ILY

      — Первый раз в первый класс! — гудела в голове противная, приободряющая фразочка. — Первый раз в первый класс.       Первый, чтоб его, раз, в первый, мать вашу, класс.       Погода за окном стояла пасмурная, сырая и такая хмурая, что настроение само невольно скатывалось куда-то под плинтус. Противная морось за окном сквозила тоской, осенью и безнадёгой. Самое то, как для сентября.       «Первый раз в первый класс!» — как обнадеживающе шутил в его сторону весь педагогический, женский коллектив. Раз, конечно, действительно первый, а вот класс, увы, нет.       Ну какого, спрашивается, ляда под Женино бдительное, нервно-тревожно-паническое «правление» были отведены не начальные классы? Ну хотя бы пятиклассники, которых нет-нет да удержать в узде он бы сумел. Как минимум, Жене хотелось в это верить. Но разумеется, желающих вести литературу пятым классам был вагон и маленькая тележка, а ему — ещё вчера же студенту — конечно благородно отдали старшие классы.       И совершенно ничего, что это скорее не классы, а натуральный сброд пубертатных, пассивно агрессивных — а иногда и агрессивно агрессивных — бандитов-недолеток.       Ещё даже недели от торжественного начала года не прошло, а Женька уже поседел, похудел, потому что от нервов кусок в рот не лез, а вместо кофе на обеде стал регулярно пить валерьянку. Ещё неделя в таком же духе и он натурально свихнется.       Благо, на сегодня уроки закончились, а впереди ждал выходной, и, кажется, можно было даже выдохнуть.       Женя откинулся в скрипучем кресле на колёсиках, до хруста в седьмом позвонке откинул голову и, запустив пальцы в тёмные, кудрявые волосы протяжно замычал:       — Чёрт бы вас всех побрал.       «Вас всех», значило буквально всех.       И отца, в первую очередь отца, и мать. И учителей этих, которые Женьку за человека не считали, гоняли по всей школе с поручениями как в компьютерных квестах: «Канал нужно завалить камнем. Камень я не дам!». Всю неделю Женька только и слышал, что: «Юльев сделает то, Юльев сделает это, Юльев пятое-десятое, Юльев подменит, поднимет и поднесёт!»       Ага, щас! Уже десять раз! А Юльев, между прочим, только и успевал, что думать о том, когда же это всё закончится наконец-то.       А никогда, видимо.       Потому что, стоило Жене подумать, только допустить мысль о том, что можно собираться потихоньку домой уже, с грохотом из коридора, эта идея разбилась на тысячи осколков. Ну что опять?!       Женька дёрнулся на стуле так, что аж чуть не свалился. Подскочил и, вместе с быстро нарастающим в коридоре шумом, поспешил вылететь из класса. Дверь он чуть ли с корнями не выдрал, вываливаясь в коридор, как пробка из бутылки. Шестой урок только-только закончился, а потому в коридоре ещё толпились ученики, собиравшиеся кто на кружок, кто по домам.       Женька растолкал гурьбу восьмого «А» класса, как он успел запомнить, и поспешил в сторону лестничной площадки, где краем глаза заметил толпу зевак. Воодушевлённый рокот стада детей подсказывал, что причиной шумихи явно стала нешуточная такая драка.       У Жени внутри аж всё похолодело, он ринулся разгонять скоп школьников, что бы остановить это безобразие. Ну и народу же тут столпилось, словно половина школы.       — А ну разошлись! — крикнул он севшим голосом, пытаясь разглядеть виновников.       Что? Где? Кто?       Хотя кто он мельком услышал, различив в гаме, надсадный ор химички, которая тоже, заслышав шум, вылетела из соседнего кабинета. Нина Павловна подлетела к Женьку сбоку, бесцеремонно оттащила за шиворот стоявшего перед ней мальчишку и, что было дури, заорала:       — Аненков! Аненков, немедленно прекратите! Слышите меня?!       Крик химички утонул в шуме перемены и детского, восторженного скандирования:       — Драка! Драка! Драка!       Зоопарк, ей Богу.       За оградой детских спин увешанных разноцветными рюкзаками и брюликами, Женя разглядел, наконец, первоисточник шумихи. Заметил сперва опрокинутую тележку уборщика, которая, грустно покручивая колёсиком, валялась в центре площадки, затем — лужу грязной воды, растекавшейся по только что вымытому кафелю рядом с красным, пластиковым ведром, и только потом его взгляд упёрся в двух сцепившихся у стенки парней.       У Женьки от нервяка в глазах потемнело. Давление било в висках на все двести, а сердце… Боже, если оно всё ещё билось, то это просто чудо, потому что ну рехнуться же можно.       Он, не помня себя от ужаса, под фоновые крики учителей и визгливые вопли школяров, растолкал последних и вылетел на лестничную площадку. Та, окружённая голодными до зрелища зрителями, стала больше походить на арену или натуральную клетку.       Костяшки аж побелели — вот до какой силы он вцепился в ворот парня, который прижимал второго к полу. Женька рванул того на себя, заставляя подскочить на ноги и уняться.       Парнишка, которого он схватил, до этой секунды бил лицо второго школьника, что тут же судорожно подорвался на ноги и свистящие дышал через рот. Его разбитый нос и заплывший фингалом глаз светились красным, и Жене стало до дурного тошно от этого зрелища.       Он с трудом подавил рвотный позыв и сдержал серьёзное, строгое выражение лица, хотя на деле тряслись коленки.       Избитый мальчишка, наплевав на учителя рядом — или он даже не понял, что это учитель — по новой было налетел на соперника, которого за шиворот всё ещё держал Юльев, но Нина Павловна подскочила очень кстати. Она потянула пацана за ухо и с бешеным лаем потребовала немедленно угомониться. Тот запротестовал ей на перебой, с матом и воплями, что он тут ни причём и не виноват, оправдывался, орал, голосил, а вместе с ним орала и Нина, красная от злобы, как рак.       А Женя бледный, как мел, стоял на ватных ногах, слушая это всё и просто молился, что бы всё скорее закончилось. Он ошалело вперил глаза, по пять копеек, в парнишку, который спокойно и невозмутимо стоял рядом с ним и даже вырваться из хватки не пытался. Повис, как котёнок, которого за шкирку взяли, и даже не пискнул. Он посмотрел на Женю в ответ, со скучающим и слегка отрешённым выражением лица.       Лицо, к слову, у него было почти целым. Женька заметил только небольшую ссадину на левой скуле и сбитые костяшки, а во всём остальном белокурый мальчишка не шёл ни в какое сравнение со своим обидчиком.       Смотрел, абсолютно немигающим взглядом таких проницательных, тёмных глаз, что аж внутри что-то зашевелилось.       Толпа поредела, часть зевак рассосалась и через секунду к ним подлетела замдиректор — высокая и тощая, как жердь Светлана Викторовна.       — Аненков! — рыкнула громогласно она, с ходу обращаясь к парнишке, рядом с Женей. — Ты что, окончательно рехнулся?!       Вот прям так, с порога! Даже не к двум драчунам сразу, а напрямик к Аненкову.       Женщина подлетела вплотную, шумно пыхтя через нос, словно бык на корриде, и на своих каблуках была чуть ли не выше Жени. А уж выше Аненкова — подавно. Она без лишних разглагольств вцепилась парнишке в предплечье и дёрнула того на себя, вырывая из хватки Жени.       — Быстро к директору, — только и прошипела она, даже не глядя на пацана, и повела прочь.       Аненков, впрочем, тоже на неё не смотрел. Он продолжал глядеть на Женьку через плечо, быстро удаляясь вслед за Светкой. И Женька, повинуясь какому-то внутреннему требованию, смотрел в ответ, не решаясь оторвать взгляда, пока оба не скрылись за поворотом.       — Евгений Евгениевич! Евгеньевич! — требовательно позвала Нина Павловна. — Что столбом встали?!       Женьку как из транса вывело. Он заозирался, но, как только пересекся с женщиной, тащившей за собой второго бедокура, взглядами, как-то виновато стушевался.       Нина Павловна фыркнула и процокала мимо, волоча за ухо негодующего шкета.       Ну и что это было?       Табличка над сто первым кабинетом, тонкими, красными буквами на жёлтом фоне гласила: «Юльев Евгений Евгеньевич».       Красиво, важно, официально, но что самое главное — напрочь, зараза, не соответствует Жене. Не нравился ему ни красный шрифт, ни этот жёлтый фон, ни как в целом выглядело его ФИО, точь-в-точь как у отца. Но ничего тут не попишешь, дарёному коню в зубы…       В свой кабинет он вернулся на негнущихся ногах. В руках ощущалось неприятное покалывание, а сердце бешено стучало в рёбра, грозя вот-вот их выбить.       Женя тихо опустился в своё кресло на колёсиках, подъехал к столу, где лежали учебник, книга по теме и тетради, и упёрся стеклянным взглядом в противоположную стенку.       Нет, всё-таки неприятное покалывание ощущалось конкретно в левой руке, которой он сгрёб бедокура за шиворот. Кажется, он её перенапряг.       Аненков. Аненков. Аненков.       Взгляд упал на стол, уставился на учебник, книгу по теме и тетради. Под всем этим бесспорно «важным» добром лежали, припечатанные к столу прозрачной клеёнкой, чтобы не потерялись, списки классов, программы на семестр, темы, планы и прочее «важное».       Женя аккуратно, не нарушая золотой последовательности: учебник, книга и тетради, отодвинул всё на край, чтобы иметь возможность как следует рассмотреть списки классов.       Аненков. Аненков. Аненков.       Женька попытался прикинуть, на сколько лет тянул пацан. Он был на порядок ниже самого Жени, выглядел щуплым, даже можно сказать костлявым и каким-то болезненно бледным. И тем не менее, это не помешало ему избить человека, явно не его весовой категории. Удивительно.       Решив, что над возрастом гадать бессмысленно, Женя просто стал методично бегать взглядом по началам списков каждого класса, начиная с девятого. Нет, всё-таки с восьмого.       Хотя просчитался! Спустя минуту, Женя дошёл до 11-го «Б» класса, где во главе угла значился: Аненков Клем Олегович.       Аненков. Аненков. Анен-…       Стук в дверь прервал эти смутные, не понятно о чём размышления. Женя встрепенулся, на секунду тупо уставился на дверь, но быстро опомнившись, торопливо ответил:       — А, да-да, входите.       — Юльев, — позвала, показавшаяся в дверном проёме химичка, мрачнее тучи. — Вас Наталья Петровна зовёт. На счёт драки.       — А! Да-да, иду-иду, сейчас.       Он подскочил на месте, явно не ожидая, что его привлекут, как свидетеля и снова мельком глянул на список 11-го «Б». Клем.       Хотя школьником Женька уже давно не был, а даже когда и был, в кабинет директора его никогда не вызывали, сейчас, стоя под дверью, он всё равно ощутил неприятную тревожность.       Наталья Петровна и так внушала авторитетный ужас ему одним своим присутствием, хотя выглядела совершенно невзрачно — низенькая, пухленька, очкастая. Но, как говорят, «в тихом омуте — черти водятся».       Женя глубоко вдохнул, выдохнул, мысленно досчитал до трёх и… Не собравшись, снова вдохнул и выдохнул.       Он коротко постучал и дал себе ещё две лишние секунды, чтобы перевести дух. Этот рабочий день его уже доконал. Эта школа в целом уже его доконала.       Женя не дождался ответа, а потому тихо открыл дверь и, заглянув в проём, неуверенно позвал:       — Вы звали, Наталья Петровна?       Ну ёлы-палы, ну как ребёнок себя ведешь, Жень, соберись. Взрослый мужчина, в конце концов.       Но «взрослый мужчина» почувствовал себя ещё более не комфортно, под устремлёнными на него тремя парами глаз. Наталья сидела на своём месте, напротив двери, аки царевна на троне. Сбоку от неё стояла зам, а спинами к нему сидели драчуны. Побитый мальчишка, чьего имени Женя не знал, извернулся на стуле и довольно оскалился, завидев, как учитель проходит внутрь. Один только Аненков в этом кабинете на него даже мельком не зыркнул, чему, наверное, Женька был рад.       — Звала, Евгениевич, — запоздало ответила директор, глядя на него поверх очков. Она звучала устало, раздражённо и ей этот рабочий день явно надоел ни чуть не меньше. — Рассудите нам, Евгениевич, этих оболтусов. Сил уже никаких нет.       Она строго глянула на парней перед ней, и снова подняла глаза на Женю.       Тот нахмурился, оглядывая затылки школьников, и вопросительно изогнул бровь.       — А что мне рассудить-то, Наталь Петровна?       Директор чересчур тяжело вздохнула, за душки приподняла очки и, для большего эффекта, потёрла переносицу, жмурясь и бормоча неразборчиво под нос:       «Не, ну ты, Юльев, совсем дурачок или прикидываешься только?»       Она поспешила, чтобы этот цирк скорее сворачивать, нетерпеливо объяснить:       — Егор говорит, что драку первым начал Клем. А Клем — что Егор. Вы были первее всех там. Кто драку начал-то?       От такого вопроса Женя даже опешил. Даже не от самого вопроса, а от такой себе «железной логики». И это значило «рассудить»? Он в поисках поддержки поднял глаза на Светлану, но той, по всей видимости, было глубоко всё равно, кто виноват в самом деле. Она даже не посмотрела на него.       — Я… по правде говоря… — Женя начал говорить, но голос хрипнул и он запнулся. Прокашлявшись, расправив плечи и поправив очки, начал снова, уже более твёрдо и громко: — Я не видел, кто начал первым, Наталья Петровна. Я пришёл только на минуту раньше Нин Павловны.       — И что Вы видели? — с видом судьи, уточнила Петровна.       Женя снова запнулся, покосился на светлый затылок Аненкова, который, кажется, блин, задремал, и скомкано ответил:       — Ну, драку.       Егор, сидевший до этого молча, подскочил на месте и, развернувшись к Жене, вспылил:       — Ты же видел, что это он меня бил! Что ты врёшь всё, это он — неадекват этот! Я тут ни причём!       — Егор сядь! — одёрнула пацана Светлана. — Ты как со старшими разговариваешь?! Совсем уважения нет?       — Тоже мне старший! Пусть правду говорит, старший, блин! Этот ненормальный на людей бросается, как с цепи сорвался! — заголосил Егор, толкая Клема в плечо.       Аненков словно из транса вышел — дёрнулся, зло зыркнул на Егора, нахмурился так, что лоб покрыла сеточка морщин и вскинул красноречивый средний палец. Светлана возмущенно вскрикнула, требуя прекратить балаган, а Наталья Петровна стукнула ладонью по столу.       — Егор, немедленно прекрати! — шикнула она. — И так детский сад тут развели! Ученики одиннадцатого класса, выпускники, мужчины, в конце концов, а ведёте себя хуже пятилеток!       — А не прекращу! — Егор ткнул в Клема, который теперь, скрестив руки на груди, равнодушно наблюдал, обращаясь снова к Жене: — Он на меня набросился. Ты же видел, скажи им всем, Евген Евгенич, ты сам с меня его стащил! Я мимо шёл, а этот псих в меня тележку врезал и напал! Наталь Петровна, он — неадекватный!       Женька замялся ещё больше, от такой требовательности. Клем, проследив за взглядом Егора, теперь тоже уставился на него. Он развалился на стуле, закинул локоть на спинку и, уперев покрасневшую щёку ладонью, с неким любопытством разглядывал учителя.       Он выглядел удивительно спокойно и невозмутимо, и Жене даже стало слегка стыдно, что вот пацан сидит и в ус не дует, а у самого Женьки ладони вспотели.       Ну не любит Женя конфликты, ну не может, когда орут, пусть даже не на него.       — Ну?! — требовательно вскрикнул Егор, вызывая раздражение, кажется, у всех в комнате. Даже Жене захотелось сделать замечание парню и напомнить, что тот ведёт себя совершенно не по-мужски.       — Ну да, — на манер самого Егора отмахнулся Женя. — Видел, стащил. Но мы не знаем, кто всё начал. Что за детский сад, вторая группа? Почему нельзя спокойно и по-человечески признаться, кто начал первым? Вы же уже не дети.       Ему почему-то было неприятно соглашаться с однобокой истинной этого пацана, ведь всей картины они действительно не знали, а так слепо поддакивать перед Клемом было от чего-то совестно.       Женя всегда был за справедливость. За честность, за истину и за правосудие.       Он взглянул на Аненкова и, желая показать себя с лучшей стороны — что ему есть дело, до того, кто первый начал, — обратился к нему:       — Клем, скажи, это ты начал драку?       Аненков несколько мгновений помариновал Женьку задумчивым взглядом пристальных, карих глазюк, затем его губы расплылись в чуть насмешливой улыбке и он коротко кивнул.       — Видите? Видите! — снова завопил Егор, вызывая желание стукнуть себя. — А я говорил! А он ещё и врёт! Наталь Петровна, ну ей-богу, ну вы сделайте с ним уже что-нибудь!       — Так, хватит, — шикнула Петрова, болезненно потирая виски от криков и воплей. — Хорошо-хорошо, я всё поняла. Оба мне объяснительную напишите и прочь с глаз моих.       Егор чуть поник и приуныл от перспективы писать что-то там, а Клем даже в лице не поменялся. Молча принял протянутую директором ручку и лист и спокойно начал записывать число.       Женя, сам того не понимая, проникся каким-то уважением к этому пацану. Он вёл себя, особенно в сравнении с Егором, очень по-взрослому и по-честному. Вины не отрицал, обвинениями не разбрасывался, говорил всё, как есть и по делу. На него было приятно смотреть.       — Спасибо, Евгений, — вместо Натальи сказала зам, намекая, что дальше они тут сами как-нибудь. — Извините, что втянули Вас в этот балаган.       — Да ничего, — устало кивнул Женя, глядя на пацанов.       Он вышел из кабинета, тихо прикрыв дверь.

. . .

      Понедельник наступил так быстро, словно никакого воскресенья посередине и небыло.       Женя ощущал себя ещё более подавленно, вернувшись на работу утром, чем когда уходил вечером субботы из кабинета директора.       Ему казалось, что он сумеет быстро втянуться в рабочий ритм, быстро привыкнет к учительской роли, но с каждым минувшим, шумным и изнуряющим уроком, он всё меньше и меньше был в этом уверен.       После обеда, проходя мимо кабинета Натали Петровной, Женя невольно остановился, заслышав громкую ругань и оживлённый разговор. Кто-то, вероятнее всего родители, потому что один голос был женский и истеричный, а второй мужской и грубый, ругались и наперебой орали, что «всех тут поувольняют».       Что за дурдом там происходил Женя не представлял, но мысленно пожалел Наталью Петровну, вынужденную любую непонятную и неприятную ситуацию разбирать и разруливать.       Юльев спиной прислонился к стенке, невольно пытаясь прислушаться к разговорам. Разобрать слов у него почти не получалось, а потому, когда спор был окончен и перерос в такое же шумное «прощание» он не понял. Дверь с грохотом открылась и оттуда вылетели, как он и предполагал, разъярённые до пены у рта муж и жена. Не удосужившись запереть за собой дверь, пролетели мимо него, даже не заметив, и скрылись.       — Ох божечки, ох что ж делается, — причитая себе под нос Наталья, показалась из кабинета, чтобы закрыть дверь.       Она только через секунду заметила Женьку, столбом стоявшего рядом с дверью и вылупившего на неё глаза. Наталья выглядела зло, растерянно и напугано одновременно.       Женя не нашёл ничего лучше, чем кивнуть ей в приветствии и прикинуться, что подошёл только что и вовсе не слышал всю эту ругань. Однако директор, видимо, на его актёрское мастерство не клюнула, осуждающе сощурилась, покачала головой и фыркнула пренебрежительное:       — Работайте, Юльев.       И Вам, Наталь Петровна, здравствуйте, хорошего настроения и прекрасного дня.       Жене ничего, по всей видимости, не оставалось, кроме как отправиться и работать.       Урок литературы у седьмого «А», которым он сегодня заменял, давался особенно тяжело, в связи с некоторыми чрезвычайно активными и неугомонными ребятами.       Женьке трудно было запомнить всех поименно и пофамильно, а листочек с пометками о расположении учеников в классе, если честно, ни хрена не помогал. Женя не запомнил, как именно звали веснушчатого, щекастого пацана, с особо громким и особо противным голосом, но достал он больше всех. А нет, ладно, ещё был очкарик, который каждые три-четыре минуты кричал «жопа», и считал это капец каким остроумным занятием. Ну разумеется, призывы Жени прекратить балаган, только больше подстёгивали и подначивали пацанов активнее дурить.       Женя действительно, как мог, старался показать свой авторитет, внутренний стержень, да хоть что-нибудь, что заставит этих полудурошных детей хотя бы не орать, как полоумные. Он и думать забыл о том, чтобы заставить их прислушаться к теме урока или материалу, он был бы счастлив, если они хотя бы перестали каждые три-четыре минуты орать «жопа», кто громче.       Вообще Женя не считал себя нервным или истеричным, немного тревожным — да, но не нервным. Однако когда по классу начали летать криво сложенные из выданных им распечаток текста самолётики, внутри заклокотала уже не истерика, а душащее бешенство.       — Так! Кто это сделал?! Кто, я спрашиваю, только что это сделал?! — вспылил он, когда очередной самолётик прилетел ему аккуратно в затылок, под чей-то веселый крик. — Смирнов, ты?! Ты, я спрашиваю? Немедленно, прекратите этот беспредел! Зайцев, слышишь? Бирюкин, я больше распечатки текста тебе не дам, слышишь?! Домашнее задание будешь делать по памяти! Смирнов, прекрати!       А толку с этих потуг призвать хоть к какому порядку, что от пробки. Смирнов продолжал ржать, Бирюкин продолжал собирать самолётики из распечаток соседа, а очкарик, со своей задней парты, всё громче орал «жопа». Ещё секунда в этом дурдоме и он рехнется.       Женя с силой бахнул толстой книгой по столу, в немой ярости глядя на уже ненавистный ему седьмой класс. На секунду повисла тишина, все разом обернулись на грохот и с елейными харями посмотрели на побледневшего от нервов учителя.       Так. Спокойно-спокойно-спокойно. На детей нельзя орать. Даже если хочется, Жень, даже если очень хочется. Это не профессионально. Ты выше этого, ты должен показать, что ты выше всего этого.       Женя негромко откашлялся, прочищая сорванное горло, зачесал назад взъерошенные, взлохмаченные волосы и поправил очки, съехавшие почти на самый кончик носа.       Спокойствие и профессионализм. Спокойствие и профессионализм. Спокойствие и профессионализм.       — Пожалуйста, ребят, — вкрадчиво и, как мог, спокойно начал он, делая глубокий вдох, — давайте не будем портить отношения. Вы не хотите здесь быть, и я тоже не очень хочу здесь быть. Но мы все здесь, так что почему бы не попытаться вытянуть из сложившейся ситуации максимум пользы? Что скажите?       Седьмой класс продолжал молчать, и Женя мысленно возликовал, что спокойная и грамотная речь произвела на детей впечатление.       — Жо-о-о-опа! — во всю Ивановскую крикнул Жориков, побеждая этим воплем и очкастого, и других игравших, и особенно Женьку.       Да, Жориков, абсолютно верно, что «жопа».       В классе снова повисла ликующая атмосфера безнаказанности и вседозволенности, однако у Женьки уже не осталось никаких сил, чтобы бороться. Толку долбиться в замурованные, бронированные ворота?       Он сокрушённо рухнул на стул, зарываясь пальцами в волосы и шипя тихое, протяжное:       — Пизде-е-е-е-ец…       Кто-то стал шумно болтать о чём-то, кто-то принялся смотреть видосы, послышался звук телефонной игры. Кто-то начал ходить, бегать по классу, орать, кидаться всё теми же самолётиками и крошками ластика.       Женя смотрел на этот процветавший хаос пустым, убитым взглядом и думал о том, что к чёрту отца, к чёрту мать, к чёрту эту школу с Натальей Петровной. Он сегодня же уволится. Сегодня же.       Смирнов и Шариков о чём-то оживлённо спорили, переходя на крик, а над их головой пролетел синий в клеточку пенал. О, а вот и американский футбол.       Шариков перехватил летящий пенал и бросил дальше. Поймала, кажется, девчонка. Пенал полетел дальше, к Очкарику, а затем к Зайцеву, и к другим, и к другим, и к другим… Пенал летал над классом, как птица вольного полёта, лишь на секунду приземляясь кому-то в руки и снова взмывая. Раз, и его снова поймал Шариков. Два, и вот он прилетел к Зайцеву. Три, и вот он летит… летит… летит… И тут — ба-бах! — прямо в лицо «Жопному» очкарику!       Женька даже не сразу чухнул, что произошло. Он окаменел.       Парнишка получивший в нос, ойкнул, ухнул, схватился за лицо и сложился пополам, садясь на корточки.       Повисла тишина, в которой Женька различал только нарастающий стук собственного сердца и такие же нарастающие всхлипы Очкарика.       Твою мать.       — Евгений Евгенич! А у Лёхи кровь!       Да твою мать…       Женька подорвался, коршуном подлетел, как ненормальный бросился к Лёхе, который уже откровенно хныкал и кряхтел.       — Что болит?! Где болит?! Покажи! Покажи, говорю! — судорожно затараторил Женя, пытаясь отнять руки парня от носа и посмотреть.       Ну только же этого не хватало. Ну просто прекрасно. Просто, блять, потрясающе! Теперь ему ещё и отчитываться за травму ребёнка. Петровна с него три шкуры спустит за такую оплошность; за детьми не уследил. Ну это же просто ребёнок, Жень, а ты и того усмирить не смог! А «ребёнок» этот, четырнадцати годков, заныл, завыл а, отняв от носа ладони и завидев красные потёки, закряхтел с новой силой:       — Слома-ал. Но-ос, бля-я, сломал!       — Да тих ты, тих! — севшим голосом зашептал Женька, которого от вида крови тоже замутило. — Вставай. Вставай, говорю, к медсестре пошли! Лёх, алё, ну вставай, давай!       Лёха, кряхтя и сопя сквозь пальцы, всё-таки встал. Женька подхватил его под локоть, требовательно, но аккуратно ведя за собой и всё тараторя под нос:       — Ну как же так, ну как же так, ну как же так.       В классе мгновенно повисла гробовая тишина, которой Женя обязательно обрадовался, если бы не Лёха, кряхтящий под боком. Хотя злость на детей, если честно, тут же улетучилась, как тот самый злополучный пенал. Женя взглядом нашёл в рядах сидящих старосту и приказным тоном велел:       — Настя за главного. Ничего не трогайте и не делайте! — И забормотал чуть тише, выводя потерпевшего за дверь: — И, Бога ради, посидите спокойно пять минут!       Кабинет медсестры, к Жениной удаче, располагался на том же этаже, в самом конце тёмного коридора с одним единственным, крохотным окошком. В середине урока этаж был пуст, и Женя как-будто бы невольно выдохнул этому. Он сгорит от стыда, если кто-то из коллег узнает, что он не в силах совладать с детьми до такой степени, что кто-то получает травмы.       Ходячая травма, притихший, брёл рядом, всё всхлипывая и бормоча под нос о том, как же больно. На его, как на зло, белой футболке алели скромные три капли, которых, впрочем, Женьку было за глаза, чтобы тут же ощутить тошнотворный позыв. Голова закружилась, в ушах зашумело, но он, героически превозмогая это всё, громко и уверенно постучал в дверь медкабинета, придерживая Лёху за плечи.       На стук никто не откликнулся и Женька, чертыхаясь, постучал снова. Тишина.       — Оглохли там что ли все? — негодующе проворчал себе под нос.       Он наобум дёрнул ручку двери и та, к его удивлению и великой радости, оказалась не заперта.       Хнычущего Лёху он провёл вперёд, в порядке важности, а сам, зайдя следом, хлопнул дверью.       Кабинет представлял из себя две небольшие комнаты, до половины отделённые стенкой. Всё было в неприятных, бело-зелёных цветах и оттенках, и Женя невольно поёжился. Он никогда тут не был, и с радостью не оказался бы вообще.       Оглядев мельком скромную комнатушку и не найдя медсестры, обречённо вздохнул. Он усадил Лёху на ближайший табурет, и заглянул в её поисках во вторую, дальнюю комнатку.       Как Женька и предположил, второе помещение было импровизированным под палату.       Там находились полочки, баночки, скляночки, какие-то шкафчики, и шторка, разделявшая между собой две небольшие, узкие койки. Медсестры замечено не было, зато внимание Жени привлекло лежащее на одной койке, лицом к стене, тело.       Он замер, приглядываясь. В комнате были зашторены окна и оттого стоял полумрак, в котором он разглядел сонное шевеление плечом. На голову был натянут капюшон безразмерно огромной толстовки, в которой спящий походил на куколку в коконе.       — Эй, — тихо позвал он спящего. — Где медсестра?       Ответа не последовало и Женя, раздосадованный, подошёл ближе. Он осторожно тронул спящего за плечо и не сильно потряс, повторяя:       — Э-эй, подъём. Где медсестра? Просыпайся, ну!       Спавший что-то просопел, дёрнул плечом, пытаясь согнать Женину ладонь, а затем повернулся и уставился на него теми же тёмными, выразительными глазами, что и в первую их встречу.       Аненков.       Из под капюшона показалась взъерошенная чёлка светлых волос, синяк на скуле за два дня почти сошёл, зато под глазом — зрел новый. Женя нахмурился, видя это, а Клем смотрел на него абсолютно невозмутимо, лениво, хотя брови чуть изогнулись в немом вопросе.       — Медсестра где? — повторил в третий раз Женя, убирая руку.       Клем повернулся на спину, сложил руки замком на груди и «многозначительно» пожал плечами.       Ну класс.       Женя раздосадовано принялся мерить маленькую комнатушку шагами, ища на полках и в шкафчиках что-нибудь, чтобы самолично оказать Лёхе первую помощь. Спиной он ощущал пристальный, любопытный взгляд карих глаз, хотя вставать с кровати Аненков, по всей видимости, не собирался.       Лёха показался в проёме, всё ещё прижимая красную ладонь к носу, и слезливо вылупился сперва на Женьку, а затем на Клема. Койка скрипнула и, когда Женя обернулся, Аненков скромно стоял рядышком. Тонкие, светлые брови снова вопросительно поползли вверх и он указал рукой в сторону нывшего тихонько Лёши.       Женя проследил этот жест, фыркнул и, отвернувшись к полке — там он нашёл ватные диски, — объяснил:       — Просто небольшое ЧП. Надеюсь, ничего страшного, просто нужно остановить кровь, — Нервозность давила на голову, но падать в глазах старшеклассника Женька очень не хотел, а потому, чтобы разбавить атмосферу, решил отшутиться: — Куда ты дел медсестру всё-таки, съел что-ли?       Клем ничего не ответил.       Послышались шаги и Женя снова обернулся.       Аненков молча усадил Лёху на койку, отнял его руки в крови от носа и без малейшей брезгливости или отвращения принялся осматривать потерпевшего. Со знанием дела осторожно покрутил разбитую моську, держа за подбородок, и внимательно осматривая. Женю поразило не только то, как он без лишних слов уговорил Лёху показать нос — у Женьки-то это не вышло, — но ещё его спокойное и при этом неравнодушное лицо.       Жене пришлось отойти в сторонку, когда Клем снова подошёл и небрежным жестом велел пропустить его к шкафчикам.       Притихший Лёша наблюдал за старшеклассником и выглядел так, будто вокруг него не Клем крутился, с ватками и обеззараживающим, а большая и злющая собака.       Женя не стал вмешиваться или проявлять рьяное желание самостоятельно обработать нос семикласснику — его всё ещё мутило, — а тихонечко наблюдал за всем со стороны.       Клем своим видом внушал доверие, и Женя выбрал ему довериться.       Из-за плеча Клема следил за профессиональной работой; как аккуратные, изящные пальцы Аненкова смочили поочерёдно каждую ватку перекисью; как одним осторожным движением тот пихнул ватки в нос потерпевшему; как из маленькой морозилочки под койкой он вытащил пакетик льда и торжественно вручил Лёхе.       Та-дам! Три минуты и готово. У Лёхи, как усы торчали из носа ватки, зато кровь больше не капала, а холодный лёд, приложенный к носу, явно облегчал боль.       — Ну? — поинтересовался Женя, обращаясь к Клему. — Жить будет?       Аненков, сидевший перед Лёхой на кортах рассеянно обернулся и взглянул на Женьку. У него был всё такой же скучающий вид, но, завидев лицо учителя, уголки губ тронула скромная улыбочка и Аненков ободряюще показал вверх два больших пальца.       — Ну и слава Богу, — выдохнул Женя, взглянув на Лёшу. — Болит?       — Болит, — кивнул очкарик, хотя было видно, что до этого свою боль он явно помножил на два. — Могу домой пойти?       Женя упёр руки в бока и строго пригрозил:       — Ага, щас! Медсестра записку напишет и на все четыре стороны шуруй. Кстати, куда она делась?       Женя снова глянул на стоявшего уже рядом Аненкова, и поймал того за очень пристальным наблюдением. Клем неотрывно смотрел на учителя, и когда тот спросил про медсестру, снова неоднозначно повёл плечами и махнул в сторону двери.       — А ты тут что делаешь-то? — сощурился недоверчиво Женька.       Что-то было не так, однако он отчаянно не мог понять, что же именно его напрягало. Клем задумчиво почесал затылок, добродушно улыбнулся и кивнул в сторону койки.       — Прогуливаешь? — догадался Женя, и недовольно покачал головой.       Одиннадцатый «Б» был вне его юрисдикции, однако он всё равно посчитал своим педагогическим долгом отчитать белобрысика за безответственное поведение.       — Так, а ну-к марш на выход, балбес, — шикнул Женя, покосился на Лёху и добавил: — И тебя это тоже касается. Пойди и отсидись в классе.       Лёша заворчал. Нос у него, видимо, уже перестал болеть, раз оставались силы бухтеть. Аненков протестовать воле Юльева не стал, поплёлся следом за Лёхой, а Женя — за ним.       Все трое вышли, и Лёша сразу же погнал вперёд, чуть ли не в припрыжку. А воплей-то было.       Ах вот почему Клем не стал противиться!       Как только Женя закрыл за собой двери и намеревался уже пойти в класс, в коридоре раздалась громогласная трель звонка. Урок был окончен.       Вместе со звонком наручные часы Аненкова завибрировали, он спокойно их отключил, улыбнувшись, совершенно панибратски отсалютовал Жене, и отправился в противоположную сторону.       Какой же простой человек этот Аненков.       Просто, без малейшего зазрения совести спал в открытом медкабинете во время уроков. Так же просто и без лишних вопросов помог Жене и…       Блин! Он — Клем — помог, а Женя даже поблагодарить его позабыл, отвлёкся на Лёху.       — Аненков! — крикнул он в спину старшеклассника, но тот не обернулся и шага не сбавил. — Клем, спасибо!       — Аненков! — втрое громче Жени завопили сзади таким ядовитым тоном, что у Юльева в жилах похолодело.       Мимо Жени пронеслась, как поезд, Светлана Викторовна, целенаправленно летя на Клема. Женьку показалось, словно над её головой вился пар, идущий из ушей. Она метала молнии и орала, как не в себя, и это при её же словах о «педагогическом подходе к сложным ученикам». Она в три шага, на своих высоченных шпильках догнала Аненкова, дёрнула на себя и развернула.       Клем остановился, словно только сейчас её услышал, и вперил в неё напугано глаза.       — Бессовестный! Аненков, как тебе вообще совести хватило?! Паршивец! Вот где ты сейчас был? Почему не на физкультуре сидел? Павел Степаныч всё рассказал! Как ты вообще умудрился! Бабушку в школу! Немедленно!       — Что происходит?       Женя сам не понял, как встрял. Просто вот, в одну секунду он стоял около кабинета медсестры и слушал всё это, а уже в другую — взыскательно смотрел на зама и сжимал ее кисть, держащую Клема за локоть.       — «Что происходит»?! — гневно повторила Светлана, желчно глядя на Женю. — Происходит, как всегда, Евгений Евгениевич, бес-пре-дел! Ученик одиннадцатого класса, выпускник, в конце концов, — она ткнула свободной рукой Клема в грудь, говоря теперь уже ему: — А творит-то что?! Вот как ты сейчас оправдываться будешь, Клем?! Ремонт кто возмещать будет, ты что ли? Или бабушка?! Её бы пожалел хоть, бессовестный!       — Я ещё раз спрашиваю: что случилось, Светлана Викторовна? Что возмещать, что произошло, объясни по-человечески?       Женя мягко, но требовательно отцепил руку зама от Клема и встал полубоком так, чтобы частично отгородить его от Светки. А Светка совсем осатанела; в глазах кровь, лицо серое, а взгляд такой желчный, и шипит, ядовито, словно гадюка:       — Давно ли мы «тыкать» начали, Евгеньевич? А случилось то, что пока весь одиннадцатый «Б» нормативы на физкультуре сдаёт, а этот оболтус, мало того, что не играет, не занимается — на скамье сидит — так ещё теперь и унитаз в мужской раздевалке забил! Вода через край — караул! Кто это возмещать будет сейчас, а?!       Как только Светка, наконец, утихла, Женя коротко кивнул и спокойно уведомил:       — Клем только что был со мной в медкабинете. И, я предполагаю, что бы в нём весь урок. С чего такая уверенность, что это сделал он?       Светка зло сощурилась, пренебрежительно фыркнула и Жене за спину, обратилась к Клему:       — Где был?       Аненков, волком смотря, кивком указал на учителя, мол, с ним и был, на что Светка ещё более пренебрежительно хмыкнула.       — Я не понимаю, в этой школе камеры есть или нет? — спокойно перевёл на себя внимание Женька, но в его голосе ясно проскочило встречное обвинение.       — Что за вопросы, есть конечно! — ошарашенно рявкнула зам. — На что ты вообще намекаешь?!       — А на то, что я не понимаю, по какой логике вы тут виновных определяете, — невозмутимо ответил Женя. Его взгляд был серьёзным и непоколебимым, ему ещё в пятницу такое Светкино наплевательское отношение не понравилось, и, раз уж всё равно решил увольняться, хоть выскажется.       — Раз уж в школе учатся такие "сложные" ученики, значит контроль должен быть повышен. И нечего давать старшеклассникам возможности, отсыпаться в незапертых кабинетах. Куда, спрашивается, всё это время смотрел физрук? Мы, в первую очередь, Свет, педагоги, и мы, в первую очередь, несём ответственность за косяки учеников. Или чуть что, так сразу Аненков?       Светка посерела, побледнела, а затем, от возмущения, покрылась неровными красными пятнами. В глазах блеснула ядовитая неприязнь. На лице было чётко написано, что «место ты своё, студентик, забыл», и прощать такого назидательного тона в свою сторону она явно не собирается.       — А вот, Евгеша, — она сделала недобрый акцент на этом «Евгеша», — хочешь — верь, хочешь — нет, а чаще всего именно так оно и есть! Бедокур и обалдуй этот Аненков, катастрофа ходячая!       Женя тяжело вздохнул и развернулся так, чтобы видеть и теперь Клема тоже. Тот стоял, с кислой миной и выглядел так, будто мыслями прибывал в совершенно другом месте. Он поднял обречённый взгляд на Женьку и чуть склонил голову, от чего отросшая чёлка упала на глаза.       Женька сложил руки на груди и строго осведомился:       — Так, бедокур-обалдуй, ты там весь урок сидел или нет, колись? Унитаз — твоих рук дело?       Клем, глядя в лицо Жени, широко развёл руками, показывая себя всего, как на распятье и покачал головой так, что капюшон слетел.       — Да я сейчас Наталью Петровну позову, пусть она и разбирается с вами! — непонятно кому, а самое главное — не понятно зачем пригрозила Светка.       Клем её довёл, а Женя своим словесным выпадом явно добил, но на это стало всё равно. Клем неотрывно глядел на него, а на угрозу зама даже ухом не повёл.       — Зови, — согласился Женя, твёрдо про себя решив, что добьётся до справедливости правдивыми фактами и видеозаписями, а не вот этим вот; «виноват однажды — виноват всегда».       Клем, наблюдая беснующуюся Светку и такого бравого, непреклонного Женьку, чуть повеселел, посветлел и, пока зам отвернулась звонить директору, тихонько рассмеялся и подмигнул Женьке.       — А тебе лучше и правда быть не при делах, иначе я зря за тебя впрягаюсь сейчас, — фыркнул Женя, испытующе глядя на старшеклассника.       Клем улыбнулся, склонил голову чуть набок и махнул двумя руками. Жене сперва показалось, что ему померещилось, но это движение было слишком странным, конкретным и неестественным, чтобы оказаться простым.       Женька вытаращил на Клема глаза, не понимая, правда ли ему это не показалось, и оторопело прошептал:       — Повтори?       Тут уже заинтересованность проскочила на лице Клема. Он дёрнул бровью, лукаво улыбнулся и действительно повторил.       Ну да, совершенно точно Жене не показалось и не померещилось. Много лет спустя вспомнить дословно и с учётом каждой детали было сложно, но он почти интуитивно разобрал в наборе быстрых, но чётких движений Клема фразу:       — «Не зря, я тут правда не при делах. У старой карги маразм.»       До него наконец дошло, что именно смущало в Клеме.       — Немой, — ошалело пробормотал Женя, глядя на мальчишку, как восьмое чудо света, — а я-то думал…       Аненков усмехнулся, смахнул светлую чёлку и всё так же жестами продолжил:       — «Вообще-то глухой, но спасибо. Я оценил твоё заступничество.»