Полюса.

```

У Тодороки красивые глаза и симпатичная мордашка, несмотря даже на кошмарный старый шрам. У Тодороки волосы блестящие и мягкие, и Бакуго хочет зарыться в них носом и дышатьдышатьдышать приторным запахом его ягодного шампуня. Бакуго хочет его трогать, хочет говорить ему милости, хвалить и поддерживать. Бакуго хочет его. Бакуго хочет никогда больше его не видеть. Хочет вырвать его чёртовы волосы с корнями. Хочет разбить его смазливое лицо и с садистским удовольствием размазать горячую кровь по тонким губам. Бакуго хочет его сломать. Тодороки – это холодно-горячо. Кацуки кажется, что он стоит на стремительно тающей льдине посреди озера кипящей лавы и у него нет шансов на спасение. Абсолютно никаких. Никаких — когда Тодороки в ответ на очередную грубость смеряет его настолько холодным взглядом, что внутри всё мгновенно покрывается тонкой корочкой льда. Никаких — когда Тодороки тепло улыбается уголками губ и слабо хватается за его ладонь на практическом занятии, уставший и пыльный с ног до головы. Горячо — и Бакуго таскает за него его сумку, когда они вместе идут на дополнительные занятия на получение временной лицензии и у Тодороки обожжены руки после его супер-секретных тренировок с огнём. Холодно — и Бакуго провоцирует его на занятиях, и они бросаются друг на друга как дикие звери. Мороз по коже и уши закладывает от грохочущих взрывов, а потом наказание от Айзавы-сенсея, дежурство в классе после уроков и непробиваемая стена взаимного игнорирования. Тодороки — колкая ледышка, неприступная снежная королева, для верности обросшая ещё слоем льда поверх прочего, но со временем оттаивает и начинает потихоньку открываться каждому: болтает в общей гостиной с Шоджи, помогает Яойрозу с чаем на всю их ораву по вечерам, с очаровательно глупым лицом учит с Миной кей-поп танцы, ходит с Иидой к ребятам из класса поддержки, с поразительным вниманием слушает увлечённые рассказы Джиро о музыке. И запечатляется на ебучего Деку после спортивного фестиваля, как утёнок на маму-утку. Бакуго ненавидит их всех так сильно. 'Можете звать меня Шото’ — доверительно сообщает половинчатый однажды вечером, домашний и разомлевший, в дурацком уютном худи – явно чьём-то чужом – с кружкой gold tips imperial в аккуратных руках после очередного ‘Тодороки-кун’ в его сторону. Девчонки визжат в унисон. Кацуки бесится. Тем вечером Бакуго, кипящий от непонятной злости, намеренно толкает его плечом. Драгоценный чай дурацкой замстаросты выливается прямо на худи — чей-то не Тодороки — горячющим пятном. Шото отставляет кружку, растерянно озирается по сторонам в поиске салфеток и недовольно поджимает губы. ‘Что, не нравится кипяток на теле после вот этого, — Кацуки скалится, бестактно тыкая пальцем в его шрам. — двумордый?’ Повисшая в комнате тишина давит на плечи Бакуго многотонной глыбой, а напряжение становится почти осязаемым. Молчаливое осуждение одноклассников он сносит на злом блеске в глазах и почти зверином оскале. Тем вечером, когда Тодороки Шото пытается открыться и ему тоже, Бакуго Кацуки заливает костёр бензином. Он пытается — правда пытается — обращать внимание на кого угодно, кроме него. Намеренно задерживает взгляд на Урараке в её плотно облегающем тело костюме, косится на Яойрозу, пока она творит свои причуды, даже притаскивается с Каминари в комнату Джиро на вечер музицирования. Но всё не то. Все они, все эти девочки, округлые и мягкие, не представляют для него интереса. Бакуго смотрит на круглолицую, отвлекается всего на секунду и его взгляд уже ловит в расфокусе серьёзную мордашку Тодороки, уткнувшуюся в телефон. Бакуго пытается слушать нравоучения Яойрозу, закатывает глаза и ими же моментально прикипает к точёной фигуре Шото, мило беседующего с Деку. Бакуго внимает рассказам про музыкальные инструменты и какие-то там ноты, сосредотачивается на голосе Джиро и ёрзающем рядом Денки, который то и дело задевает его коленом, но хватает его ненадолго. Минут через десять он молча уходит, думая только о том, что двумордый как-то подозрительно притих. И что, что он всегда тихий, что он на другом этаже и может быть занят своими делами. Бакуго не ебёт. Итогом его маленького эксперимента оказывается вывод, что все девчонки их класса, да и других тоже, для него точь-в-точь Хагакуре. Долбаные невидимки. Бакуго хочется рвать и метать — он вызверивается на Тодороки по любой тупой мелочи, вызверивается на идиота Деку, рвущегося на защиту двумордого, отбивает у девочек всякое желание даже дышать в его сторону и умудряется поругаться даже с преподавателями. Что уж там, исцеляющая девочка едва не пинками выгоняет его из своего кабинета, так и не закончив с его больными запястьями. И тогда Бакуго меняет тактику. Он делает попытку в извинения перед всеми, с кем успел пособачиться (добрая половина обитателей академии) и даже этого хватает, чтобы ему дали ещё один шанс. Правда, Айзава-сенсей несколько практических занятий подряд, исключительно из здравого желания преподать ему урок, конечно, стирает ему причуду, но в целом — в целом всё приходит в норму. И в один из тех прекрасных вечеров, когда они все вместе сидят в гостиной и упиваются неебически чайным чаем Яойрозу — горячую кружку Бакуго передаёт Тодороки, их пальцы на секунду соприкасаются и руки у него вздрагивают сами по себе — Кацуки приводит свой новый план в действие. Он пытается засматриваться на парней. Господи, если ты есть, прости его и обрушь поскорее на него свою божью кару. Бакуго вальяжно разваливается в кресле и пялится на каждого, с перерывами жадно прихлёбывая чёртов чай. Он, кажется, даже молчаливой статуей умудряется если не напугать, то заставить напрячься всех. Денки икает, замечая его взгляд на себе, и взаправду начинает искриться, сбегая от него поближе к Джиро. Киришима криво улыбается, тупо шутит, неловко почёсывает взъерошенный затылок и спотыкается сам о себя. Иида… фу, нет, только не Иида. Шоджи… Токоями… Итогом своего второго маленького эксперимента очень недовольный Кацуки признаёт то, что смотреть ему хочется только на Тодороки. Тот не пугается и не начинает вести себя как придурок — больше, чем обычно, в смысле. Только приподнимает голову с плеча Деку, когда чувствует его настойчивый взгляд на себе, и холодное безразличие на его лице сменяется едва заметной хмуростью. Не в выражении ‘чего вылупился?’, а словно бы в лёгком беспокойстве и ‘что случилось?’ Бакуго пускает ядовитую усмешку по губам и демонстративно вскидывает в его сторону средний палец. Тодороки закатывает глаза, незамедлительно возвращаясь к Деку: голову – на плечо, абслютное внимание – к его голосу. На его расслабленную ебучку Кацуки очень, очень трудно не пялиться. У него, чёрт возьми, слишком красивое лицо. Это лицо Бакуго хочет ударить несколько раз вот об эту стеклянную столешницу, чтоб пошли трещины, и хочет осыпать его сотней колючих поцелуев. Он возводит навязанное желание сделать ему больно почти в ранг заветной мечты и не позволяет себе думать о боли собственной. Той, которую Тодороки неосознанно причиняет ему одним своим существованием. Бакуго безжалостно топит эти мысли в бурной реке своей агрессии, как соседские старушки бездомных котят. Желание делать больно одному половинчатому утырку как раз кстати находит выход на одной из тренировок — Айзава-сенсей скрипучим голосом велит им разбиться на пары и ‘делать что угодно, только не убиться’ и прячется в своём спальном мешке, кажется, в надежде, что про его существование забудут. Бакуго забывает мгновенно: хватает стоящего рядом Тодороки за воротник формы, пока его не сцапал кто-нибудь ещё, тащит на буксире в сторону и без единого предупреждения нападает на него с причудой. Тодороки в долгу не остаётся. Кацуки не знает, сколько проходит времени, не знает, когда именно они перестают использовать способности и бросаются друг на друга врукопашную. Не знает, в какой момент Шото удаётся добраться-таки до него и повалить на лопатки, гордо усевшись сверху. Последние несколько минут их нелепой возни превратили его в очаровательный беспорядок: растрёпанные волосы, ссадина на щеке, мятая форма и едва ли вменяемый взгляд. Тодороки тяжело дышит, упирается разодранными, дрожащими ладонями Бакуго в плечи и с каждым новым выдохом невольно склоняется всё ниже. Кацуки осоловело моргает, не в силах перестать пялиться. От Шото пахнет привычным холодом, порохом и совсем немного — жжённой карамелью. Пахнет им, Бакуго. Кацуки втягивает носом воздух и его ведёт. Он хватается за его запястья и сжимает пальцы с такой силой, что взаправду ожидает услышать звонкий хруст костей, и едва сдерживается, чтобы не потянуть Тодороки вниз, — ниже, ещё ниже, куда-то прямо на себя — когда тот болезненно дёргает уголком губ. Шото заворожённо смотрит ему в глаза несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем, наконец, приподнимается с его бедёр и настойчиво клонится в сторону. Когда Кацуки отпускает его запястья, — на бледной коже уже отчётливо проступают ещё незримые браслеты синяков — он падает на спину рядом с ним. Айзава-сенсей материализуется рядом буквально из ниоткуда, недовольно щурится на них из-под чёлки и велит не разлёживаться и проваливать в общежитие. Бакуго рычит ему в ответ что-то не слишком цензурное, но поднимается тут же, и этого учителю с лихвой хватает, чтобы с прикрытыми глазами, спокойной душой и чувством выполненного долга развернуться и уйти. — Вставай, двумордый. — Кацуки пинает Тодороки куда-то в ногу и отводит глаза. Он не готов думать о том, какие чувства вызвал в нём этот полудурок своей выходкой. Не готов, потому не смотрит. А Шото загнанно дышит, слабо ухмыляясь ему с земли, и это – чересчур. Он перекатывается вбок, уворачиваясь от повторного пинка, и с неожиданной прытью поднимается, тут же неловко припадая на одну ногу. — Ты чё, калечный? — Может, если бы не пытался подорвать меня всерьёз… — недовольно сипит Тодороки, обрывая себя на середине фразы, и Бакуго скалится. — Может, если бы ты не был таким отмороженным и умел избегать прямых ударов… Шото закатывает глаза. Кацуки кривит губы и грубо дёргает его за воротник формы, впечатывая в себя одним резким движением. Подхватывает, закидывая руку на своё плечо, и Тодороки прижимается к нему боком. Совсем близко, очень плотно, слишком жарко. Бакуго крепко сжимает зубы, чтобы не сжать ненароком ладонь на его талии. Они добираются до общежития неспешным шагом, потому что Шото не может иначе, потому что где-то полпути он окончательно наглеет, повисая на нём всей тушкой, и Бакуго думает, что он не нанимался быть ебучим такси. Думает, что было бы удобнее просто взять Тодороки на руки, раз тот настолько обленился, или закинуть на плечо, как мешок. Думает, что хотел бы, чтобы этот их путь длился целую вечность. Кацуки думает – и ничего не говорит. У входа, непонятно зачем дожидаясь их, раздражающе маячит как всегда беспокойный Деку. Шото слишком резво для калеки вырывается из его хватки, мгновенно оказываясь в кольце его бережных рук, и руки придурка Изуку словно обретают отдельное сознание — скользят по телу Тодороки нежно и ненавязчиво, ласково гладят через одежду там, где не стоит трогать просто друзьям, пока Мидория с улыбкой расспрашивает его о чем-то, а тот непривычно охотно ему отвечает. Бакуго угрюмо смотрит им вслед, когда они заходят в здание, совершенно о нём позабыв, и у него горят ладони. Они, идиотки две, помнят, каково это — касаться тела Тодороки. Помнят прекрасно и отчаянно желают ощутить это снова. Бакуго угрюмо смотрит им вслед, искренне ненавидя Изуку за ладонь, крепко сжимающую талию Шото так, как не решился совсем недавно он сам. Бакуго угрюмо смотрит им вслед и думает, что это… откровенные касания, тёплые улыбки и разговоры без ужимок и едва подавленной агрессии – всё это должно принадлежать ему. Но оно не.

```