Тени.

И это не страшно, совсем нет, не так тяжко воспринимается где-то на внутренних стенках сердца, или, возможно, понятия для всех души, или же где-то ещё, точно глубоко и затеряно, но мелкая тревога бьет, заставляя шумно дышать через нос, сжимая ладонь в правой руке гораздо крепче. Мама уклончиво качала головой всю дорогу и улыбалась самыми уголками губ, казалось, она знала больше, чем сама Вера, верит больше, чем её имя, и с самой огромной вероятностью может предвидеть, что сегодня скажет психиатр, наверное, это самое светлое, что осталось в затуманенной голове после года лечения параноидной шизофрении. И честно, никогда это приятно вспоминать и не было, как все началось или же как событие развивалось сквозь время, как что-то вязкое, липкое и грязное. И это хочется смыть, забыть совсем, не помнить отныне, но каждый раз, хоть и нечеткими воспоминаниями, обрывки всплывают наружу, возможно, голоса из того прошлого уже искажены бредом в голове, который уже растоптал логические цепочки в кашу, что-то разумное ещё осталось, и Вера не готова отпускать даже это, даже если это что-то столь неприятное, то, что стоит выкинуть в дальний угол. Это единственное, что теперь есть. И когда-то, возможно там, в том времени ей было бы до паники находиться в этих стенах, сейчас это лишь малое неудобство и скорее безразличие, это стало чем-то неотъемным и привычным, но совершенно не страшным, нет. Здание с облупленной белой краской находилось на самом конце города, не внушающее доверие хотя по одному фактору — внешнему и внутреннему виду. Психоневрологический диспансер находился на самом конце города. Вера не задавалась вопросом, почему для того, чтоб ей поддерживать хотя бы малую адекватность своей жизни, ей нужно переться чуть ли не за город, ответ, кажеться, прост, нечего разводить подобные заведения в городе, подальше от здоровых людей. Но это лишь бредовые доводы мыслей, сложенные за пару секунд в голове, и сейчас, уже проходя по длинному с деревянным и скрепящим, словно на последнем издыхании, полом, эта мысль мгновенно теряется, да и не настолько она важная. Впервые здесь было хуже, во-первых, стены здесь были даже не перекрашены, были еще страшнее, чем сейчас. Но и эта бесконечная, гладкая голубизна стен не успокаивала, лишь как-то визуально давила. Этот гадкий оттенок настолько бесконечный, что, кажеться Вера заложила свою «бесконечность», а то есть свой остаток жизни навсегда в этих стенах, свободная ладонь рефлекторно приподнимается, чтобы прикоснуться и провести пальцами по гладкой поверхности, без какой-либо цели и каких-либо выводов. Вообще многие ее действия не имели значения, если не вся жизнь. Мама приземлилась на скамью, за руку утягивая за собой Веру, наконец, отпуская. Ещё мог успокоить тот факт, что Вера здесь не одна, состроилась даже небольшая очередь, она показалась нескончаемой, но на деле человека около четырёх, пяти? — Один... два, три, — одними губами шептала Вера, бегло бегая взглядом от одного пациента к другому, сбиваясь уже во второй раз со счета. Предположительно четыре. А когда она была здесь впервые, было больше, точно помнилось, как мама мялась среди толпочки таких же, жалостливо упрашивала упустить место. Они опоздали, они начали лечение поздно лишь тогда, когда заметили острые симптомы чего-то явно странного, или, как мама сказала, «не от мира всего». Первый приём показался безобидным, разговоры не затягивали в черный омут и не заставляли трясти коленом среди всего диалога, горло не затягивало пленкой, а сердце билось ровно. Психиатр сам по себе был, наверное, единственным, самым расплогающим к себе из персонала диспансера, взвешенный, а ещё приятный голос, интонация и вкрадчивая речь, её Вера хотя бы различает, может осмыслить. На основании полученной информации, так называемый врач Николай Александрович, храни его бог, сделал вывод завести ребенку и матери психиатрическую карту. Уже тогда стало понятно, может не Вере, а матери, что вся болезнь закручивается молниеносно. — То, что происходит с вашей дочерью, требует серьезного разговора. Вера? — Николай смягчил взгляд, взглянув на копию матери ребенка, та была юной, ниже, но похожей. — Хочешь остаться или выйдешь? — И ответ был очевиден, Вера не хотела оставлять маму одну, даже если слова убьют её саму, сожгут изнутри, да пусть хоть пламя полыхает в самом сердце. Ладонь, такая теплая, пробралась под стол и сжала её пальцы, мама тоже не изводит, и чуть что, её сломает. Психиатр прокашлялся, глядя в листы перед собой. — На основании всех проведенных обследований, вынужден сообщить, что у Веры развивается острая шизофрения, — как на одном духу выдал тот, покосившись на Марию Степановну, если б та стояла, то в миг присела. Как она упустила это из виду? Её дочь же, она с ней живет, видит каждый день, и ведь привела ее сюда, в этот кабинет, только недавно решившись провести обследование. Она была почти уверена, что та окажется психически здоровой, и что все проблемы исходят из-за плохого сна или, может, переизбытка чего-либо. Но нет. Николай, заметив это, заговорил ещё тише, пытаясь утихомирить ту бурю, которая уже клокотала в глазах сидящей напротив. — Это так называемый манифестный психоз, — уточнил он, кивнув самому себе, подтверждая слова. А Веру душило, она ощутила здесь не умиротворение и спокойствие, а настоящую тревогу, которая пульсировала в кончиках пальцев, сдавливающих ладонью матери. Николай чуть склонился, уткнувшись в переносицу, поправляя очки. — Важно понимать, что шизофрения — хроническое заболевание, это не приговор. — Он вздохнул, глядя, как одинокая слеза скатывается по щеке матери, и он видел подобное, даже в сотни раз хуже, но каждый раз терпел, сглатывал, продолжал. — Важно понимать что при правильном лечении, можно добиться длительной ремиссии. И всё затихло, все желания и мечты канули вниз, все голоса были забыты, многое было забыто без возврата, всё смылось, а многое, что осталось, стало мутным и осталось чем-то неровным в клеточках мозга. И была бы это хотя бы продромальная фаза, хотя бы было бы легче разобраться с ней, с тем, что только началось. Но ведь все обострилось, они довели, и теперь избавляться от этого куда тяжелее, будет нелегко, может даже слишком. И ведь Вера не ощущала это даже как болезнь, а что-то чужое, абсолютно далекое, поселившееся внутри огромной чёрной язвой, которая граничит разорвать грудную клетку, и желание вырвать её с корнем становилось все больше в тот вечер, сидя в комнате. Вера знала, мама в соседней комнате плачет, стены были тонкими, из-за чего холодными зимами было прохладно, но мама грела, а сейчас было так холодно, тело замирало и отказывалось функционировать и слушаться. Ничего нет. Впредь всё будет по-другому. — Вера, — протянула мать, подхватывая ту за локоток, вырывая из тумана воспоминаний и мыслей. — Наша очередь, идём. — Дверь с жутким скрипом открылась, но только скрип был жутким. Кабинет не был чем-то выдающимся, только теплом, которое исходило от самого владельца этого пространства. Александрович уже сидел на привычном месте, кивком поздоровавшись с матерью и чуть весело помахав рукой Вере. К ним он относился будто с особенностью, с такой бережностью, либо Вере так только казалось. Дымящиеся кружки чая на подоконнике тут же были преподношены на стол. Вазочка с купленными, видимо, недавно конфетами стояла рядом, по какой-то тенденции Вера взяла одну, закинув в рот, даже не разжёвывая. Мама протянула карту через стол, Николай, состроив сосредоточенный взгляд, её открыл и, не отводя из него взгляда, подытожил. — Исходя из наших последних встреч, я сообщаю, вы уходите в ремиссию. — Улыбка, такая мягкая и та, которая искренне обещает всего, во что можно надеяться в их положении, расплылась по его лицу. — Думаю, скоро может отказаться от нейролептиков, и вам хватит всего снотворных. Как у вас со сном? Мне нужно понять, стоит ли выписывать рецепт на что-то потяжелее. — Взгляд упал на Веру. С каждым разом из Веры было все сложнее тянуть слова, буквально выпрашиваниями, потому что эта болезнь её рушила, затыкала. Сегодняшная новость должна была радовать, должна была опустить камень с сердца и заставить дышать по-абсолютно новому, но Вера этого не ощущала, и не хотела радоваться, она не хотела ничего. Мазанными кистями по стенам до сих пор пробегали тягуще черные силуэты, они уже не так сильно мучают. А вот в отличие от дочери, мама не упускала лишнего момента выдавить из себя пару добрых, гордых слов. Она чувствовала облегчение, она с самого начала виноватой считала себя во всём, а теперь она расплатилась силами, нервами, и ей уже не так стыдно за то, что она допустила. Тетрадь истории болезни в закрытом виде лежала на столе с четко выведенным именем по середине — «Вера Краснова. 05.07.2009.г.». Сегодня она не сказала ни слова, не улыбнулась по-доброму и не дала знака, что она здесь и рядом. — Мам, если ты забыла меня, — в тихом, слышном только для себя хриплом голосе прозвучала горечь, неудобство перед собственной мамой. — То я напомню как-нибудь. На полях психо-медецинской карты появились пару украденных из снов и видений рисунков, безобидные. Каракули в виде неровных звёзд, сердец, цветочков, сложенных из рисованных лепестков. С каждым днем рисунков становилось больше, а слов меньше. Жизнь до шизофрении была уже такой далекой и неправдивой, что словно все границы меж временем болезни и тем беззаботным стерлось, стерлось все, что есть до сейчас. У Веры даже была подруга, Наташа, не та, которой можно доверить секреты, получить совет или обнять в случае грусти и отчаяния, но она была той, кто даст сигарету за просто так или за маленькую услугу. Неплохо, причём она была довольно смышленной, или так казалось. Но именно сейчас Вера думала, что ей жаль, что она познакомилась с этим человеком, ей было жаль, она училась только плохому, и ничего хорошего после себя даже в памяти Наташи не оставила, да и не собиралась, она ей никто, точно кто-то не из близких. В последнее время было много мыслей, это, наверное, очень даже хорошо, вспоминались некоторые голоса, даже люди, одноклассники. Сейчас Вера не училась, мать сочла держать ту дома и лечить, совсем-совсем коммуникации не было. Они, все те, кого она помнит, не вызывали чувств, но сам факт того, что Вера помнит, был приятен. И в один момент правда показалось, что все закончилось, что ничего не может её сломать, что это абсолютно не страшно. Не страшно, потому что это часть её самой. Глубокой ночью, в темноте, словно сгустками краски размывались облака от сиянии полной луны, история болезни в развернутом виде лежала на полу. Все диагнозы, все наблюдения были перечеркнуты, разрисованы каракулями не в виде цветов, звезд, а тенями. Те, что обнимали в моменты страшной печали, те, которые в последнее время Вера боялась спугнуть. Оно в ней. Недавно врач заявил, что вновь развивается острая стадия. Ничего не помогает. Мама скупила всё, вся комната была завалена пустыми банками антипсихотиков, прочего, что могло бы помочь, но не сейчас. Мама спала в тяжёлой дреме, уснула из-за того, что уже устала, уже было невозможно думать об этом, тяжело. В дневнике, кроме каракуль, страшных сцен из разума, красовались неровным почерком текста. — «Тени буто плыли, и я баялась их спугнуть» — осознание было. Никакая это не шизофрения, это что-то живое, черствое, поселившееся внутри еще давно. Оно завладело всем, Вера эту тень приняла. Она не вылечится, потому что это не болезнь, это что-то абсолютно неземное и страшное, но убежать от этого нельзя. Перед зеркалом, в нем расплывались те же черные кляксы, они шептали что-то неразборчивое, но она знала, что останется с ними навсегда. Никакого ада и рая не будет. — «И в минуты страшнай печали, эти тени буто бы меня обнимали...» — и Вера была спокойна, она не одна, брошенная в холод. — Я слышу твой голос...