Зацветшие письма

Весеннее петербургское солнце освещало холодную землю. Уже был конец апреля, но почва так и не успела прогреться после холодной зимы. Да и лучи редко выглядывали из под серых привычных облаков. Они не согревали, ведь холодный ветер обволакивал город, заставляя прохожих сильнее кутаться в плащи или накидки. Окно резко хлопнуло после очередного порыва, заставляя высокую фигуру вздрогнуть. Будучи погруженным в работу, он и не заметил, как в кабинете стало холоднее, чем около часа назад, когда в помещении было душно, а солнце на открытом небе так и манило приоткрыть форточку. Сейчас же холод пробирался к коже сквозь ткань мундира. Николай поднял голову к окну, которое прервало его работу, и поднялся, чтобы его закрыть. Свежесть свежестью, но отвлекаться от обязанностей было очень нежелательно. Особенно императору. Он подошел к нему. Шаги были твердыми, хоть и спокойными. Будто даже в таком обыденном действии он все еще контролировал каждый уголок империи. Но император так и остался у окна, не спеша вернуться к работе. Погода снова поменялась — обычный случай для Петербурга. Взгляд цеплялся за белые точки, медленно падающие с неба. Снег. Он кружился и падал на Дворцовую площадь, Адмиралтейство. А Николай не мог оторвать от него взгляд, как и некоторые горожане на улице. Все же такого снегопада давно не помнят здешние места, особенно после бесснежной зимы. Но Николай застыл не из-за редкости события — оно не стоило его рабочего времени. Его заглотили воспоминания. Все было давно, а все равно никак не могло забыться. Все дни, когда он стоял в этом кабинете и смотрел на падающий снег, запомнились ему на всю жизнь. Их было мало, но кажде оставило особый отпечаток на душе. Все началось еще 14 декабря 1825. Первый день его правления и до сих пор, спустя почти 20 лет, самый кровавый. Тогда накануне еще цесаревич Николай стоял здесь в ожидании восстания. Спать не удавалось, тревожные мысли не могли его отпустить. Возможная смерть себя и близких пугала. А снег не знал и падал. Падал и весь следующий день, когда на площади было кровавое мессиво. Словно пытался укрыть огромное количество трупов, в том числе даже невиновных. Событие пугало всех, в том числе и нового императора, который выжил только благодаря чужой неорганизованности и, возможно, удаче. Позже было расследование, допросы, страх общества, суды, казнь, ссылки... Казалось ничего хорошего дальше и быть не может. Словно эта кровавая полоса никогда не сменит свой цвет. Хотя все шло неплохо после окончания расследования, осадок никуда не делся и среди горожан, и в голове императора. Но скоро все изменилось. Возвращение в Петербург всеизвестного поэта Александра Пушкина. Сам Николай его помиловал. Может это и было одной из его ошибок? Он часто думал, что было бы если Пушкин так и остался в своем Михайловском. Они бы не встретились, не сблизились. Было бы не так больно. Хотя кто знает эту судьбу. Их уже пытались развести, когда юных Николая с Михаилом не отправили в Царскосельский лицей по воле матери. Может эта встреча была предначертана им судьбой еще до рождения? Снег летал за окном. Такой нежный, легкий. Словно заглаживал болезненные углы в мыслях. Он напоминал только о первых годах Пушкина в городе. Как он дерзил, осекался, отправлял совершенно нецензурные произведения. Сперва только неприязнь к власти. Конечно, мало что из этого было опубликовано, хотя Бенкендорф, по просьбе императора, оценивал их не по всей строгости. Потом к ним добавились вульгарные стихи, посвященные лично Николаю, которые чудом не попали Александру Христофоровичу. После этого он вручную отбирал произведения на издательство и личные. Они были полны похабщины и абсолютно неприличны по отношению к самому императору. Сперва тайные письма были под призмой высмеивания, что он игнорировал, но после... После они стали серьезными любовными письмами, в которых Александр осторожничал скорее как к потенциальному партнеру, чем к императору. Но Николай почему-то хранил все письма у себя, а на спросить, обсудить, сделать строжайший выговор не хватало времени. Николай наконец отвернулся от окна, но не ради работы. Мысли уже были далеко не о ней. Ноги сами дошли до большого стола, руки открыли второй с низу ящик. Множество листов с чуть пожелтевшей бумагой находились в нем. Николай аккуратно достал все и сел прямо на пол с легкой улыбкой на лице. Совсем не по-императорки. Саше бы понравилось. Глаза пробегались по этим письмам, пока Николай иногда посмеивался с особенно вычурных оборотов, от которых невероятно злился ранее. Злился от такой наглости поэта. Как такое вообще можно было отправить императору?! Они часто встречались на баллах или в кабинете Николая, когда обсуждали цензуру других его произведений, но никогда не обсуждали эти тайные письма. Постепенно они даже сблизились, стали больше разговаривать наедине во время обыденных встреч. Николай не заметил, как перестал злиться на это своеобразное искусство, как начал иногда перечитывать, как не хотел, чтобы это прекратилось. Сам Пушкин чем-то притягивал к себе, кроме выдающегося таланта. Николай тогда хотел чаще видеться, больше общаться, быть ближе... Все произошло так плавно и быстро одновременно, что Николай не успел опомниться, как Пушкин стал настолько близко, что в один день после вопроса сквозь дерзкую ухмылку «Николай Палыч, Вы ни разу не прокомментировали мои особые письма. Вам не нравится?» случился их первый поцелуй, больше похожий на попытку сьесть друг друга. Оба наконец-то не сдерживались, только трогали, прикасались, сжимали друг друга. После этого какие-то не особо важные бумаги пропали с императорского стола, другие были помяты, разбросанны. Дальше было не остановиться. Снежный ком уже несся по резкому склону. И вот они проводят время вместе чаще, чем с женами, находятся рядом на баллах — не танцуют, хоть и хотелось. Даже больше вольных стихов было опубликовано Александром, которые до этого не прошли цензуру. Страсть переплеталась с нежной любовью, что ускоряло процесс. Поцелуи, и не только, в покоях, в гостевых комнатах, в переулках на набережной, простые прогулки на ней же, личные письма —не всегда стихи, — быстрые переглядки на общих встречах... Все это стало частью Николаевской рутины, отлично вписывалось в его плотный график. Будто так и должно было быть. Казалось, что все прекрасно. Даже работать было легче, а декабристы вспоминались только при редких попытках Александра вернуть друга из Сибири. Бам! Снежный ком разбился с грохотом об окно. Это дети выбежали на улицу поиграть в снежки, пока снег не растаял. Вот кто-то промахнулся, запустив один в окно императорского кабинета. Виновники тут же сбежали, а за ними раздавались редкие смешки. Николай едва усмехнулся с детских забав. Это вырвало его из мыслей настольгии, заставило снова смотреть на погоду за окном. Уже намечалась метель. Не такая, какая бывает в феврале, но снега выпадет немало. Прямо как в тот день. Николай вздохнул, поник. Его взгляд стал пустым. Воспоминания, которые он старался избегать, снова поглотили его, больно врезаясь в стенки сердца. Руки нащупали сложенный лист — самый новый среди всех, но самый дальний. Николай так старался избегать его, но получаллсь плохо. Он чаще остальных оказывалось в его руках. Буквы расплывались перед глазами, будто сам организм сопротивлялся прочтению, но эти строчки были выучены наизусть. «Сегодня целый день идёт снег Он падает тихо кружась Ты помнишь, тогда тоже всё было засыпано снегом Это был снег нашей встречи Он лежал перед нами белый-белый, как чистый лист бумаги И мне казалось что мы напишем на этом листе повесть нашей любви» Перед глазами тут же встал образ Саши. Тот агрессивно и вспыльчиво вызвал на очередную дуэль Геккерна, но после почему-то спустя время написал письмо Николаю. Это был не стих, просто строчки без рифмы и ритма. Все еще присутствовали привычные сравнения и метафоры. Пугал смысл, просачивающийся сквозь простые слова. Будто Пушкин прощался. Будто ощущал что-то плохое. Будто знал, что погибнет. Чертов пророк. Следующий день стал днем дуэли. Последней в жизни Пушкина. Николай снова весь день простоял напротив этого окна. Снова снег. Метель. Найти было невозможно, хоть их искало множество солдат. Николай лично не мог помочь поискам — не позволял статус. Хотя с каждой минутой хотелось игнорировать его и бежать, искать по всем лесам и улицам округа. Лицо тогда не выражало ничего, тело стояло неподвижно. Все скрывало его больно скребящие внутри волнение и страх. Только дыхание иногда вздрагивало от особенно страшных мыслей. Когда появилась новость, что поэта нашли сильно раненым, остальное прошло как в тумане. Николай не мог найти себе место. Пытался погрузиться в работу — не вышло. Мысли не покидала кучерявая голова, возможность смерти. Он позволял его жене провести с Пушкиным это время, так и не решаясь навестить. Не статусно. Да Николай хотел уже порвать эту Андреевскую ленту на своем мундире и быть человеком. Но не мог. Не мог предать Россию ради кого-то. Пушкин погиб через двое суток в окружении жены и врачей. Николай так и не попрощался с ним. Снова отложил, а в итоге получил только короткое письмо, найденное в комнате погибшего. В этот день разбилось два сердца, хотя остановилось только одно. «А снег лежит как и тогда белый-белый, как чистый лист бумаги И я хочу чтоб мы вновь брели по огромному городу вдвоём И чтоб этот волшебный снег не стал бы снегом нашей разлуки А. С. Пушкин 26 января 1837»