Печенья-кролики

Утро начиналось с запаха кофе и корицы. Чимин знал этот момент наизусть — как ночная тишина кофейни «Lucky Rabbit» растворяется под первыми лучами солнца, как эспрессо-машина шипит, будто недовольная ранним подъемом, как его собственные пальцы, ещё не проснувшиеся, роняют ложку на пол. Каждый день ровно в 8:15 дверь резко распахивается. Тень в дверном проеме высокая, угловатая, неохотно входящая в свет. — Американо. Без всего. Голос звучал так, будто его владелец либо только что проснулся, либо не спал вовсе. Чимин не поднимал глаз. Его руки сами выполняли знакомый ритуал: бумажный стакан, двойной шот, кипяток. — Сегодня у нас новые кролики, — он поставил стакан на стойку и наконец посмотрел на гостя. — С карамельной начинкой. Юнги (да, он уже знал имя этого клиента. Если это вообще имя, а не проклятие) как обычно стоял, засунув руки в карманы худи. Его волосы торчали в разные стороны, будто он всю ночь провёл в спорах с подушкой. Под глазами — тени. — Я говорил вчера. Говорил позавчера. Говорил… — В общей сложности уже сто пятьдесят два дня подряд… — Чимин театрально провёл пальцем по маленькому календарику у кассы. — Но сегодня особенный кролик. Он протянул маленькую тарелочку. На ней лежало печенье в форме кролика, но вместо обычных ушей у него были крылья. Юнги недоумённо уставился в тарелку. — Это что? — Ангел. — Он странный. Чимин улыбнулся во весь рот. — Твой двойник. Тоже не любит людей. Воздух в кофейне вдруг будто бы наэлектризовался. Юнги медленно, как будто преодолевая сопротивление среды, поднял руку. Его пальцы (длинные, с чернильными пятнами на костяшках) зависли над тарелкой. — Я не… — Просто попробуй, — Чимин наклонился через стойку, — а то он обидится. Юнги взглянул на него, потом снова на кролика. — Нет, спасибо, — наконец сказал он. А затем взял американо и устроился за своим обычным столиком. Достал планшет со стилусом и принялся, как обычно, что-то рисовать. Чимин сжал полотенце в руках так, что суставы побелели. Пять месяцев. Пять месяцев этот чёртов художник приходит ровно в 8:15, заказывает свой чёртов американо без всего и садится у окна с видом на чёртову аллею, где каждое утро одна и та же старушка выгуливает одного и того же мопса. Пять месяцев Чимин пытается всучить ему хотя бы одно печенье — с корицей, с карамелью, с розмарином и морской солью (это был провал, но он просто экспериментировал). Пять месяцев его фирменные кролики — фишечка кофейни, ради которых люди специально приходили к открытию — оставались нетронутыми под брезгливым взглядом этого неблагодарного… Чимин швырнул полотенце под стойку. За окном дождь начинал стучать по тротуару — лёгкий, настырный, как мысли, которые уже несколько недель крутились у него в голове. Может, он аллергик? Тогда бы, наверное, сказал. Может, ненавидит сладкое? Но они делали солёные варианты. Может… Может, он просто ненавидит Чимина? Маленькая уютная кофейня «Lucky Rabbit» — любимое детище Чимина. Она славилась своими печеньями. Клиенты фотографировали их для соцсетей, снимали тиктоки, увозили в подарочных коробках, даже коллекционировали формы (в прошлом месяце девчонки из университета устроили драку за последнего единорога). А этот… этот… Чимин украдкой посмотрел в угол. Юнги сидел, ссутулившись, стилус скользил по экрану с лёгким постукиванием. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь дождь, выхватывал из полумрака его профиль — острый подбородок, тень ресниц на скулах, губы, плотно сжатые в момент сосредоточенности. Он рисовал так, будто в мире не существовало ничего важнее этого процесса — ни кофе, постепенно остывавшего рядом, ни Чимина, который в двадцатый раз за сегодня прокручивал в голове их утренний диалог. «Твой двойник. Тоже не любит людей». «Нет». Чимин вздохнул и потянулся за шоколадной глазурью. Если уж сегодняшний кролик-ангел не сработал… Его пальцы сами начали выводить знакомые формы — уши, круглый животик, крошечные лапки. Автоматизм движений успокаивал. Вот кролик в шляпе. Вот кролик с зонтиком (дождь же). Чимин прикусил нижнюю губу, выдавливая из кондитерского мешка последние капли шоколада. Кролик с зонтиком получился кривоватым — сосредоточиться мешал то ли дождь за окном, то ли художник. Чимин украдкой бросил взгляд в угол зала. Юнги, как всегда, сидел в своей неприступной позиции — спиной к стене, локтями, образующими защитный барьер вокруг планшета. Его поза была продумана до мелочей: левая рука прикрывала нижнюю часть экрана, правая со стилусом двигалась быстро и точно, но под таким углом, что разглядеть что-либо было невозможно. Даже наклон головы создавал идеальный щит от любопытных глаз. «Как будто рисует государственные тайны», — мысленно проворчал Чимин. Он уже пробовал всё: «случайно» ронял ложки рядом с его столиком, включал музыку погромче, чтобы заставить его отвлечься, даже в прошлый четверг вышел «проветриться» и пытался заглянуть в окно с улицы. Результат? Только мокрый фартук и насмешливый взгляд той самой старушки с мопсом. Сегодня Чимин решил пойти другим путём. Он взял поднос с только что испечёнными круассанами, украшенные шоколадной глазурью в виде маленьких кроличьих мордочек, и направился к столику Юнги с самой невинной улыбкой. — Дегустация нового меню! — объявил он, ставя тарелку прямо перед планшетом. — Бесплатно для наших лучших клиентов. Юнги медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по круассанам, потом по лицу Чимина, потом снова на экран. — Я не голоден. — Это не про голод, — Чимин упрямо стоял на месте. — Это про… гастрономический опыт. — Ты перегораживаешь мне свет. Чимин сделал шаг в сторону. Солнечный луч упал на экран, где виднелась часть рисунка. — О! Это же… Юнги резко наклонил планшет. Экран погас. — Не смотри. — Но я… — Ты мне мешаешь. И забери, пожалуйста, своих ушастых уродцев. Чимин улыбнулся, абсолютно не обидевшись. Девять слов в одном предложении. Какой прогресс. И всё же… Всё же он успел подглядеть чёткие линии скетча — узнаваемый изгиб стойки Lucky Rabbit с её характерными царапинами у края (те самые, что оставил прошлый стажёр, когда уронил блендер). Банки с печеньем на полке — да, именно в том порядке, в котором их расставлял сам Чимин: ванильные слева, шоколадные справа. Даже его любимую синюю кружку с отколотой ручкой, которую он упорно не выбрасывал. А у стойки — фигура. Недорисованная, но… Чуть вздёрнутый нос, маленькие пухлые губы, растрёпанные волосы… И самое главное — фартук с морковками. Это был сам Чимин. Не абстрактный бариста, не собирательный образ — он сам, запечатленный внимательным, изучающим взглядом. Их глаза встретились — Чимин, всё ещё застывший с подносом в руках, и Юнги, внезапно осознавший, что его поймали на месте преступления. Что-то промелькнуло в тёмных глазах художника — вспышка паники, мгновенная уязвимость, — и он резко дёрнулся, словно обжёгшись. Чехол планшета захлопнулся с тихим щелчком. Юнги быстро вскочил (стул заскрипел по полу), начал судорожно запихивать вещи в рюкзак. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, вдруг стали неуклюжими — стилус выскользнул и упал, но он даже не сразу наклонился его поднять, лишь резко натянул капюшон на голову (он всегда делал это, когда нервничал, Чимин заметил ещё в первую неделю). А затем почти побежал к выходу. Дверь захлопнулась, звеня колокольчиком слишком жизнерадостно для такого момента. На столе остался недопитый американо — впервые за пять месяцев. За окном дождь усилился, затягивая улицу в мутную пелену. Где-то там, в этом сером месиве, шагал человек, который наконец-то случайно показал своё настоящее лицо — и тут же испугался этого. Чимин поймал себя на том, что улыбается, вспоминая рисунок. Завтра он испечёт особенного кролика. С перцем чили. И накормит этого упрямого засранца, даже если его для этого придётся связать. Но потом, конечно, даст закусить чем-нибудь сладеньким, он же не изверг какой-то. Мысль эта сопровождала Чимина весь путь домой, пока он шагал по мокрым от дождя улицам, под зонтом, который вечно норовил вывернуться наизнанку. После полудня он обычно передавал кофейню одному из двух своих барист, которые работали до вечера. Сегодня Чимин задержался дольше обычного. Перебирал банки с печеньем, протирал уже сияющую стойку, поправлял фартуки на вешалке — делал всё, чтобы не признаться самому себе в простой истине: последние пять месяцев он приходил на утреннюю смену только ради этих восьми пятнадцати утра. Ради скрипа двери, ради хриплого «американо без всего», ради того, чтобы увидеть, как изящные пальцы берут стакан, затем стилус.

***

На следующий день Чимин летел в кофейню как на крыльях. Солнце играло в лужах, а его кроссовки оставляли на асфальте мокрые следы. Пекарь Мина, как и договаривались, уже приготовила особенного кролика — золотистого, хрустящего и с едва заметными красными крапинками перца. — Ты что, убить кого-то вздумал? — усмехнулась она. — Зачем тебе кролик, от которого из задницы дым пойдёт? — Так надо, — фыркнул Чимин. Он уже представлял, как заставит Юнги съесть кусочек. Скажет: «Съешь, и тогда я не буду спрашивать, кого ты там нарисовал в фартуке с морковками. Честно-честно не буду». Юнги скривится от первой же крошки, его обычно бледные щеки покраснеют, он зашипит: «Ты совсем…» Но потом возьмет стакан молока, который Чимин предусмотрительно поставит рядом, и — главное — не убежит. И вот потом Чимин предложит ему что-нибудь послаще. Да, он так и скажет. Он расставил всё как обычно: синюю кружку на привычное место, банки с печеньем в правильном порядке (ванильные слева, шоколадные справа), аккуратно расправил фартук. 8:10. 8:12. 8:14. Дверь не открывалась. Чимин подошел к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. На улице уже спешили люди с кофе в руках, пробежала та самая старушка с мопсом, почтальон заглянул в соседний дом. Но парня в чёрном худи не было видно. 8:20. 8:25. Чимин взял печенье с перцем — то самое, «убийственное» — и вдруг почувствовал, как оно крошится у него в пальцах. Может, Юнги заболел? Он разочарованно смотрел на крошки у себя на ладони. А за окном солнце продолжало светить, слишком яркое для такого утра.

***

Дни тянулись, медленные и безрадостные. Первые две недели Чимин каждый день ставил на стойку тарелку с перчёным кроликом. Мина сначала подшучивала над ним («Опять твою жгучую любовь готовить будем?»), но потом перестала. К третьей неделе Чимин перестал просить об особенном кролике. Теперь он просто кивал, когда Мина спрашивала: «Обычных, как всегда?» — и отворачивался, чтобы она не заметила, как его глаза невольно скользят к тому самому столику у окна. Он начал заглядывать в соседние кофейни. «Café Mocha» через дорогу, «Bean There» на углу, даже в претенциозную «Arabica» с её завышенными ценами. Думал, вдруг Юнги ушёл к конкурентам. Везде было одно и то же — запах свежемолотых зёрен, уставшие бариста, но нигде не было парня с планшетом, стилусом и вечно недовольным выражением лица. — Может, уехал? — предположила Мина однажды, заметив, как Чимин в сотый раз переставляет банки с сиропами. — Может быть, — буркнул он, но в душе не верил. Потому что накануне того дня, когда Юнги исчез, он видел тот рисунок. Тот, где он сам улыбался так глупо и искренне. Где каждая линия, каждый штрих говорили о том, что художник видел его. По-настоящему видел. Пусть рисунок и не был закончен. — Чёртов художник, — прошептал Чимин. — Хотя бы позвонил бы… Но звонка не последовало. Наверное, потому что они не обменивались номерами. И вот уже четвёртая неделя, как столик в углу пустует в 8:15 утра. Как никто не ворчит на «слишком сладкое» печенье и «уродливых кроликов». Как никто не рисует в углу, прикрывая планшет локтями. Чимин вздохнул и налил себе кофе — американо, без всего. Первый глоток обжёг язык, но он даже не поморщился. Следующим утром он снова методично протирал кружку за кружкой, расставляя их в идеальном порядке за стойкой. Целый месяц без Юнги — месяц, когда утро проходило скучно, без скрипа двери, без хриплого «американо без всего». Он наклонился, чтобы поднять упавшую ложку, и в этот момент услышал знакомый скрип двери. — Американо. Без всего. Голос. Тот самый. Чимин резко выпрямился, и синяя кружка — та самая, с отколотой ручкой, которую он так и не выбросил — выскользнула из его пальцев. Она разбилась вдребезги о пол, осколки разлетелись по всему полу, блестя на утреннем солнце. Юнги стоял перед стойкой. Всё тот же: чёрное худи, тёмные круги под глазами (как будто он не спал всю ночь), и эти пальцы — длинные, с чернильными пятнами, — которые сейчас барабанили по стойке в ожидании кофе. Чимин проглотил ком в горле. Молча развернулся к кофемашине. Его руки дрожали, когда он наливал кипяток — чёрт, он не дрожал даже в тот день, когда впервые делал латте-арт для фуд-блогера. Когда он поставил стакан на стойку, их пальцы едва не соприкоснулись. Чимин отдёрнул руку, как от огня. — Спасибо, — сказал Юнги и взял кофе. Расплатился, сделал глоток и вопросительно посмотрел на Чимина, будто ожидая чего-то. Затем его взгляд скользнул к полке с печеньем — и задержался там на секунду дольше, чем нужно. Чимин видел это. Видел, как глаза Юнги ищут что-то. Но он сжал зубы и не предложил. Не в этот раз. Юнги нахмурился — совсем чуть-чуть, так, что никто, кроме Чимина, не заметил бы. Затем развернулся и пошёл к своему столику. Чимин остался стоять за стойкой, сжимая в руках мокрую тряпку. Он вытирал одно и то же место уже пять минут, пока края столешницы не стали буквально скрипеть от чистоты. Где-то на периферии зрения он видел, как Юнги сидит за своим столиком, склонившись над скетчбуком. Его пальцы двигались быстро и уверенно — совсем не так, как дрожащие руки Чимина. В воздухе висел невысказанный вопрос, плотный, как запах свежемолотых зерен. Чимин чувствовал его каждой клеточкой кожи. Он знал, что должен что-то сделать. Но гордость — глупая, упрямая — сжимала его горло туже, чем он обычно стискивал кондитерский мешок с начинкой. Он откусил кусочек кролика — обычного, не перчёного. Ванильная крошка прилипла к уголку его рта, когда он медленно подходил к столику у окна. Шаги казались слишком громкими во внезапно оглохшей кофейне. Поставил тарелку перед Юнги — надкушенное печенье лежало криво, обнажая пористую мякоть. Юнги удивлённо посмотрел на него, затем на печенье. — Вот, — сказал Чимин тихо. — Видишь, я его надкусил и остался жив. Оно не ядовитое, можешь спокойно есть. Юнги внезапно усмехнулся. А потом взял с тарелки печенье и надкусила прямо с той стороны, где минуту назад коснулись губы (и зубы) Чимина. Чимин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это что, получается, как косвенный поцелуй? — М-м… — Юнги нахмурился, перекатывая вкус на языке. — Слишком… Чимин замер. — …сладко, — закончил Юнги, но уголки его глаз будто смеялись. — Совсем чуть-чуть. Но это было не отвращение. Чимин видел, как кадык Юнги дрогнул, когда тот сглотнул. Видел крошечную ванильную крошку, застрявшую в уголке его рта. Юнги откашлялся, нарушив это хрупкое мгновение. Встал из-за стола. Его пальцы дрогнули, когда он потянулся к сумке, лежащей на соседнем стуле. Чимин наблюдал, как те самые руки, которые так уверенно держали стилус, теперь слегка дрожат, расстёгивая молнию. Из темноты внутреннего кармана появился прямоугольник плотной бумаги. Юнги бережно вытащил его, словно это было что-то хрупкое, и протянул Чимину, не поднимая глаз. «Открытие выставки в 15:00. Галерея "Белый кролик"». Билет был тёплым и приятным на ощупь. Чимин почувствовал под пальцами лёгкую шероховатость бумаги и едва уловимый запах масляной краски, смешанный с привычным ароматом кофе. — Это что? — недоумённо пробормотал он, сжимая билет в руках. — Приглашение на мою выставку. Ты… хотел бы пойти? — Ну… да, — Чимин поднял взгляд на Юнги. Юнги замялся, его пальцы нервно постукивали по крышке планшета. Затем он разблокировал экран и перелистнул несколько изображений. Остановился на одном — и медленно повернул экран к Чимину. Это была фотография картины. А на картине — Чимин за стойкой, с печеньем в руках и лёгкой улыбкой на губах. Каждая деталь — взъерошенные волосы, морковка на фартуке, серёжка в ухе, синяя кружка — всё было выписано с такой точностью, что казалось, будто художник помнит этот момент лучше, чем он сам. — Ого… — Чимин коснулся экрана, едва не роняя билет. — Можно? — голос Юнги звучал непривычно тихо. — Выставить? Вопрос повис в воздухе. Чимин посмотрел на билет в своей руке. На дату. На название галереи. «Белый кролик». — Только при одном условии, — он поднял глаза, и в них вспыхнул знакомый огонёк. Юнги насторожился. — Каждому посетителю — печенье в форме кролика. От кофейни. Уголки губ Юнги дрогнули. — Только не сильно сладкое. — Для тебя отдельное — с перцем, — пригрозил Чимин с улыбкой.

***

Галерея «Белый кролик» встретила Чимина тёплым светом и тихим гомоном. Он задержался у входа, разглядывая афишу — на ней был изображен знакомый силуэт в фартуке. В холле за стойкой, окружённая посетителями, стояла Мина и раздавала гостям маленькие бумажные пакетики. — Вот и наш вдохновитель, — улыбнулась она, протягивая Чимину особенный пакет — побольше, с красной ленточкой. Чимин развязал ленту. Внутри лежали кролики, но не обычные, а с кисточками и красками в лапках. — Это что… — Сюрприз, — Мина подмигнула. — Иди, он тебя заждался. Зал галереи был наполнен мягким светом, льющимся из высоких окон. Стены, выкрашенные в тёплый кофейный оттенок, казалось, впитывали аромат масляной краски и свежей выпечки. Первая картина встретила его сразу у входа. На холсте Чимин сразу узнал их зал в первые минуты после открытия: солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи, пустые столики, ожидающие гостей, и стойка, на которой уже стоит первая чашка кофе — пар от неё поднимался так реалистично, что Чимин невольно потянулся, чтобы проверить, горячая ли она. Чуть дальше — серия натюрмортов. Кофейные чашки, оставленные на мраморных столиках, с полукругом помады на краешке. Рассыпанные зёрна, застывшие в движении, будто их только что выронили. Печенье в форме кроликов — на одной картине целое, на другой — надкусанное, с крошками на белой тарелке. Но самое удивительное ждало его в центре зала. «Бариста». Большой холст, на котором он сам — в чуть помятом фартуке, с растрёпанными волосами, печеньем в руке и той самой синей кружкой на прилавке, ныне разбитой. Её было жаль — Чимин хранил эту кружку как память с самого первого набора посуды, купленного для своей кофейни. Впрочем, теперь, благодаря золотым рукам художника, она будет жить вечно. — Нравится? Чимин отвёл взгляд и увидел Юнги. — Я приходил в твою кофейню, потому что… — Юнги сделал паузу, его пальцы нервно обхватили чашку с кофе. — Потому что там было единственное место, где я мог дышать. Он говорил тихо, почти шепотом, будто признавался не Чимину, а самому себе. — Полгода назад я понял, что больше не могу рисовать. Всё, что я создавал, было… пустым. — Юнги провел рукой по воздуху, очерчивая невидимую рамку. — Как будто кто-то выключил свет внутри. Чимин видел, как дрожит его нижняя губа. Видел следы усталости под глазами, которые не скрыл даже мягкий свет галереи. — А потом я случайно зашел в «Lucky Rabbit». Юнги шагнул ближе к картине, указал на изображение стойки, где среди банок с печеньем едва виднелась маленькая фигурка кролика. — Ты так злился, что я не беру печенье. Так вдохновлённо разукрашивал своих кроликов. Смеялся с той девушкой-кондитером… — Голос Юнги дрогнул. — Ты был таким… живым. И я вдруг понял — хочу это нарисовать. Он обернулся к Чимину. В его глазах, обычно таких отстранённых, теперь читалось что-то уязвимое и настоящее. — А куда ты пропал потом? — спросил Чимин негромко. — Я… готовился к выставке, и… Мне стало стыдно, когда ты увидел рисунок на планшете, если честно… — проговорил Юнги смущённо. — Ты, наверное, подумал, что я какой-то маньяк… — Эй, нет, ничего такого я не подумал! — Чимин улыбнулся и коснулся его ладони. Юнги выдохнул, почувствовав лёгкое прикосновение. Его пальцы дрогнули под тёплыми подушечками Чимина. — Правда? — спросил он, и в этом слове было столько детской неуверенности, что Чимин невольно сжал его руку крепче. — Правда. — Чимин провел большим пальцем по его костяшкам, покрытым едва заметными пятнами краски. — Я… Я каждый день ждал, когда ты наконец вернёшься и возьмешь это чёртово печенье. Они стояли перед картиной, отражаясь в её глянцевом покрытии — два силуэта, наконец-то соединившиеся. Гул галереи вокруг превратился в далёкий шум, будто кто-то выключил звук. Юнги первым нарушил тишину: — Я хотел… — он сделал паузу, подбирая слова, — чтобы ты увидел себя таким, каким вижу тебя я. Он повернулся к картине, по-прежнему сжимая ладонь Чимина. Свободной рукой указал на детали, которые Чимин не заметил с первого взгляда: — Вот здесь, — Юнги коснулся края холста, где среди теней угадывался силуэт, — это я. Смотрю на тебя. Чимин присмотрелся. Действительно — в зеркале за стойкой, едва заметный, виднелся человек в чёрном худи. Его лицо было скрыто, но поза выдавала то самое напряжение, с которым Юнги всегда наблюдал за происходящим. — Это моя первая картина, где я… позволил себе быть в кадре. Тишина снова накрыла их, но теперь в ней не было неловкости — только понимание, медленно раскрывающееся, как лепестки утреннего цветка. Чимин протянул ему коробку приготовленных Миной кроликов-художников. — Тогда держи. На этот раз ешь сам, я дегустировать не буду. Юнги взял шоколадного кролика с крошечной кисточкой в лапках. — Это… — Новый рецепт, — Чимин улыбнулся во весь рот. — Для художников, которые слишком долго прячутся за своими холстами.

***

Утро, как всегда, начиналось с запаха кофе и корицы. Чимин заправлял кофемашину. Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, рисуя золотые полосы на стойке. Всё было так же, как и всегда — те же банки с печеньем, тот же запах свежемолотых зерен, старушка с мопсом шла вдоль аллеи за окном. Но теперь в 8:15 дверь открывалась по-другому. Не с осторожным скрипом, а громко и уверенно: Юнги влетал в кофейню, растрёпанный, с сумкой, набитой скетчбуками, и неизменным чёрным худи под пальто, хоть Чимин уже сто раз предлагал ему хоть как-то разнообразить гардероб. — Американо. Без всего, — бросал он, едва переступая порог. — Печенье? — спрашивал Чимин, уже зная ответ. — Только если с косвенным поцелуем. Это был их ритуал. Выставка прошла месяц назад и имела бешеный успех. Какой-то галерист из Нью-Йорка предлагал баснословную сумму за «Баристу» — ту самую картину, где Чимин стоял за стойкой с синей кружкой. Но Юнги отказался. Даже не задумываясь. «Это личное. Не для продажи», — сказал он тогда, и Чимин почувствовал, как что-то горячее и сладкое разливается у него в груди. А потом была долгая прогулка по ночному городу. Юнги рассказывал о своих планах — он хотел сделать серию о маленьких кофейнях в разных странах. Чимин шутил, что тогда ему придется печь кроликов с разными специями — для Италии с базиликом, для Мексики с чили, для Франции с прованскими травами. И где-то между шутками и планами они остановились под фонарем. Юнги вдруг замолчал, посмотрел на него так пристально, как будто хотел запечатлеть каждую чёрточку. А потом поцеловал. Неуверенно, но нежно. Чимин вспоминал этот момент теперь, когда наливал Юнги кофе. — Что? — Юнги нахмурился, заметив его улыбку. — Ничего. — Врёшь. — Просто… — Чимин пододвинул к нему тарелку с печеньем. На этот раз кролик держал в лапках крошечное сердце. — Рад, что ты снова здесь. Юнги слегка покраснел, но улыбнулся. — Мы сегодня собирались в кино, — напомнил он. — Я не хочу. — Не хочешь? — недоумённо-разочарованно переспросил Юнги. — Почему? Можем пойти в парк аттракционов или… — Идём ко мне домой. Там посмотрим кино и всё, что захочешь, — Чимин подмигнул и отвернулся к только что вошедшим посетителям. Он ушёл раньше, чем обычно — попросил Мину его подменить. Просто так. Без объяснений. Она только усмехнулась в ответ, но ничего не спросила. Из-за туч выглянуло ноябрьское солнце. Чимин вышел из кофейни и остановился, вдыхая влажный воздух. Юнги ждал его, прислонившись плечом к стене и что-то вычерчивая в скетчбуке. Солнечный свет падал на страницы, заставляя карандашные линии искриться и переливаться. Чимин подошёл ближе, заглядывая через плечо — там, среди набросков кофейни и уличных сцен, уже проступали знакомые очертания. Его собственные руки, запечатлённые в движении, наливающие кофе. — Следующая выставка будет посвящена рукам? — усмехнулся он. Юнги не отстранился. Наоборот — слегка наклонил блокнот, чтобы Чимину было лучше видно. — Не закончено, — пробормотал он. Чимин видел, как солнечные блики играют на его ресницах. Он знал, что сейчас должен сказать что-то остроумное, отшутиться, как всегда. Но вместо этого просто взял Юнги за руку — ту самую, что держала карандаш. — Пойдём. Город в полдень был другим — шумным, но не суетливым. Они шли по узким улочкам, где свет падал между домами золотистыми полосами, а их пальцы то сплетались, то расцеплялись, будто пробуя на прочность эту новую возможность. — Ты уверен насчет кино? — Юнги внезапно остановился у витрины книжного магазина. Чимин прижал его ладонь к своей груди, где под тонкой тканью рубашки бешено стучало сердце. И тогда Юнги улыбнулся — по-настоящему, до ушей — и потянул его за собой в узкий переулок, где пахло жареным миндалем и далёким морем. Где их шаги эхом отражались от старых стен. Где больше никто не видел, как художник наконец-то перестал рисовать и просто прижал своего любимого к кирпичной кладке, забыв про скетчбук, про печенье, про всё на свете. Солнце падало на закрытые веки, город шумел где-то далеко, а между ними оставался лишь узкий просвет, когда они на мгновение разрывали поцелуй, чтобы сделать вдох. Когда они вошли в квартиру Чимина, дверь захлопнулась за их спинами с глухим стуком. В прихожей было темно — только полоски света пробивались сквозь закрытые жалюзи, рисуя золотые полосы на полу. Юнги прислонился к стене, его дыхание было прерывистым, а губы — слегка покусанными, будто он до сих пор пробовал на вкус их недавний поцелуй. Чимин провёл ладонью по его боку, ощущая под тонкой тканью худи тепло кожи, рёбра, учащенное биение сердца. Он прижал лоб к его плечу, вдыхая знакомый запах — кофе, красок и чего-то неуловимого, что просто принадлежало Юнги. — Здесь… — Чимин выдохнул, целуя его шею, — здесь ты меня ещё не рисовал. Юнги рассмеялся тихо, глухо. Он коснулся кончиками пальцев подбородка Чимина и чуть приподнял, заставляя взглянуть себе в глаза. — Я обязательно это исправлю. Их губы снова встретились — уже без спешки, без оглядки на прохожих, на время, на что бы то ни было. Чимин чувствовал, как Юнги дрожит под его пальцами, как его дыхание срывается, когда он скользит рукой под футболку, касается горячей кожи. Они двинулись дальше, спотыкаясь о разбросанные вещи, не разрывая контакта, пока Чимин не почувствовал за спиной мягкость кровати. Юнги опустился на колени перед ним, его пальцы медленно расстёгивали пуговицы на рубашке, а губы прижимались к оголённому животу, к ребрам, к груди — будто исследуя, составляя карту. Солнце, пробивавшееся сквозь шторы, освещало Юнги — его растрёпанные волосы, раздувающиеся ноздри, влажные губы. Он выглядел одновременно потерянным и уверенным, как будто знал, что делает, но всё равно боялся ошибиться. Чимин провёл пальцами по его щеке, ощущая подушечками гладкую кожу. В этот момент всё казалось невероятно хрупким — каждый вздох, каждое прикосновение, каждый стук сердца. Он притянул Юнги ближе, пока их лбы ни соприкоснулись. Хотелось сказать что-то — остроумное, лёгкое, чтобы разрядить эту дрожь между ними. Но всё, что вырвалось — горячий выдох прямо в раскрытый рот Юнги, когда тот вновь прижался всем телом. Его губы скользнули по шее, оставляя влажные следы. Пальцы Чимина запутались в складках простыни, когда Юнги добрался до ключицы, осторожно покусывая кожу. — Ты такой тёплый… Пахнешь корицей, — прошептал он. Чимин откинул голову назад, когда губы Юнги вновь опустились ниже. Он чувствовал, как по его телу разливается тепло, как учащается дыхание, как пальцы Юнги скользят по бокам, будто боясь пропустить что-то важное. — Подожди, — Чимин приподнялся на локтях, ловя его взгляд. Юнги остановился, его глаза блестели в полумраке комнаты. — Я тоже хочу… — Чимин провёл рукой по его спине, ощущая под тканью каждый позвонок, — видеть тебя. Всего. Юнги медленно стянул худи, затем футболку. Свет падал на его плечи, подчёркивая каждую мышцу, каждый шрам, каждую родинку. Чимин протянул руку, касаясь рёбер, где кожа поднималась и опускалась в такт дыханию. — Красивый, — выдохнул он. Юнги рассмеялся тихо, смущённо, и опустился рядом, прижимаясь всем телом. Их ноги переплелись, руки искали новые точки соприкосновения, губы снова встретились. Чимин внезапно приподнялся, перевернул его на спину, взобрался к нему на бёдра. Он видел, как расширяются зрачки Юнги, как напрягаются мышцы живота под ладонью, как губы приоткрываются в беззвучном стоне. — Тихо, — прошептал Чимин, прижимаясь губами к его ключице. Но Юнги не мог быть тихим. Его дыхание стало прерывистым, пальцы впились в плечи Чимина, оставляя следы, которые завтра будут напоминать об этом моменте. Чимин опускался ниже, целуя каждое ребро, каждый изгиб тела, как будто запоминая его заново. Он чуть отстранился, расстегнул джинсы Юнги, стащил вместе с бельём. Затем поспешил раздеться сам — не успел снять до конца, как Юнги уже вновь прижал его к себе и принялся покрывать поцелуями его плечи. Ладонь Юнги накрыла его член, большой палец провёл по головке — Чимин выдохнул судорожно, толкнулся бёдрами навстречу. Затем Чимин протянул руку и вытащил из-под подушки пузырёк. — Смазка? — шепнул Юнги со смущённой улыбкой. — Ага. Я готовился. Юнги приподнял брови, глядя на пузырёк, перекатывающийся в пальцах Чимина. — Ты… готовился, — повторил он, и в его голосе не было насмешки, только тёплое удивление. Чимин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Мечтал, — поправил он, выдавливая прозрачную каплю на пальцы. Юнги наблюдал, как жидкость растекается по пальцам. А затем забрал у него пузырёк, выдавил в ладонь. Чимин по-прежнему сидел у него на бёдрах, Юнги притянул его к себе ещё ближе. Кончиками пальцев провёл меж его ягодиц — лёгкое, вопросительное прикосновение, будто проверял границы дозволенного. Его дыхание стало глубже, пальцы с почтительной медлительностью скользнули ниже, растирая прозрачные дорожки смазки. Юнги осторожно ввёл один палец. Его свободная рука легла на бедро Чимина, согревая, успокаивая. — Всё хорошо? — шёпот обжёг шею. Тот смог только кивнуть, когда пальцы внутри него довольно быстро нашли нужный угол. Всё его тело выгнулось в немой мольбе, но Юнги не торопился — замирал при малейшем напряжении мышц под ладонью, давая время привыкнуть. — Давай, — прошептал Чимин, нащупывая его руку и переплетая пальцы. Юнги приподнял его за бёдра и помог насадиться на член. Чимин хотел было опуститься одним быстрым движением, но Юнги придержал его, заставил сделать это медленнее. Их дыхание синхронизировалось, когда они начали двигаться вместе — сначала неуверенно, потом всё увереннее, глядя друг другу в глаза. Чимин закинул голову назад, когда Юнги глубже вошёл в него, и губы сами собой разомкнулись в стоне. Он чувствовал каждое движение — медленное, намеренно растянутое, будто Юнги боялся упустить хоть один момент. Его пальцы впились в плечи Чимина, оставляя на коже полумесяцы, а губы прижались к пульсирующей точке на шее, где бился неистовый пульс. — Не сдерживайся, — прошептал Юнги, и его голос дрогнул, когда Чимин невольно сжался вокруг него, пытаясь контролировать темп. Чимин хотел что-то ответить, но не смог, потому что Юнги внезапно изменил угол. Чувствуя, что вот-вот кончит, Чимин буквально распластался по телу Юнги, спрятал лицо у него на плече. Но Юнги тут же вытащил его из укрытия, приподняв большим пальцем за подбородок. — Нет. Смотри на меня. И Чимин послушался. Глаза Юнги горели тёмным огнём, а на щеках играл румянец. Он выглядел… настоящим. Таким, каким Чимин мечтал его видеть все те месяцы до приглашения на выставку. Они двигались в унисон, и с каждым толчком напряжение внизу живота Чимина нарастало. Он чувствовал, как потеет, как дрожат его бёдра, как предательски быстро нарастает разрядка. Юнги, кажется, понял это — его пальцы обхватили член Чимина, синхронизируя движения, и тогда всё поплыло перед глазами. — Я… — Чимин попытался предупредить, но тело уже выгнулось дугой, и он кончил, кусая губу, чтобы не застонать слишком громко. Юнги не останавливался, доводя его до переизбытка ощущений, пока тот не заёрзал, перевозбуждённый и чувствительный. — Всё хорошо? — прошептал Юнги. Чимин кивнул, не в силах выговорить ни слова. Тогда Юнги мягко вышел из него, перевернул на бок и прижал к себе, обнимая сзади. Его пальцы провели по животу Чимина, собирая липкие капли, а губы коснулись влажного затылка. — Ты в порядке? — Лучше, чем… — Чимин перевел дух, — …чем любое печенье в моей жизни. Юнги рассмеялся — тихо, счастливо — и притянул его ещё ближе.

***

Чимин уснул посреди фильма, который они таки решили включить. Проснулся, когда уже стемнело. Рядом спал Юнги. Его чёрные волосы растрепались по подушке, а рука всё ещё лежала на талии Чимина, будто даже во сне он боялся, что тот исчезнет. Они приняли душ, но так и не оделись. Чимин осторожно приподнялся на локте, разглядывая его. Без привычного худи, без защитной маски недовольства Юнги казался таким юным. Хрупким. Совсем не тем колючим художником, что пять месяцев игнорировал его печенья. — Ты пялишься, — внезапно пробормотал Юнги, не открывая глаз. — А ты притворяешься, что спишь, — парировал Чимин. Юнги приоткрыл один глаз, потом резко потянул Чимина вниз, заставив того ахнуть от неожиданности, и навис над ним. — Американо без всего, пожалуйста, — сказал он, целуя Чимина в шею. — Сам вари, — фыркнул Чимин, но уже через секунду засмеялся и сдался. — Ладно. Но только если ты съешь кролика. Юнги скривился, в его глазах мелькнула привычная искорка упрямства. — Только не слишком сладкого. Для сладости у меня есть ты.