Лисица-блудница

      Вэй Усянь имел поистине зверский аппетит, что вкупе с неумолимой тягой к разного рода удовольствиям превращало голод в событие первостепенной важности. Вот и сегодня желание отобедать привнесло некие изменения в их с Цзян Чэном планы: пришлось заглянуть в нарядный трактирчик по пути в Пристань Лотоса. Хотя «вынужденной» эту меру назвать сложно — еда здесь была отменной, а обстановка располагающей. Посему Глава Цзян в итоге остался доволен тем, что в очередной раз поддался искушению в лице хитрого лиса.       Разморенный хорошим вином, он умиротворённо наблюдал, как Вэй Ин с упоением поедает тыквенные булочки, чуть ли не урча от наслаждения. Тесто задорного оранжевого цвета было столь мягким, что с лёгкостью сминалось под прикосновениями изящных пальцев. А длинные, по-хищному изогнутые ногти то и дело задевали тарелку с мелодичным перестуком, стоило покончить с одной булочкой и приступить к следующей. Наверняка здешняя выпечка оказалась очень вкусной, ведь увлечённый трапезой шисюн умудрился позабыть не только о чувстве голода, но и о манерах. — Вэй Усянь, палочки, — предостерёг Цзян Чэн, когда рука Вэй Ина потянулась прямиком в миску с мясом, щедро залитым острым соусом.       Строгий голос, неожиданно прервавший блаженный акт чревоугодия, заставил все девять лисьих хвостов вздрогнуть, а уши навостриться. Однако расслабился Вэй Ин так же быстро, как и подобрался: простодушно улыбнулся, обнажив белоснежные клыки, уселся на подушки поудобнее. И только после удосужился взять приборы, проговорив без всякого намёка на стыд или неловкость: — Ах, да. Всё время забываю.       «Так этот пушистый засранец действительно намеревался есть руками? Опять?» — от раздражающих мыслей аж во рту загорчило, и Цзян Чэн отпил вина из чаши, дабы перебить сей вкус. Затем принялся отчитывать невоспитанного шисюна: — За столько лет мог бы уже и привыкнуть. Чай, не маленький. — Да, к сожалению… Знаешь, а мне вот досадно, что мы выросли. В детстве ты был куда сговорчивее, — предавшись воспоминаниям, Вэй Ин мечтательно подпёр подбородок рукой. Глаза его наполнились ласковостью, а голос восторгом: — А милым-то каким! Постоянно мурлыкал и ластился. — Ты! — узкий кошачий зрачок на миг расширился от возмущения. Резко захотелось выкрикнуть в опровержение: «Царапался я куда чаще!», но этого категорически нельзя было делать. Ведь Вэй Усянь только и ждёт от него подобного детского поведения. Как пить дать, караулит когда на облик серьёзного Главы Ордена наконец упадёт тень. Нет уж. С ним непременно нужно держать лицо, а-то, как обычно, подловит и станет потешаться: — Давай, ешь молча! Болтать с набитым ртом неприлично.       Вэй Усянь разочарованно вздохнул и переменил позу: перестал облокачиваться о стол, приняв более-менее благопристойный вид. После вернулся к обеду, нырнув палочками в миску.       Цзян Чэн провожал взглядом каждый его жест: вот кусочек мяса поднесли ко рту; вот яркие губы раскрылись в предвкушении; вот те испачкались, и по ним скользнули языком, пропустив при этом капельку соуса, оставшуюся в уголке; вот пищу жадно проглотили. Со стороны строгий Глава Цзян, наверняка, производил впечатление тюремного надзирателя, не сводящего глаз с узника. Цзян Чэн и сам себя считал если не таковым, то, по меньшей мере, учителем, неустанно бдящим за невоспитанным учеником. Но было в этом странном контроле нечто ещё… Необъяснимое. Неподвластное разуму, а смутно-уловимое только на уровне ощущений. Цзян Чэн неотрывно смотрел на непрерывно растущую от каждого съеденного кусочка каплю, а видел лишь влажные губы. Представлял как этот соус вдруг скатится по точёному подбородку, проскользит по тонкой шее вниз и задержится на выступающих ключицах. Фантазируя, он проследил взглядом сей незримый путь, пока не поймал себя на том, что буквально утонул в вырезе ханьфу Вэй Ина. И самое страшное: Цзян Чэн так бы и пялился на эту манящую голую часть тела, если бы нутром не почуял неправильность происходящего. — Ты весь рот угваздал, — очередное замечание в отчаянной попытке объяснить самому себе нездоровый интерес к чужим устам.       Вэй Ин одним движением провёл ребром ладони по губам, собрав весь соус разом. Затем, недолго думая, высунул язык и размашисто провёл им от запястья до кончика указательного пальца.       Жар тут же затопил лицо Цзян Чэна, а внутри поднялась настоящая паника. Поднявшись к горлу, она вырвалась наружу через окрик: — Вэй Усянь!       А причина возмущения даже не намеревалась останавливаться. Вэй Ин ответил, продолжая при этом с чувством вылизываться: — Фто? — Прекрати! Ты же не животное! — Вообще-то животное. И ты тоже.       Очевидный факт, но именно он окончательно вывел Цзян Чэна из себя: — Ну уж нет! — терпеть больше не было сил. Пусть Глава Цзян по природе своей Хуань, то есть буквально дикий кот, чей рёв звучит так, будто одновременно рычат сто разных зверей — подобные сравнения ему претят. Цзян Чэн считал: порядочный благовоспитанный господин обязан быть выше своих низменных инстинктов. Посему неприкрытая демонстрация животного начала так злила! Хотя… Может, это его собственный зверь вдруг напомнил о своих нуждах?       В любом случае, ноги погнали Цзян Чэна прочь. Не выдержав, он резко встал из-за стола и так же стремительно зашагал в сторону выхода. Вэй Ин успел лишь растерянно крикнуть вдогонку: — Цзян Чэн? Да куда ты?! Останься! Я буду аккуратнее!       Но вопреки чужой просьбе гордый Хуань молниеносно покинул заведение дрожа всем телом от кончиков ушей до кончиков трёх хвостов (естественно от злости, как он сам себя уверял).

╤╤╤╤╤ ✿ ╤╤╤╤╤

      Обеденное время закончилось, и пришла пора заняться делами Ордена. По прибытии в Пристань Лотоса, Глава Цзян в первую очередь решил разобрать почту. Среди свитков с коллективными прошениями от простых жителей обнаружилось и несколько конвертов из плотной дорогой бумаги, скреплённых восковой печатью. Цзян Чэн направил сосредоточенный взгляд на однин из них, и его руку тотчас охватила духовная энергия дивного фиолетового цвета. Миг — и на месте кисти с длинными пальцами оказалась кошачья лапа размером с тигриную. Острый изогнутый коготь с лёгкостью вспорол конверт.       Сокрытый внутри лист бумаги изящно извлекли, затем аккуратно развернули, но к сути написанного перейти так и не успели. Письмо осталось непрочитанным, ибо от сего занятия Главу Цзян отвлёк донёсшийся из окна бодрый восклик: — Попался! — Ты про что? — Про вот это! — Вэй Ин перемахнул через подоконник и, очутившись в кабинете, радостно запричитал: — Постоянно мне замечания по поводу звериной натуры делаешь, а сам-то! Ой, и что же благовоспитанные господа скажут, если узнают: Глава Цзян открывает важные письма будто животное? Как непочтительно!       По счастливому выражению глаз негодника было ясно как день — его совершенно не волнуют нарушенные приличия. Все эти упрёки шисюна явно служат определённой хитровыдуманной цели, необходимо только понять какой именно: — Что ты хочешь за молчание? — Ехе… Дай лапку потискать, — наглый лис уже потянул руки к желанному пушистому объекту, но Цзян Чэн мгновенно отшатнулся от него, попутно отбиваясь словесной атакой: — Чего? Да у самого точно такие же! — Но у тебя розовые! Ты хоть представляешь, какая это редкость? Чёрный кот да с такими подушечками?! А у лисов-то вообще всегда тёмные… — расхваливая всю прелесть кошачьих лапок многоуважаемого Главы Цзян, Вэй Ин выглядел до умопомрачения мило. Покорно прижатые в просящем выражении уши, трепетно подрагивающие хвосты, блестящие глаза и приподнятые брови — вот точно щеночек, каких Цзян Чэн просто обожает. Хотя, если учесть, что лисы относятся к псовым… То выходит: Вэй Усянь действительно является щенком. Только выросшим во взрослую крайне докучливую особь. — Ладно… — Цзян Чэн сам не заметил, как попал под влияние чужого очарования. Однако совсем раздобреть не позволял характер, посему следом прозвучал строгий наказ: — Но только чтоб молчал об этом!       Губы Вэй Ина приподнялись в ласковой полуулыбке, а взгляд наполнился глубиной, сделавшись томным. Понизив голос, он проговорил до непривычного тихо и вкрадчиво: — Всё только между нами.       Цзян Чэн вздрогнул. Ему вдруг почудилось, что всё сказанное Вэй Усянем несло в себе какой-то потаённый чувственный смысл. По крайней мере, подобные выражения тот встречал лишь в любовных романах, но точно не в исторических эпосах о братьях по оружию. Как бы то ни было, долг — дело чести, и его надлежало исполнить. Посему Цзян Чэн положил несчастное письмо на стол и протянул видоизменённую руку Вэй Ину, готовый с гордостью принять свою нелёгкую судьбу.       Вэй Усянь обрадованно сжал лапу в ладонях и принялся играться с ней словно малое дитя. Он то ласково проводил по шелковистой шерсти, то щекотал между пальцами. А то и нажимал на упругие подушечки так, будто тыкал в мягкую соломенную игрушку. Цзян Чэн стойко терпел все эти ребяческие манипуляции, пока по поверхности лапы не прошлись горячим языком: — Эй! Ты что делаешь?!       Нужно вырваться! Цзян Чэн принял пару неудачных попыток освободиться, но Вэй Ин держал слишком крепко. А говорил и вовсе так сладко и нежно, словно колыбельную пел: — Тебе не нравится? А раньше приятно было… Сам ведь любил мне в детстве так же делать. Врёшь небось, — на последней фразе лисий язык осторожно коснулся кошачьего уха, а затем резко провёл от основания до кончика. Широко и влажно, оставив на раковине блестящий мокрый след. — Ммр… — Цзян Чэн хотел сдержаться. Правда хотел! Однако звуки удовольствия покинули горло против его воли. А всё проклятый язык тела! Вечно эта подлая кошачья натура говорит сама за себя, подставляя раз за разом. — Перестань… — Точно перестать? Прям совсем-совсем? — Вэй Ин говорил, и слова тонули в чёрных, как непроглядная ночь, волосах. Он зарылся в них носом, настойчиво потираясь о голову Цзян Чэна, а у того от этих действий внутри всё дрожало: — Я… Мне…       Простые мысли не удавалось формулировать, не то что целые предложения. Самый примитивный отказ застрял в горле, и озвучить его никак не получалось. Да ещё эти хвосты! Один хуже другого! Им сейчас положено хлестать по бокам, выражая злость и недовольство. Уши должны прижаться, а зрачки сузиться. Руки же обратиться в лапы с острыми когтями. Но всего этого не было! Ладонь, некогда приведённая в кошачью боевую форму, и вовсе самопроизвольно преобразилась обратно в человеческую кисть. Хрупкую и уязвимую. С подрагивающими тонкими пальцами и миндалевидными аккуратными ногтями. И тело и душа стремились навстречу прикосновениям, а Цзян Чэн решительно не мог понять причины… Всё существо тянулось к ласке, и противостоять этому было совершенно невозможно!       У самого уха послышалось нежное: — А-Чэн, тебе нечего стыдиться. Я же Хули-цзин, мы так устроены. Хотеть меня — абсолютно нормально.       Вэй Ин произнёс всё настолько уверенно, что у Цзян Чэна практически не осталось сомнений в происходящем. Однако подтверждение всё-таки требовалось: — Ты очаровал меня? — Не без этого, да, — невинная улыбка и лукавый прищур. Вэй Усянь ни капли не раскаивался в содеянном. Но именно такая открытая демонстрация своих намерений моментально вскружила Цзян Чэну голову.       Он почувствовал, что пропал. Всему вдруг резко нашлось объяснение: отсутствие неприязни к откровенным домогательствам; невесть откуда взявшаяся жажда подчинения; обыкновенная низменная страсть, захватившая разум. И даже нежелание сопротивляться лисьим ухаживаниям, кои в роду кошачьих считаются актом подавления, теперь яснее ясного. У слабости наконец-то появилось оправдание. Куда тут бороться против неотвратимости судьбы? Только и остаётся, что встретиться с неизбежным.       Осознав своё положение, Цзян Чэн отбросил всякую сдержанность. Позволив вырваться на волю внутреннему зверю, он порывисто впился в губы Вэй Ина. Поцелуй вышел поистине животным. Голодный, жадный, напористый, грубый — это столкновение языков было похоже на настоящую борьбу. Подобное с лёгкостью можно принять за низменный инстинкт. Некий своеобразный зов плоти — безнравственный и порочный. Однако та чувственность и старание, которые Цзян Чэн вложил в этот поцелуй, не позволяли сделать сей вывод.       Да, рассудок Цзян Ваньиня был полностью охвачен пожаром желания. Но всё же он прислушивался к чужим нуждам. Отмечая каждый стон и любой малейший отклик, подстраивался под Вэй Ина, и в итоге пришёл к более спокойному размеренному ритму. Забавно, но это, кажется, возмутило последнего до глубины души. Пушистые лисьи хвосты недовольно дёрнулись, руки вцепились в волосы, а бёдра вжались плотнее — Вэй Усянь явно был не против решительных действий. Что и показал сначала напористым ответным поцелуем, а после прямым требованием: — Ну же, А-Чэн, возьми меня. Я тоже, между прочим, тебя очень хочу, — в знак подтверждения Вэй Ин нарочито соблазнительно провёл ладонью по спине Цзян Чэна: — Так что можешь разложить меня прямо на столе.       Цзян Чэн и сам жаждал овладеть Вэй Усянем не меньше, чем тот желал отдаться. Однако в непростом характере Главы Цзян человечность и порядочность превалировали над животной импульсивностью и горячностью. — Нельзя. У меня нет масла, — прозвучало с таким сожалением, что Цзян Чэну сделалось неловко от интонации собственного голоса. — Мне оно не нужно. К плотским утехам я всегда готов. Так уж природой заложено, — глаза Вэй Ина смеялись, искрясь каким-то диким озорством, когда он с вызовом бросил: — Если не веришь — проверь.       Цзян Чэн в принципе слишком доверял Вэй Ину, чтобы сомневаться и раздумывать попусту, поэтому сразу занялся обустройством «любовного ложа». Смёл со стола бумаги, затем, перегнувшись через него, схватил подушку со стула и бросил на столешницу. От одежды же Главе Цзян услужливо помог освободиться сам виновник учинённого беспорядка. Причём, с небывалой для себя деликатностью: руки хоть и жадно скользили по груди, откровенно лапая и оглаживая крепкие мышцы, но всё же резко срывать ханьфу с желанного тела не стали. За завязки штанов Вэй Ин тоже вздумал потянуть сам и даже успел немного их спустить, но перспектива оказаться единственным обнажённым посреди рабочего кабинета не пришлась Цзян Чэну по вкусу: — Нет. Теперь твоя очередь.       Когда юркие ладони были остановлены, а инициатива перехвачена, Вэй Усянь разулыбался шире некуда. Ему нравились романтические жесты и глупые заигрывания, и Цзян Чэн прекрасно это знал. А, любезно освобождая того от верхнего халата, ещё и почувствовал по вилянию пушистых хвостов, так и норовящих пощекотать пальцы.       Наскоро закончив с раздеванием (собственным и Вэй Ина), Цзян Чэн обнаружил, что недавний порыв страсти накрыл его снова. Вид нагого гибкого тела поднял внутри какую-то невероятную волну возбуждения. Сделалось жарко. Везде: в голове, во рту, в паху. Лицо и вовсе пылало. Щёки окрасились в красный, и от прилившей крови стало очень неловко. Не только на чувственном уровне, но и на физическом — член стоял так крепко, почти болезненно, что отдавалось тяжестью во всём теле.       У Вэй Ина тоже значительно поубавилось грациозности. Он быстро прошагал к столу, и Цзян Чэн отметил, что из прежней невесомой лисьей походки ушла плавность. Все движения стали резче, непредсказуемее. Теперь Вэй Усянь словно охотился по-настоящему, а не игрался как раньше. Сел на столешницу также неким хищным прыжком — будто на добычу напрыгнул. Ноги развёл уже поизящнее, до греховного привлекательно, но Цзян Чэну всё равно померещилось: перед ним внезапно раскрылся опаснейший капкан. В который он, естественно, угодит. Причём с большим удовольствием.       Между бёдер у Вэй Ина действительно оказалось мокро как у девы. Цзян Чэна предупредили, но подобное не могло не удивить. Нежно проведя по коже и собрав пальцами эту влагу, он тяжело сглотнул, прежде, чем протолкнуть внутрь один из них. Сопротивление плоти тоже было неожиданно малым: мышцы хоть и обхватывали крепко, но впускали довольно легко. — Можешь сразу три, — призывно простонал Вэй Ин, нетерпеливо ёрзая и подаваясь навстречу.       Видимо, и правда можно. Но Цзян Чэну претила спешка. Несмотря на несдержанность характера, в вещах интимного рода он предпочитал действовать осторожно. Отчасти из-за того, что боялся разочаровать, и потому очень старался показать себя с лучшей стороны. Но на самом деле, Цзян Чэн дарил нежность, ибо подсознательно нуждался в ней. Надеялся получить в ответ. Посему сначала изучающе огладил внутренние стенки. Затем совершил несколько возвратно-поступательных движений пальцем, прежде, чем добавить второй. Тремя вошёл только тогда, когда Вэй Ин уже сам принялся насаживаться, требуя большего со всей имеющейся откровенностью. Но и этого оказалось недостаточно: — Цзян Чэн, прошу… — доселе разнузданный голос вдруг обрёл твёрдость. Раскосые глаза же недобро сверкнули, когда Вэй Усянь предупредил: — Не заставляй меня использовать… Ах… — угроза прервалась на стон и договаривать до конца пропал всякий смысл.       Пальцы нашли нужную точку, отчасти удовлетворив похоть Вэй Ина. Одобрительные, полные наслаждения вскрики и тяжёлое горячее дыхание окончательно убедили Цзян Чэна в безболезненности процесса. А ещё напрочь лишили рассудка, ибо по-настоящему он вошёл уже куда менее деликатно. Член проник внутрь хоть и плавно, но не так медленно и постепенно, как следовало бы. — Давай… Давай же, двигайся… Не могу больше ждать, — Вэй Ин скрестил ноги на талии Цзян Чэна, вжимая в себя ещё сильнее. Шептал при этом заполошно и жарко словно в горячечном бреду. Да и в целом вёл себя излишне торопливо, будто боялся, что его лисьи чары спадут в любой момент.       Но Цзян Чэн, находясь внутри Вэй Ина, чувствовал себя околдованым. Целиком и полностью. Окончательно и бесповоротно. — Шшш… Тише ты, я и так поспешил. Хоть немного подожди…       Ощущения захватили всё существо, парализовав тело от макушки до пят. Ибо двигаться под натиском обжигающей плоти — совершенно невозможно. Жар и теснота обволакивали, сдавливая столь сильно, что в голове воцарилась пустота. Всё сразу стало неимоверно лёгким, простым и понятным. Даже глупые сказки о лисицах-соблазнительницах Хули-цзин мгновенно обрели смысл. Удовольствие было настолько ярким и восхитительным, что Цзян Чэн воистину уверовал в демоническое происхождение Вэй Усяня. Сомнений не осталось: тот действительно создан для любовных утех как птица для полёта. И ради ночи с ним можно без сожалений расстаться хоть с дыханием, хоть с жизнью.       Просьба подождать, произнесённая сквозь сцепленные от нестерпимого удовольствия зубы, подействовала на Вэй Ина совсем ненадолго. Эффект, произведённый кошачьим шипением, спал, и он вновь принялся подгонять. Вскинул бёдра, загоняя член ещё глубже. Затем и вовсе начал чувственно извиваться, понукая двигаться. В ответ на такое рвение Цзян Чэн опять издал какой-то сдавленный звук, но на сей раз в нём явственно слышалось рычание. Оцепенение прошло. Первая волна наслаждения спала, смыв за собой остатки самоконтроля. Из ниоткуда появились силы. И их дикое количество не просто поражало — пугало.       Цзян Чэн практически полностью покинул тело и только неимоверным усилием воли сдержался, чтобы не войти сразу на всю длину, а лишь на половину. Приходилось себя ограничивать. И какого же колоссального труда это стоило! Ведь Вэй Ин, треклятый лис, делал всё, дабы его отымели до беспамятства. Сладко стонал. Подавался навстречу. Давил ногами на спину, буквально вдавливая в себя. А как же он сейчас был красив… Щёки цвета нежнейших розовых лотосов. Приоткрывшиеся влажные губы. Шелковистые волосы, рассыпавшиеся по столешнице. Сильное мускулистое тело, казавшееся в обрамлении пушистых хвостов каким-то по-особенному прекрасным. Расширившиеся зрачки, превратившие глаза в бездонные омуты. Истекающий предсеменем член, свидетельствующий о неуёмном зверском желании. Небо… Эта необузданная дикая красота не оставила Цзян Чэну не единого шанса на благоразумие.       Первые несколько толчков ещё можно было назвать щадящими. Нежными даже. Но потом темп изменился до неузнаваемости. Цзян Чэн начал входить резко и часто. До упора. Так, что от каждого движения плоть ударялась о плоть с характерным громкий шлепком. — Да, ещё… Вот так… Ах! Небо, наконец-то! Только не останавливайся… Мне так хорошо… — активные подбадривания Вэй Ина заставили зажмуриться от смущения. Он вдруг принялся сыпать этими словечками из жёлтых книг едва ли ни при всяком новом толчке. И потерять дар речи смог только тогда, когда все «ещё», «сильнее» и «быстрее» были выполнены.       Ритм стал и вовсе бешеным. Оба взмокли до слипшихся волос. Кожа покрылась блестящей плёнкой, а во рту пересохло. Голова закружилась от поступающего пика и Цзян Чэну показалось, что он сейчас потеряет сознание. Либо от усталости, либо от ошеломительного удовольствия. Но инстинкты впервые в жизни подвели: главное испытание было ещё впереди.       Вэй Ин, до этого непристойно выгибающийся в немыслимых позах, вдруг резко замер. И, застыв на очередном ломанном движении, запрокинул голову и обильно излился на живот. Сжался при этом столь сильно, что Цзян Чэн утратил самообладание. Под шквалом ощущений он позорно вскрикнул и с сим возмутительно-громким звуком выплеснулся внутрь Вэй Ина. Дрожь охватила всё существо так, что зубы застучали: острые клыки даже пару раз умудрились прикусить губы.       Когда наслаждение отгремело, Цзян Чэн молча покинул тело Вэй Усяня и, ни проронив ни слова, принялся одеваться. Вэй Ин последовал его примеру: тихо встал со стола, безмолвно подобрал ханьфу. Оба не издали ни звука. Полная тишина сопровождала каждый их жест и взгляд. Без воздействия сил Хули-цзин им словно не о чём было говорить.       После достижения пика Цзян Чэн чувствовал себя таким уязвимым и опустошённым. Выплеск чувств подарил освобождение, но вместе с тем и тяжесть на сердце. И, хоть он и получил колоссальное удовольствие, послевкусие было горьким. Наверное, так чувствуют себя использованные девы. Цзян Чэн находил подобное сравнение весьма странным, но отчасти правдивым. Ведь Вэй Ин как-то повлиял на его разум, а значит обманул…       Думать об этом совершенно не хотелось. Говорить тем более. Но гордость неожиданно взяла вверх: — Для тебя это хоть что-нибудь значит? Или ты со всеми так… — прозвучало бы жалко, но твёрдый тон голоса не подвёл. Есть всё-таки прок от крутого норова, ведь с ним Цзян Чэн всегда может обернуть ситуацию в свою пользу. Высокомерно задрать подбородок, сделав вид, что и для него эта связь — лишь способ получить удовольствие. Изобразить безразличие… — С кем со «всеми»? — Вэй Ин искренне удивился. Хотя недоумевать впору было Цзян Чэну. Ибо его слова не внесли никакой ясности, а лишь больше сбили с толку: — Никаких «всех» ещё не было. Да и после не планируется. Я, может, и блудник, но точно не изменщик. — Погоди… А как же Лань Ванцзи? Разве у тебя с ним ничего не было? Ты же в Гусу ему проходу не давал. По пятам следовал и буквально пожирал глазами.       На самом деле, Цзян Чэн предполагал, что список похождений Вэй Ина куда шире, нежели один несчастный скромный дракон. Но озвучивать это, разумеется, не стал. Слишком уважает. Он бы и в мыслях такого не допускал, но пушистый негодник сам виноват! Ведёт себя как настоящий вертихвост, а Цзян Чэн потом ревностью и разного рода догадками мучается! — Ох, Лань Чжань… При воспоминании о нём у меня и сейчас, кажется, слюнки потекут… — и не соврал же! У Вэй Ина при словах о благонравнейшем Втором молодом господине Лань натурально изменилось лицо. Стало таким блаженным, что тошно смотреть. Взгляд мечтательный, рот восторженно приоткрыт… А уж голос-то какой взбудораженный: — Ещё бы! Ведь у него такой большой и толстый… — Вэй Ин прервался, дабы сглотнуть образовавшуюся слюну, а у Цзян Чэна тем временем волосы дыбом встали от столь вопиющего непотребства. Последнее то-самое-неприличное-слово он и вовсе ожидал с замиранием сердца: — Хвост!       Цзян Чэн, видимо, совсем оглох от страстных криков, а потому недоуменно переспросил: — Хвост? — Да… Мясистый такой. Так и хотелось зубы вонзить! — Вэй Ин закусил губу, а, поймав взгляд ошарашенного шиди, поспешил оправдаться: — Не осуждай меня. Нас совсем там голодом заморили. Мясо есть нельзя, животных убивать нельзя, охотиться нельзя. А мне что делать? Тебе, может, это испытание и легко далось, а я же дикий! Мне не стерпеть! А этот дракон так и расхаживал перед носом, разнося манящий рыбный запах на пару ли… — видно, воспоминания опять увлекли Вэй Усяня, ибо речь его приостановилась, а губы расслабленно разомкнулись. Вынырнув из омута памяти, переживший муки голода лис продолжил: — Пф, драконы! Те ещё выпендрёжники. Мнят себя возвышенными созданиями, а по факту не более, чем суповой набор. Рога оленя, шея змеи, чешуя карпа, когти орла — всё это хочется сожрать, не разглядывая! — Ахах! Небо, ну ты даешь… — Цзян Чэна разобрал смех. Он мигом позабыл все свои горести и недавние переживания. И смеялся бы ещё долго, если бы в голову не пришло озарение: — Постой… Ты хочешь сказать, что я у тебя первый? — Ага, расколол-таки мою тыкву, ахах! Ох, теперь понятно откуда это выражение пошло… — Вэй Ин вдруг поморщился будто громкий смех доставил ему неприятные ощущения. Как оказалось, так оно и было: — Но это я дурак, недостаточно подготовился и тебе приноровиться не дал. Слишком не терпелось… Да и боялся, что если у тебя будет много времени на предварительные ласки и раздумья, то ты обо всём догадаешься.       Цзян Чэн ничего не понял, но в панику впал, привычно разразившись бранью с лёгким оттенком заботы: — Ты же сказал, что это твоё естественное состояние! Лисьи чары и вот это вот всё непотребство! А тебе, выходит, больно было?! Ополоумел со здоровьем играться?! — Ахаха! А-Чэн, ты просто умилителен! Ты знаешь? Я же пошутил! Не околдовывал я тебя. И тела у нас с тобой по мужской части полностью одинаковые. Гон, течка и деторождение у мужиков — это из тех извратских сказочных сборников, что Не Хуайсан коллекционирует. Мой зад так не умеет, ахах! И если болит, то чуть-чуть. Гораздо меньше бедной треснутой тыквы, пхах! — Хорош ржать! Совсем меня запутал! Так ещё и издеваешься! — Цзян Чэн раскраснелся от целой смеси чувств из гнева и смущения.       Лицо Вэй Ина смягчилось, голос стал ласковым, влюблённым даже: — Никакой путаницы, А-Чэн. Ты сам мной очаровался, моя сущность тут ни при чём. Ты меня хотел. Около полугода уже. Только понять никак не мог, а я такое чувствую наверняка — это одна из данных мне способностей. Вот и решил помочь, — конец своей откровенной речи он произнёс с каким-то особым жаром: — К тому же, и я давно в тебя влюблён. Да так сильно, что аж сдерживаться больше не мог. — Так ты хули… — возмущение Цзян Чэна было перебито плутовским: — Цзин? — но остаток фразы всё же не предполагал её приличное завершение: — …обманом решил поступить-то? — Это не обман. Лишь небольшая хитрость. Нечестно было бы, поступи я с тобой так, как подсказывала мне моя кровь… — глаза Вэй Ина наполнились невесть откуда взявшейся печалью. Поразмыслив с мгновение, он всё же решился: — Наверное, стоит показать.       Вокруг стройной фигуры хули-цзин тотчас заклубилась алая духовная энергия. Она понеслась по кабинету и угодила прямо в ноздри Цзян Чэну. А ещё ударила в глаза. Да так, что перед ними всё поплыло.       Лёгкие наполнились странным вязким дымом: чрезмерно сладким и пряным. Аромат был настолько насыщенным — и три тысячи одновременно подожжённых палочек благовоний не сравнятся. Дышать стало тяжело. Кажется, даже воздух вокруг потяжелел и сгустился, сделавшись абсолютно непрозрачным. Хотя, может, это мутная пелена искажала восприятие. Цзян Чэн видел перед собой лишь Вэй Ина, а всё остальное окружение потонуло в сладостном мареве. Он чувствовал себя, будто муха, угодившая в мёд. Захлёбывался с каждым новым вздохом. И единственное спасение от приторной взвеси, что осела тошнотворным налётом на языке и внутренней стороне век — демонический лис. Исказившийся до неузнаваемости образ, некогда бывший родным.       К Вэй Усяню тянуло, но не так как раньше. Да, Цзян Чэн желал его. До безумия. До дрожи. Возбуждение и жар мучили так, что хотелось сорвать одежду вместе с кожей. Поэтому о любви тут не могло идти и речи. Цзян Чэн даже не думал о доставлении и получении удовольствия — нет. Только о том, как выжить. А единственное спасение от скоропостижной смерти — Вэй Ин. Вкус его ядовитых губ, тепло удушающих объятий и тяжесть животной похоти. Это чувствовалось на уровне подсознания. Об этом кричала взмокшая плоть и бешено колотящееся сердце. Невыносимо. — Вот они, мои настоящие чары. Похоже на изнасилование, да? — Вэй Ин принял крайне виноватый вид. Цзян Чэн никогда раньше не лицезрел такого искреннего раскаяния. Ни у кого. У Вэй Усяня тем более. Грустно улыбнувшись, тот продолжил: — Можешь не отвечать. И сам знаю, что похоже. Ведь, по сути, это насилие и есть: наша магия способна подчинить кого угодно. Какой бы ни была воля — в любом случае принудит к блуду. Поэтому я зарёкся использовать свою силу. Хочу, чтобы у нас с тобой по-человечески было, — затем, неловко потерев нос и зацепившись взглядом за по-хищному длинные ногти, исправился: — Ну, насколько это возможно. — Я тоже.       Совсем по-человечески у них вряд ли получится. Однако сердце подсказывало Цзян Чэну, что в вопросах любви дикости между ним и Вэй Ином станет куда меньше.