнджун застонал, снова сжавшись и чувствуя, как его член дергается внутри него. — Пускай они увидят как сильно ты любишь меня. — Ты маленький засранец, — засмеялся Ёнджун, рвано дыша. — Я чувствовал это, — пел Бомгю, покачивая бедрами. — Ты слишком сильно меня любишь. — Явно больше, чем ты любишь меня, — Ёнджун драматично вздохнул, приподнимаясь на локтях. — Давай. Обними меня. Бомгю послушно обнял Ёнджуна, обхватив его ногами за талию, словно коала. — Мой хён такой сильный, — мечтательно пробормотал он, целуя Ёнджуна чуть выше сердца. — Может унести меня куда угодно. Он идёт до ванной, а Бомгю вцепился в него мёртвым грузом, хихикая ему в шею. И когда Ёнджун осторожно опускает его на землю, намереваясь взять полотенце и покончить с этим, Бомгю падает на колени. — Гю. Бомгю просто смотрит на него, губы приоткрыты, глаза тяжелые и томные. — Позволь мне... Ёнджун не протестует. Не тогда, когда Бомгю с привычной легкостью обхватывает своим прекрасным ртом его член, язык прижат к нижней части, а щеки втянуты. Не тогда, когда он стонет вокруг головки и тихо, невнятно бормочет «Я люблю тебя», таким сдавленным и отчаянным голосом, что у Ёнджуна не остается ни единого шанса. Он резко дернулся, запустив руку в волосы Бомгю, запрокинув голову назад, и издав низкий и хриплый стон, он кончил ему прямо в горло. Бомгю проглотил всё. Ночь заканчивается тем, что они снова лежат, свернувшись калачиком в постели, свежевымытые, с переплетенными ноющими конечностями и бьющимися в унисон сердцами. Ёнджун не верит в бога. Но Бомгю на коленях? Этого достаточно для того чтобы начать. ---------------- Конечно, всё это непросто. Особенно когда они тайно трахаются. Прячутся от священников, сотрудников, а иногда и от самого Бога. В комнате общежития с тонкими стенами и скрипучим полом не так уж много места, а милосердия там еще меньше, когда каждый грех словно эхом разносится по коридору. Когда Ёнджун вспоминает те ранние дни, когда прикосновения только начинали становиться грязными, он не думает о молитвах, которые нужно было читать перед сном. Он думает о искусанных губах, опухших от сдержанных поцелуев, о горячем дыхании, подавленном подушкой, об отчаянных вздохах Бомгю, спрятанных под убежищем общего одеяла. Он думает о еле слышных стонах, о телах, потных и спутанных в кромешной тьме, и о том, как близко они были к тому, чтобы их поймали. Снова и снова. Одна из самых страшных и опасных ситуаций, воспоминания о которой до сих пор заставляют его член подергиваться, произошла в дождливый четверг вечером, в половине первого, если Ёнджуну не изменяет его память. Спина Бомгю прижата к его груди, вся обнаженная кожа напряжена, дрожа не от холода, а от равномерного ритма скользких рук Ёнджуна, работающих с обоими их членами. Капли предэякулята на кончиках размазываются между ними каждый раз, когда их бёдра соприкасаются. Бомгю тихонько стонет, прижавшись к шее Ёнджуна, ноги подёргиваются, руки беспомощно цепляются за простыни. Волосы у него спутанные, бедра влажные, шея покрыта синяками. Губы Ёнджуна не перестают целовать его, словно он одержим. Крестик Бомгю лежит забытый где-то внизу, бриллиант слабо поблескивает в темноте, словно напоминание о том, чего им не следует делать. Бомгю пытается быть тихим, но с Ёнджуном это не просто. Он дрочит с ним, словно они дикие, словно они не кончали уже дважды этим вечером. В воздухе пахнет сладостью, смазкой и грехом. И тут Бомгю сжимает дрожащую руку, и у него перехватывает дыхание. Ёнджун замирает. «Что случилось?» — шепчет он Бомгю прямо в ухо. Его рука скользит по их членам, а жар между ними пульсирует, словно провод под напряжением. Бомгю сначала не отвечает, он лишь тихо и жалостливо скулит. Затем он шепчет: «Нуждаюсь в тебе внутри». — Он выдыхает, поворачивая лицо к Ёнджуну, его глаза остекленели и наполнились влагой. «Пожалуйста, хён, пожалуйста». Член Ёнджуна пульсирует так сильно, что причиняет боль. «Блядь». — Бормочет он, шаря в ящике у кровати. Пальцы натыкаются на бусины, старые чётки, обёртки, прежде чем наконец нащупать смазку. Он даже не стал ждать, чтобы быть осторожным. Просто открыл крышку, чуть не оторвав её, и щедро размазал смазку по всей длине и по скользкой, подёргивающейся дырочке, которую Бомгю подставляет ему как приношение. Младший не боится холода. Он лишь выгибает спину, раскрываясь ещё шире, ноги у него дрожат. Ёнджун гладит себя один раз, другой — ровно настолько, чтобы покрыть свой ствол, затем прижимает покрасневшую головку члена к скользкому отверстию Бомгю и толкается внутрь. Скольжение дается легко, все сопротивление уже устранено с самого начала. Головка погружается с мягким звуком, за которым следует тугое, влажное движение, когда Ёнджун входит все глубже и глубже, пока его бедра не встречаются с ягодицами Бомгю. Растяжение всегда вызывает у него головокружение. Дырочка Бомгю сжимает его так крепко, словно предназначена для того, чтобы удерживать его и только его, словно каждый его дюйм будет проглочен целиком. И этой ночью Ёнджун теряет самообладание. Он вытаскивает его ровно настолько, чтобы его бедра резко повернулись вперед, резко загоняя свой член по самые яйца. Бомгю громко стонет, его тело трясется. Кровать ударяется о стену позади себя с таким отрывистым стуком, что у обоих останавливаются сердца. А затем — громкий хлопок! Где то в конце коридора. Непередаваемый звук двери, распахнутой настежь. Шаги. Быстрые. Приближаются. Сердце Ёнджуна подскакивает к горлу. Он не думает — просто действует. Выскальзывает(едва успевая), переворачивает Бомгю в позу "ложек" и натягивает одеяло на них обоих. Его член всё ещё влажный, дёргается, прижатый к пояснице Бомгю. Смазка и сперма наверняка уже впитывается в простыни, но нет времени. Нет времени скрыть это. Остаётся только зажмурить глаза и надеяться. Дверь со скрипом открывается. Свет падает на кровать. Тело Бомгю мгновенно цепенеет. Его дырочка всё ещё раскрыта, влажная от смазки и предэякулята Ёнджуна, и тот клянётся, что чувствует её — пульсирующую впустую. — Бомгю? — раздается голос менеджера общежития. Добрый. Слишком внимательный. — Ты в порядке? Я услышал шум.... Пауза. Ёнджун знает, что он видит. Два мальчика в одной кровати, под одним одеялом, с переплетенными конечностями и без футболки. Он не смеет пошевелиться, не смеет дышать. — Что вы двое делаете вместе в постели? Подозрение. Определённо. Бомгю кашляет, его голос хрипит. — Кошмар, — бормочет он. — У Хёна был такой. Спросил, может ли он остаться. Только на этот раз. Он говорит это слишком быстро. Слишком шаблонно. Ёнджун уверен, что менеджер не купится на это. Но через мгновение раздаётся тихий вздох. «Ладно», — бормочет он. «Тогда спокойной ночи». Дверь закрывается. Они не двигаются целых три секунды. Затем Ёнджун тихо рычит на ухо Бомгю, срывает одеяло и одним резким толчком снова входит в него. Бомгю вскрикивает, но его заглушают пальцы Ёнджуна, которые находятся у него во рту. Его бедра инстинктивно двигаются назад, снова и снова принимая всю длину, пока Ёнджун задает ритм. — Тебе это понравилось, да? — рычит он, одной рукой схватив Бомгю за талию, а другой скользнув вверх, слегка обхватывает его горло. — Понравилось, что нас чуть поймали. Понравилось, как он смотрел на нас, не зная, что я был внутри тебя. Бомгю вопит, задыхаясь от звука. Его дырочка пульсирует вокруг члена Ёнджуна, с которого капает такая грязная смазка, что Ёнджун стонет. — Ты такой узкий, — задыхаясь, говорит Ёнджун, он трахает его так сильно, что кровать снова начинает скрипеть. — Так чертовски узко для меня. Ты так сжался, когда дверь открылась, ты хотел, чтобы тебя поймали. Ты хочешь, чтобы все знали, кому ты принадлежишь. Бомгю отчаянно кивает, глаза трепещут. — П-пожалуйста, хён, сделай это. Его руки находят руку Ёнджуна и тянет ее обратно к своему горлу. Ёнджун осторожно обхватывает пальцами нежную шею, а большой палец касается острой линии подбородка. Он не сжимает, а просто держит. Этого достаточно. Бомгю содрогается и разрывается на его члене, его дырочка сжимается так сильно, что Ёнджун чуть не теряет сознание. Сперма хлещет из нетронутого члена Бомгю, заливая простыни, его живот и бедро Ёнджуна. Ёнджун стискивает зубы и с глубоким гортанным стоном следует за ним, изливаясь в этот горячий, спазматический жар. Он заставляет себя выйти, хотя тело умоляет остаться внутри. Он смотрит, тяжело дыша, как его сперма, густая, белая и непристойная, вытекает, скользя по внутренней стороне бедер Бомгю. — Блядь, — выдыхает Ёнджун, грудь тяжело вздымается. Он вытирает большой палец и нежно проводит им по дырочке Бомгю, словно благословляя. Бомгю ошеломлённо мычит, губы приоткрыты. Он прижимается к груди Ёнджуна, его рука слабо трепещет у него на бедре. — Спокойной ночи, хён, — шепчет он, уже полусонный. Ёнджун долго не двигается. Наконец он хватает телефон и ставит будильник. Ему придётся проснуться раньше остальных. Постирать простыни. Вытереть пол. Вымыть Бомгю. Одеть его. Скрыть синяки. Это хлопотно. Но оно того стоит. Каждая чертова секунда того стоит, лишь бы удержать его. ---------------- Ёнджун думает, что все могло начаться с одного конкретного разговора. Это произошло во дворе за часовней, где трава всегда казалась зеленее, чем где-либо еще, в том самом месте, куда они тайком убегали с клубничным молоком и шоколадными булочками во время перемены. Ему было шестнадцать, он был раздраженным и праведным, прижимал к груди толстую энциклопедию, словно оружие. Книга была тяжёлой. Он копил деньги на обедах неделями, чтобы купить её на научной ярмарке. Она была скучной, полной теорий, диаграмм и хронологических шкал. — Земле четыре с половиной миллиарда лет, Гю. — Он спорил, и дыхание слегка сбивалось от силы слов, — Эволюция всё объясняет. Есть ископаемые останки, есть радиоуглеродное датирование. Это не просто истории, передаваемые веками. Это имеет смысл. Бог не взмахнул волшебной рукой и не создал свет, людей и змей с голосами. Это глупо. Бомгю лишь моргнул. Мягкий взгляд, непроницаемое выражение. Он сидел на траве, скрестив ноги, и одним пальцем теребил серебрянный крест на шее. — Может быть, — спокойно ответил Бомгю, — Но тебе не кажется, что это немного грустно? Что всё прекрасное в мире произошло лишь от столкновения пыли с пылью? — Он провёл большим пальцем по кресту. — Мне нравится думать, что мы избраны. Что есть причина, по которой у нас есть такие сильные чувства. Что кто-то создал нас с любовью. — Он поднял взгляд и увидел непоколебимость Ёнджуна. — Мне кажется, такая вера заставляет всё вокруг казаться немного более... святым. Ёнджун застыл, открыв рот. В этом ответе не было ничего научного. Никаких голых фактов. Никаких диаграмм. Но он пронзил его насквозь. Его челюсти сжались, пальцы задергались по краям книги, словно он хотел ее бросить, но вместо этого он уронил ее на землю. Логика Бомгю была бессмысленной в том смысле, в котором она вообще имела смысл. Он опустился перед ним на колени и неловко, слишком крепко обнял Бомгю. Его руки обхватили торс мальчика, а нос уткнулся в тёплое пространство между плечом и шеей. Бомгю рассмеялся, уткнувшись в волосы: — Это твой способ сказать, что я победил? — Заткнись, — пробормотал Ёнджун, но его хватка лишь усилилась. Они больше не возвращались к тому спору. В этом не было нужды. Особенно когда Бомгю всякий раз бросал на него этот полузнающий усмешливый взгляд, стоило только в чтениях упомянуть Книгу Бытия, а Ёнджун фыркал, скрещивал руки и беззвучно бросал «прах к праху» через церковную скамью. Но правда была в том, что Бомгю делал Бога осязаемым. Не в грохоте небес, не в молниях или сиянии ликов святых. А в том, как он смотрел на Ёнджуна, думая, что никто не видит. В том, как напевал молитвы себе под нос, поправляя галстук по утрам. В том, как никогда не говорил «я же предупреждал», когда Ёнджун вылетал из исповедальни с пылающим лицом и дрожащими руками. Единственной причиной, по которой Ёнджун выжил в этой школе и не сошёл с ума, был Бомгю. Не мессы, не молитвы на чётках, не обеты чистоты и не бесконечные лекции по писанию. Просто Бомгю, который улыбается, словно он соткан из солнечного света, терпеливый, теплый и раздражающе добрый. Поэтому Ёнджун отплатил ему единственным возможным способом. Прикасаясь к нему с почтением. Почитая каждую его часть, которую священники назвали бы греховной. Шепча «спасибо» в его кожу, целуя его позвоночник. Опустившись на колени не для молитвы, а чтобы взять член Бомгю в рот, его губы приоткрылись в каком-то жесте преданности, а глаза затрепетали в благоговении. Шепча «прости меня, прости меня» в сладкую скользкую ямку его ключиц, пока он входил в него, медленно и глубоко, его руки были нежными, даже когда толчки не были резкими. Оставляя рот мягким и влажным от молитв, которые не принадлежали никакому другому Богу, кроме Бомгю. Он старается, чтобы его благодарность чувствовалась, особенно в тихие моменты после. Когда ноги Бомгю всё ещё дрожат, а его липкая сперма высыхает между ними. Когда Ёнджун нежно вытирает его теплым полотенцем и уговаривает выпить воды, даже когда его собственные конечности дрожат. Он целует грудь Бомгю, словно возлагает подношения на алтарь, поглаживая пальцами крест, который всё ещё висит на ключицах. Он не решается снять его. Ему не нужно. Потому что сейчас Бомгю для него Бог. И Ёнджун молится, трахая его. ---------------- Церковь практически не охранялась, особенно в ночное время. Никаких охранников, никакой сигнализации, даже приличного замка на дверях нет — только хлипкий засов с ключом, лениво спрятанным под цветком в горшке. Смехотворная беспечность, но Ёнджун не собирался жаловаться. Скорее наоборот, это сделало их ночной план слишком простым. К тому времени, как Ёнджун проскользнул внутрь, вход уже был взломан. Бомгю добрался туда первым. Боковая дверь была приоткрыта, слегка покачиваясь на прохладном ветерке, и Ёнджун бесшумно вошёл, сердце колотилось. Он ожидал что в помещении будет кромешная тьма, но вместо этого все святилище было залито бледным, священным светом. Полная луна сияла сквозь замысловатые витражи, рассеивая осколки цветного света по рядам пустых скамей и отбрасывая мягкое благоговейное сияние на одинокую фигуру, стоящую у алтаря. Бомгю. У Ёнджуна перехватило дыхание при виде него. Бомгю стоял там, словно запретное видение, неземной и ошеломляюще прекрасный. На нем было короткое платье цвета слоновой кости, доходившее до середины бедра, с тонким кружевом по подолу, слегка развевающимся при каждом его движении. Его крест, обычно скромно спрятанный под рубашкой, теперь соблазнительно лежал на его худой груди, а тонкая цепочка улавливала и преломляла лунный свет при каждом легком движении его стройного тела. Первые шаги Ёнджуна были осторожными, он шёл по центральному проходу. Но когда Бомгю обернулся — глаза его были широко раскрыты и застенчивы, губы слегка приоткрыты — Ёнджун отбросил все попытки изобразить деликатность. Его ноги сами собой ускорились, и он уже почти бежал к нему. Мягкий и дрожащий голос Бомгю разнесся по огромному пространству. — Тебе нравится, хён-а? Боже, сколько волнения было в его тоне, как будто он не знал, что для Ёнджуна он — весь его гребаный мир. Как будто он не знал, что Ёнджун отдаст свою жизнь, чтобы увидеть его улыбку. Что он спалил бы всю эту церковь дотла, если бы Бомгю попросил. Ёнджун не ответил словами. Он и себе не доверял. Вместо этого он рванул вперёд, схватил Бомгю за талию и без усилий поднял его, сплетя губы в единое целое. Бомгю издал сладкий, отчаянный звук, который Ёнджун быстро проглотил. Их губы сплелись в идеальном слиянии. Этот грызущий, лихорадочный зуд под кожей Ёнджуна наконец начал утихать и сменился горячим, головокружительным порывом прикосновения к Бомгю. Он прижал их тела близко друг к другу и тихо застонал, когда сквозь тонкую ткань платья почувствовал, насколько Бомгю горяч. Его руки жадно скользнули по заднице Бомгю, сжимая её с такой силой, что младший заёрзал и заскулил ему в рот. Бомгю нетерпеливо дергал за ремень, ногти слегка царапают голую кожу Ёнджуна там, где потертый белый V-образный вырез его одежды задрался. Ёнджун с радостью продолжил бы, горя желанием раздеть их обоих и заняться с ним сексом прямо там, на алтаре, но Бомгю внезапно замер, нежные руки схватили Ёнджуна за запястья, чтобы остановить его. — П-Подожди, — пропыхтел Бомгю, его голос был едва громче шепота. Ёнджун тут же остановился, его грудь тяжело вздымалась, и он ждал, когда Бомгю скажет. Бомгю слегка отстранился, его щеки залились румянцем. — Я хотел... попробовать что-то особенное сегодня вечером. — Он отошел в сторону и улыбнулся. Ёнджун увидел небольшую, знакомую шкатулку, стоящую на алтаре и несоответствующую священным реликвиям. Ёнджун моргнул. Коробка, в которой когда-то хранился крестик Бомгю, служила ему утешением. Сердце опасно ёкнуло. Он поднял ее, и тут же понял, что там ничего нет, и быстро всё понял. Он снова метнулся к Бомгю, опуская взгляд на его зад. — Ты не мог, — выдохнул Ёнджун, его голос вздрогнул. Бомгю нервно и озорно хихикнул: — Я хотел сделать тебе сюрприз. Ёнджун чувствовал, что он сейчас взорвётся на месте. И тут, словно желая окончательно свести его с ума, Бомгю слегка наклонился над алтарем и приподнял подол своего платья, обнажив то, от чего замирало сердце — свою задницу. Обнаженная и блестящая в лунном свете, с крестиком, уютно прижатым между ягодицами. Полированное дерево исчезло в его тугой, подергивающейся дырочке, а крестообразный конец непристойно выглядывал наружу. Ёнджун отступил на полшага, ошеломленный увиденным. — Ты... — Прохрипел он, с трудом восстанавливая дыхание. — Ты, блядь, молился с этой штукой... и теперь она у тебя внутри? У Бомгю перехватило дыхание, но он кивнул, робко оглянувшись через плечо. Его щеки горели, но глаза были наглыми, жадными — Я хотел, чтобы это что-то значило, — прошептал он, — Для тебя. Ёнджун гортанно застонал, звук вырывался из груди. Он едва мог соображать, кровь шумела в ушах. Это кощунственное, захватывающе отвратительное зрелище было самым жарким, что он видел в своей жизни. Его член болезненно напрягся в джинсах, так сильно, что у него закружилась голова. — Ты, блядь, сумасшедший, — хрипло пробормотал Ёнджун, подходя ближе. — Ты хочешь убить меня, не так ли? Ты хочешь чтобы я прямо сейчас умер у твоих гребаных ног? Бомгю затаил дыхание и рассмеялся, но смех перешёл в хныканье, когда Ёнджун грубо схватил его за бёдра. — Ты не умрёшь, пока сперва не трахнешь меня, хён. С крестом. Я знаю, что ты этого хочешь. — Ты слишком хорошо меня знаешь, — прорычал Ёнджун ему в кожу. — Трусики не снимай... Нарядись... И держись за меня крепче. И затем он двинулся, лихорадочно и неистово, схватив Бомгю за бедра и притянув его назад, к своему ноющему бугорку. Алтарь скрипел под пальцами Бомгю, пока Ёнджун задирал его платье выше, обнажая каждый греховный дюйм его тела перед небесами или перед адом, куда Ёнджуна почти наверняка отправится. Ему было все равно. Все, что имело значение, это то, как Бомгю дрожал, стонал и умолял под ним, его стройное маленькое тело было предложено в самом святом месте для самых нечестивых действий. Как и со всеми новыми делами, Ёнджун начинает медленно и осторожно. Он обхватывает пальцами перекладину креста и осторожно тянет, слегка выдвигая его, прежде чем вставить обратно. Дырка Бомгю жадно сжимает дерево, засасывая его с такой легкостью, что член Ёнджуна дергается. — Едва его чувствую, — Бомгю тяжело дышит, на его раскрасневшемся лице играет дразнящая ухмылка. — Это ничто по сравнению с членом хёна. Ёнджун тихонько усмехается, уже зная, что Бомгю преувеличивает, если уж на то пошло, он всё ещё настолько тугой, что Ёнджун чувствует головокружение, просто наблюдая за ним, — Значит, я тебя так хорошо оттрахал, да? — он дразнит, качая крест немного быстрее, наслаждаясь тем, как дырочка Бомгю цепляется за рябь вокруг вторгающегося объекта. — Не будь таким грубым, — Бомгю мило дуется. — Я не грубый, — тихо бормочет Ёнджун, — Ты бы понял, если бы я был груб. Найдя нужный угол, он переместил руку и попал прямиком в простату Бомгю. Его стон заставляет Ёнджуна ухмыльнуться. — Видишь? — снова бормочет он, нарочито проводя концом креста по его простате. Бомгю скулит и извивается, его глаза блестят от слез каждый раз, когда он смотрит на Ёнджуна, он пытается поцеловать его, даже когда его тело разваливается под этим ритмом. Ёнджун задаёт тон, медленно массируя его изнутри. Это не занимает много времени. Бомгю дрожит, его бёдра трепещут, тихие всхлипы перерастают в отчаянные рыдания, когда он достигает кульминации, кончая так сильно, что Ёнджун видит, как влага проступает на передней части его кружевных трусиков. Его дырочка судорожно сжимается вокруг креста, пульсируя и подрагивая, и Ёнджун едва сдерживает порыв вытащить его и сразу же занять его место. Он продолжает его разрабатывать, проталкивая и отталкивая крест вперед и назад, пока все тело Бомгю не начинает пытаться уклониться, маленькие руки слабо бьют по запястью Ёнджуна. Только тогда он смягчается, медленно вытаскивая крест и осторожно устанавливая его на алтарь. Бомгю падает вперёд, цепляясь дрожащими руками за алтарь. Ёнджун цокает языком и подходит ближе, обхватывает щёки Бомгю и поворачивает его к себе, смахивая поцелуями слёзы, стекающие по покрасневшему лицу своего тонсэна. Он покрывает нежными поцелуями челюсть и шею Бомгю, шепча всякую чушь, пока дыхание Бомгю не выровняется. Вид испорченных трусиков Бомгю заставляет его член болезненно пульсировать. Молочная сперма просачивается сквозь нежное кружево, впитываясь в ткань. Трусики, вероятно, уже не подлежат восстановлению, что обидно. Ёнджуну они понравились, но он не может заставить себя беспокоиться, когда Бомгю выглядит таким изуродованным и одновременно идеальным. Но он все же взял себя в руки. Речь шла не о нем. — Хочешь продолжить, детка? — Ёнджун шепчет ему на ухо, — Мы можем остановиться если ты устал. Бомгю рычит ему на кожу, голос приглушённый: — Если ты думаешь, что я уйду из этой гребаной церкви без твоего члена внутри меня, ты спятил. Ёнджун тихо смеётся, прижимая его к себе, пока Бомгю собирается с силами. Его бёдра подрагивают, и Ёнджун не может удержаться от лёгкого прикосновения, отчаянно нуждаясь в лёгком трении. Он ждет, нетерпеливый и томимый, пока Бомгю наконец не вздохнет, — Хорошо, я готов— ах! Прежде чем Бомгю успел закончить, Ёнджун подхватил его и посадил на выступ, не теряя времени, отбросил в сторону испорченные трусики и пристроился сам. Он входит одним долгим, медленным толчком. Жар тела Бомгю жадно затягивает его, сжимаясь так плотно, что Ёнджун вынужден стиснуть зубы, чтобы не потерять контроль и не начать двигаться безудержно. Но он замолкает. Хмурится. Что-то не так. Нет смазки. Ёнджун мог бы трахнуть его насухую, и Бомгю явно не против — он извивается под ним, постанывая, но Ёнджун знает: Бомгю любит, когда мокро. Когда грязно. А той скудной смазки, что осталась после креста, явно недостаточно. — Потерпи, малыш, — говорит Ёнджун, приподнимаясь, чтобы взглянуть в лицо Бомгю, — Мне нужна смазка. — Что? — Бомгю моргает, всё ещё ошеломлённый. — Слишком сухо, — Объясняет Ёнджун, — Не хочу тебе навредить. Бомгю тут же надувает губки, — Мне все равно, просто трахни меня уже. Ёнджун наклоняется, чтобы поцеловать его и заставил замолчать, — Ты любишь, когда мокро. Сделаем все как надо. Он тянется к заднему карману и ругается. Никакой смазки. Бомгю раздражённо выдыхает, ёрзая, — Там масло! В ящике. Давай же, Хён. Ёнджун не теряет времени, распахивает ближайший ящик и хватает первый попавшийся флакон — сосуд с освященным маслом. Он усмехается, оценивая про себя иронию, срывает крышку и выливает золотистую жидкость на свой член и дрожащую дырочку Бомгю. Он не скупится. Выливает весь флакон, размазывая масло по бёдрам и заднице Бомгю, наблюдая, как оно блестит на его коже в лунном свете. Когда он входит снова, всё скользит идеально, горячо и влажно, раздаётся сочный хлюпающий звук, когда он погружается до конца. Где-то на заднем плане что-то падает — стеклянный флакон разбит, но Ёнджун не обращает внимания. Единственное что для него важно, — это Бомгю, теплый, идеальный, затягивающий его глубже. Бомгю обвивает его шею и притягивает к себе, целуя так грязно, что их языки переплетаются, пока Ёнджун медленно входит в него. Его бедра блестят от масла, словно что то божественное, и Ёнджун не может отделаться от мысли, что Бомгю и правда похож на ангела — падшего, прекрасного и полностью принадлежащего ему. Каждый звук, сорвавшийся с губ Бомгю, звучит как молитва. Единственная молитва, в которую верит Ёнджун. И он поклоняется ему всем своим существом. Ёнджун уверен: Бога не существует, потому что если бы он был, ему не пришлось бы каждую неделю стоять на коленях в часовне, молясь мёртвому человеку. Не тогда, когда он видит рай всякий раз, погружаясь в Бомгю, не тогда, когда каждая слеза, скатывающаяся по щекам Бомгю, кажется ему святой водой. По мнению Ёнджуна, Бомгю — единственное, чему стоит поклоняться в этом мире. И сегодня вечером он делает именно это. Ёнджун всегда был осторожен в балансе грубости и нежности с Бомгю. Но сегодня он склоняется в глубоком почтении. Требуя его, лелея его, осыпая поцелуями его шею и грудь, словно Бомгю — его святыня в храме лживого бога. Может быть, дело в сегодняшней ночи, в том, как Бомгю позвал его сюда, чтобы похвастаться его изящным белым платьем. Ни зрителей, ни свидетелей, только пустые скамьи и бледное сияние луны. — Да, да, да, — запинаясь, выдавливает Бомгю, его ресницы трепещут, а руки цепляются за пустоту, в то время как Ёнджун замедляет свои толчки, превращая их в равномерное скрежетание, прижимая опухшую головку своего члена к простате Бомгю. Ёнджун снова начинает трахать его размеренными, сильными толчками, не торопливыми, но мощными, каждый рывок его бедер толкает Бомгю выше. Он царапает зубами соски Бомгю, целует хрупкие линии его ключиц, шепчет ему на ухо грязные вещи, от которых Бомгю дрожит и хнычет. Его член, всё ещё зажатый в порванных кружевных трусиках, дёргался с каждым толчком Ёнджуна. Невозможно сказать, выделяется ли из него свежая смазка или это просто остатки предэякулята, но в любом случае зрелище настолько грязное, что у Ёнджуна закружилась голова. Когда глаза Бомгю начинают стекленеть, это верный знак того, что он близко. Ёнджун позволяет себе слова ещё злее, ещё резче, зная, что это именно то, что нужно Бомгю, чтобы кончить. — Тебе это нравится, — рычит Ёнджун, врезаясь в него бёдрами. Мышцы болят, но это приятное жжение, подстёгивающее его, — Тебе нравится, когда твой хён тебя раздвигает, да? Бомгю рыдает, сломленный и отчаянный: — Да! Да! Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю! — Но ты бы хотел, чтобы мы были настоящими братьями, да?, — с едкой усмешкой шепчет Ёнджун, губами почти касаясь его уха. В тот момент, когда слова достигают его слуха, Бомгю кончает. Его дырочка судорожно сжимается вокруг члена Ёнджуна, он изливается нетронутым прямо в свои трусики, его тело сотрясают судороги, а сам он стонет, совершенно разбитый. Один только вид Бомгю — раскрасневшегося, испорченного, покрытого слезами и по‌том — достаточен, чтобы Ёнджун тоже достиг предела. Он изливается глубоко внутрь Бомгю с грубым стоном, падает на него и прижимается лицом к шее Бомгю, вдыхая его пот, мыло и теплый, мускусный запах дома. Ёнджун не выходит сразу. Он остаётся глубоко внутри, чувствуя, как тело Бомгю дрожит вокруг него, и с удовольствием погружается в тепло, объединяющее их. Это грязная, нежная близость — вот оно, счастье. Бомгю настаивает, что может ходить самостоятельно, и Ёнджун позволяет ему попробовать, в основном ради развлечения — наблюдать, как он спотыкается, словно новорожденный оленёнок. Проходит всего минута, прежде чем Ёнджун без усилий поднимает его и несет до конца пути, не задумываясь, игнорируя боль в руках. В конце концов, думает он, ухмыляясь про себя, именно Бомгю заставил его захотеть стать сильнее. Заставил его захотеть стать тем, на кого Бомгю мог бы положиться без колебаний. Бомгю, кажется, вот-вот потеряет сознание, но разум Ёнджуна острее, чем когда-либо. Сердце бешено колотится, во рту пересыхает от всего, что он хочет сказать. Он показал Бомгю всеми возможными способами, как сильно он его любит, и теперь он хочет сказать ему об этом. Он хочет что-то с этим сделать. Он хочет перестать прятаться и жить так, будто их любовь — это что-то постыдное Он знает, что их никогда не воспримут всерьёз. Никто не увидит в их чувствах настоящую любовь. Люди назовут это отвратительным, греховным, бунтом ради бунта. Их родители сказали бы, что это просто переходный период, посоветовали бы ему найти хорошую девушку и остепениться. Но Ёнджун знает лучше, он всегда знал лучше. И по едва заметным следам, которые он оставил на шее Бомгю, уже виднеющимся из-под его воротника, он уверен, что Бомгю заслуживает любви, которую ему не нужно скрывать. Когда они наконец добираются до общежития, пробираясь туда вопреки комендантскому часу, Ёнджун больше не может сдерживаться. Он хватает Бомгю за руки, разворачивает его к себе, и слова вырываются прежде, чем он успевает что-либо сообразить. — Убеги со мной, — умоляет Ёнджун, его голос искажён до неузнаваемости. Бомгю ошеломлённо моргает, — Хён… ты с ума сошел, — шепчет он, всё ещё пытаясь отдышаться, — Ты же скоро выпустишься. — Вот именно, — рычит Ёнчжун. — Когда я уйду, они разорвут нас на части. Я не позволю этому случиться. Мне плевать, если придётся загубить своё будущее. Я спалю всё дотла, лишь бы остаться с тобой. У Бомгю перехватывает дыхание. Он слабо сжимает в кулаках рубашку Ёнджуна. Всё его тело дрожит, но его глаза — эти прекрасные, полные слёз глаза — неотрывно смотрят на Ёнджуна. — Я тоже этого хочу, — говорит Бомгю дрогнувшим голосом, — Я хочу тебя. Я хочу нас. Я просто… — Хватит прятаться, — отчаянно, отчаянно, отчаянно говорит Ёнджун, — Я хочу держать тебя за руку на улице. Я хочу целовать тебя, когда мне этого захочется. Я хочу, чтобы все знали, что ты мой. Бомгю смеётся прерывистым смехом, вытирая слёзы. — Ты с ума сошёл, — шепчет он, — Я так чертовски сильно тебя люблю. Ёнджун бросается вперед, сталкивая их губы вместе, целуя его так, будто пытается залезть ему под кожу. Бомгю отвечает на поцелуй так же яростно, притягивая его ближе, тихо постанывая ему в губы. Когда они наконец отстраняются друг от друга, Бомгю обхватывает лицо Ёнджуна обеими руками, улыбаясь сквозь слезы. — Мы сначала переедем, — шепчет он, дрожащим голосом. — А потом отправимся куда захочешь. Ёнджун выдыхает, дрожа, и улыбается так широко, что щеки начинают болеть. — С тобой, — говорит он. — Всегда хотел только с тобой. ----------------- Солнце лениво пробивается сквозь полузадернутые жалюзи, когда Ёнджун просыпается. Он не двигается несколько мгновений. Не смеет. Бомгю все ещё крепко спит, свернувшись рядом с ним, губы приоткрыты в тихом вздохе, ресницы дрожат, будто ему что то снится. Его волосы растрёпаны, бедра все ещё липкие от того, что они сделали друг с другом прошлой ночью, а на бледной коже бёдер проступают лёгкие синяки — следы пальцев Ёнджуна, который держал его, прижимал к скамье и трахал медленно, отчаянно, посреди чёртовой церкви. Член Ёнджуна уже напряжён, едва ли не твердый — и все лишь от одного взгляда на Бомгю. От воспоминаний о том, как тот стонал. Как кричал в пустые церковные скамьи, цепляясь за Ёнджуна, будто только он и удерживал его в этом мире. Ёнджун сглатывает — в горле пересохло. Ему бы дать Бомгю отдохнуть. У них скоро занятия. Весь мир ждёт их за этими стенами. Но он не останавливается. Конечно же, не останавливается. Вместо этого он придвигается ближе, нависая над Бомгю, дрожащими пальцами отводя волосы с его лица. Его донсэн — а теперь и любовник, полностью, без остатка — шевелится, морщится, пробуждаясь. — Х-хён?, — бормочет он хриплым, перетраханным голосом, — Который час?... Ёнджун наклоняется, целует уголок его расслабленных губ, — Неважно. Бомгю затуманенно смотрит на него. И улыбается. Медленно, сладко, с доверием. Такая улыбка, от которой у Ёнджуна перехватывает дыхание. — Опять? — Слабо поддразнивает Бомгю, пытаясь казаться дерзким, но тут же проваливается, когда его ноги сами раздвигаются, обхватывая бёдра Ёнджуна. Его тело предает его, предает их обоих, прежде чем мозг успевает сообразить. — Не стоит предлагать, если не готов платить по счетам, Гю-я, — Ёнджун низко рычит. Единственный ответ Бомгю — дрожь и сломанный стон, когда Ёнджун прижимается к нему, их члены трутся друг о друга, трение резкое и идеальное. Они не вылазят из постели. Даже не пытаются. На этот раз все яростнее. Беспорядочнее, лихорадочнее, с зубами, ногтями и прерывистыми, задыхающимися вздохами. Ёнджун переворачивает Бомгю на живот, кусает вдоль позвоночника, сжимает его упругие ягодицы, пока тот не начнет стонать в подушку. Он даже не готовит его как следует, просто сплёвывает в ладонь, проводит по своему члену и входит в Бомгю, будто имеет на это право. Бомгю принимает его, как шлюха. Принимает и подставляет себя под его член, будто не может вынести пустоты внутри. — Т-так хорошо меня заполняешь, — рыдает Бомгю, вцепившись в простыню. — Ты создан для меня, — тяжело дыша, говорит Ёнджун в его плечо. — Создан для меня, слышишь? Бомгю судорожно кивает, слёзы снова текут по его щекам, он прекрасен, развратен и так чертовски идеален. Ёнджун трахает его медленно и глубоко, специально жестко вращает бедрами, чтобы услышать, как дыхание Бомгю сбивается, чтобы почувствовать, как его дырочка судорожно сжимается вокруг него. В какой-то момент Бомгю кончает снова, без рук, сдавленно вскрикивая, его ноги полностью обмякают. Ёнджун даже не даёт ему прийти в себя. Он переворачивает Бомгю на спину, поднимает его колени к груди и входит одним резким толчком, выбивая воздух из них обоих. — Хён, черт, хён, пожалуйста, — Бормочет Бомгю, голос срывается, глаза дикие. Ёнджун даже не слышит его как следует из-за гула крови в ушах, из-за влажных шлепков их тел, из-за бешеного ритма «мой, мой, мой, мой». Он снова сжимает измученный член Бомгю, дрочит в такт своим толчкам, намеренно выжимая из него каждую каплю, чтобы оставить его дрожащим, разбитым и прекрасным. Они трахаются, пока Бомгю не начинает плакать по настоящему, пока все его тело не дрожит от перевозбуждения, пока Ёнджун не кончает в него снова с низким, животным стоном. Даже тогда он не выходит. Он остаётся внутри, прижимаясь к шее Бомгю, чувствуя, как его сперма вытекает и размазывается между их телами. Они едва успевают перевернуться на бок, прежде чем начинают снова. На этот раз медленно, мучительно, отчаянно. Поцелуи, прижатые к мокрым щекам, и шепот обещаний, и прерывистые признания между каждым движением. «Люблю тебя» «Ты мне нужен» «Никогда тебя не отпущу» «Мой, только мой» Они трахаются все утро. Весь обед. Всю ленивую жару дня. Даже в душе, где их почти поймали. В ванной жарко, пар висит густо, когда Ёнджун затаскивает Бомгю под струи воды. Их кожа скользкая от воды, но ещё более скользкая от прикосновений друг друга. Звук воды заглушается их тяжёлым, прерывистым дыханием. Ёнджун прижимает Бомгю спиной к кафельной стене, прохлада плитки резко контрастирует с его горячей кожей, и целует его жёстко, язык проникает внутрь, будто это единственное, что имеет значение. Они не могут остановиться. Руки Бомгю всюду — он трогает Ёнджуна, тянет его ближе, отчаянно жаждет большего. Их тела уже покрыты по‌том, водой, следами прошлых разов. Это беспорядок. Прекрасный, грязный беспорядок, который создавался днями, и ни один из них не собирается останавливаться. — Хён, — задыхается Бомгю, пальцы скользят, пытаясь снова обхватить член Ёнджуна, — Мне нужен ты... пожалуйста, не.. Дверь скрипит. Слишком близко. Кто-то снаружи. Оба замирают. Из коридора доносится голос, приглушённые шаги прямо за дверью. Глаза Ёнджуна расширяются, пульс учащается, он хватает Бомгю за запястье, отрывая его руку от своего члена. Внезапно паника будоражит его, и сознание пустеет от адреналина — их почти поймали. Бомгю, широко раскрытыми глазами и раскрасневшийся, ёрзает в его объятиях. — Хён, — сдавленно шепчет Бомгю, но его голос предательски дрожит, тело все ещё дрожит от желания. — Тише, — шипит Ёнджун, притягивая его ближе, снова целуя, жёстче, будто метя его, заявляя права даже под угрозой разоблачения. Его руки блуждают, слишком безрассудные, слишком голодные, чтобы думать о риске. Шаги за дверью затихают, напряжение спадает, но это только подстёгивает их. Бомгю стонет в его губы, — Хён, пожалуйста.., — Он дрожит, бёдра инстинктивно тянутся к нему, ненасытный голод все ещё пылает внутри. Ёнджун чувствует это — их тела дрожат, будто сама мысль остановиться сводит их с ума. Он хватает Бомгю за талию, легко поднимает, вода разбрызгивается, когда он прижимает его к стене душевой. Ноги Бомгю рефлекторно обвивают его талию, и Ёнджун больше не может ждать. Его руки повсюду, на гладкой коже Бомгю, притягивают ближе, их тела трутся друг о друга. То, как Бомгю реагирует чертовски идеально. Ненасытно, жадно, губы приоткрываются с каждым поцелуем, пальцы впиваются в плечи Ёнджуна. — Хён... о Боже.., — Голос Бомгю едва слышен, но этого достаточно чтобы мозг Ёнджуна загорелся. Страх быть пойманными только усиливает их отчаяние. Мысль, что кто-то может войти, увидеть их, заставляет сходить с ума. Они безрассудны, торопливы, каждое прикосновение приближает их к краю. Ёнджун раздвигает бёдра Бомгю и снова входит в него одним резким движением. Бомгю вскрикивает, голова запрокидывается, рот открывается в беззвучном крике, а губы Ёнджуна тут же прижимаются к нему, заглушая каждый стон. Они трахаются с дикой яростью, всё, что сдерживали с самого начала, всё, что копилось с первой минуты, когда не смогли удержаться, теперь вырывается наружу. Глаза Бомгю широко раскрыты, губы приоткрыты, он красный, руки цепляются за плечи Ёнджуна. — Ёнджун, черт, пожалуйста, — Его тело вздрагивает с каждым толчком, слова отчаянные. Ёнджуну все равно. Он потерян, Полностью поглощён ощущениями тела Бомгю, тем, как оно сжимается вокруг него, тихим ужасом быть пойманными — и азартом от этого. За дверью снова звук. Стук. Волосы на затылке Ёнджуна встают дыбом. Кто-то идёт. Чёрт. Бомгю тяжело дышит под ним, слишком увлечённый, чтобы думать о чем-то, кроме Ёнджуна внутри себя. — Хён, — задыхается Бомгю, — Они сейчас, о Боже.. Ёнджун сжимает его, ладонь прикрывает рот Бомгю, заглушая его, как раз когда стук повторяется, громче, настойчивее. Но они не останавливаются. Мысль, что их поймают, что кто-то услышит, только распаляет их. Сердце Ёнджуна бешено колотится, адреналин и похоть смешиваются в опьяняющий коктейль. Он входит в Бомгю жёстче, прижимая к стене с каждым толчком. Глаза Бомгю закатываются, дыхание учащенное, поверхностное, он пытается подавить стоны. Ёнджун усмехается, целует его жёстче, заглушая каждый звук. И затем, когда стук прекращается, когда шаги затихают, Бомгю кончает, дрожа в его руках. Он кончает с судорожным стоном, и вид его — разбитого, покрасневшего, покрытого потом и водой — сводит Ёнджуна с ума, он кончает следом с диким рыком. Оба тяжело дышат, сердца бешено стучат, но они не могут остановиться. Ещё нет. Бомгю смеётся, его грудь вздымается, — Хён... Мы сумасшедшие. Ёнджун усмехается, целует его в висок, — Сумасшедший для тебя, — бормочет он. Воздух становиться горячим и липким вокруг них, простыни спутаны, пропитаны потом, слюной, спермой. Ёнджуну все равно. Бомгю все равно. Мир может рухнуть вокруг, а они не остановятся. Даже не заметят. Всё, что существует — эта кровать, эти руки, эта лихорадочная, бесконечная жажда друг друга. Будто они пытаются залезть под кожуя разрушить каждую преграду между ними. И когда снова наступает ночь, когда голос Бомгю уже разбит, когда бёдра Ёнджуна дрожат от усталости, они все ещё сплетены. Все ещё движутся, медленно, сладко, будто они не знают как остановиться. Как будто они не хотят. Не сейчас. Никогда.