Метод Бауер

Сон накрыл её так быстро, что перехода не было — ни засыпания, ни дрёмы. Будто её сознание шагнуло в иную комнату, где всё уже было расставлено. Она оказалась среди снега. Белого, бескрайнего, ослепительно яркого. Но этот снег был не холодом — он был пустотой. Абсолютной тишиной и безжизненностью, в которой каждый её шаг гулко отдавался внутри. Посреди этого белого поля расползалось алое пятно. Оно не было застывшим — оно жило. Пульсировало, словно сердце, расширяясь и сжимаясь в такт её дыханию. И в центре лежал мёртвый мужчина — тот самый, что приставал к ней вечером. Лицо перекошено, глаза остекленели, рот полуоткрыт. Но смерть не пугала её. Она смотрела прямо в это лицо, и сердце её билось быстрее, не от ужаса, а от странного, тёмного влечения. Рядом стоял ВВ. Но это уже не был человек — это была Тень. Высокая фигура, почти без очертаний, но с узнаваемыми глазами — тёмными, отражающими не мир, а её саму. Его присутствие было не угрозой, а вызовом. Он молчал, но в молчании звучало: "Я — это ты. Ты — это я". Она шагнула к нему. Снег под ногами будто тянулся, мягкий, вязкий, как ткань. Он протянул руку, коснулся её подбородка, и она сама подалась вперёд. Поцелуй был жёстким, вкус — металлическим, будто губы были смочены кровью. И этот вкус вызвал в ней не брезгливость, а удовольствие. Грудь сдавило, дыхание сбилось, тело стало отзываться на этот запретный вкус всё сильнее. Во сне он обнимал её, но она ясно чувствовала,что это её собственные руки. Она гладила себя под одеждой, и каждое движение отзывалось внутри всё ярче. Его прикосновения были её. Его руки — её. И всё это время её взгляд был прикован не к ВВ а к мёртвому. К его стеклянным глазам, рваной ране и алой луже, в которой он лежал. Чем дольше она смотрела, тем сильнее волна возбуждения накрывала её. Её тихий стон сорвался сам собой. Не женственный, не нежный — грубый, задушенный, рваный. ВВ наклонился к её уху и прошептал: — Вот она, твоя правда, доктор. И в этот момент белый снег вокруг начал темнеть, а алое пятно разрасталось всё шире, заливая пространство. Каждый его рывок совпадал с её пульсом. Она тонула в этом сне — и не сопротивлялась. Полусон, полудрёма. Её тело двигалось в унисон, дыхание было коротким, а пальцы всё крепче сжимали тело. Она знала: это её собственные движения, её собственный выбор. Но в глубине сна — это был он. И это делало возбуждение ещё сильнее и ещё страшнее. Дом был тёмным и глухим, лишь ветер за окнами гонял снег по крыше. ВВ сидел внизу, но тишина наверху была слишком странной — не та, в которой человек спит спокойно. Он поднялся по лестнице почти беззвучно, привычно ступая боком, чтобы не скрипнули доски. Дверь в её спальню была прикрыта, и он толкнул её медленно, оставив узкую щель. Полумрак комнаты подсвечивался только отсветами снега с улицы. Магдалена лежала на боку, одеяло сбилось, волосы растрёпаны по подушке. Лицо было напряжено, губы приоткрыты. Её дыхание было рваным, словно она не отдыхала, а боролась во сне с чем-то невидимым. И он увидел, как её тело слегка извивалось в полусне. Тонкие движения — едва заметные, но слишком узнаваемые. Её ладонь скользнула по бедру, задержалась на животе. Тихий стон сорвался с губ, приглушённый, но всё равно резанувший тишину. Beyond стоял в дверях, почти не дыша. Полумрак комнаты обнажал её иначе, чем днём. Она извивалась во сне, ладонь блуждала по телу, и тихие стоны рвались наружу. Он чувствовал, как его внутри сжимает. Жар, который поднимался не из тела — из самой тьмы, из ярости, из желания. "Вот так… Днём ты вся из железа. Язвы, сарказм, броня. А ночью ты сама сдаёшься. Извиваешься, как любая другая. Хочешь этого сама. Я даже не прикасаюсь, и ты уже горишь." Он хотел войти, хотел сорвать одеяло, схватить её за волосы, впиться в губы, подменить её руку своей, услышать, как она застонет уже не в полусне, а в реальности. Ему хотелось оставить следы — на шее, на бёдрах, изгибе.Так, чтобы утром не осталось ни малейшего шанса забыть, кому она принадлежала этой ночью. Желание било в виски, пульсировало в пальцах. Он едва сдерживал себя, чтобы не шагнуть. Но именно это его заводило ещё больше — сознание, что он может, но не делает. Что она сама творит это, а он лишь смотрит. Что её собственное тело сдаётся без его участия. Это было лучше, чем насилие. Лучше, чем кровь. Она ломалась сама. Он чувствовал, как его губы растягиваются в кривой ухмылке. Внутри кипело — возбуждение, злость, восторг. Всё сразу. "Ты думаешь, я твой враг. Но я — твой зритель. И сейчас, доктор, ты играешь для меня лучшую роль в своей жизни." Он ещё миг постоял, слушая её приглушённые стоны, и тихо закрыл дверь. Но сердце его билось так, будто он только что сам участвовал в этом. Внизу, в темноте, он не мог оторваться от мысли о том, что только что увидел. Перед глазами снова и снова вставала её фигура — её тело, дыхание, сдавленные стоны. Он чувствовал, как внутри всё сводит. Не выдержав, он расстегнул штаны и грубо взял член в руку. Движения были быстрые, злые, без всякой нежности. Он мастурбировал резко, как будто хотел выбить из головы её образ, но вместо этого каждый рывок только возвращал к её образу и изгибам. Разрядка пришла тяжело, с глухим хрипом сквозь зубы. Он наклонился вперёд, опершись рукой о колени, отдышался, потом вытер ладонь и фыркнул. — Сука. Даже во сне ты не даёшь мне покоя. Утро вошло в дом почти незаметно: сквозь шторы пробивался холодный свет, и воздух был свеж, с лёгкой сыростью ночного снега. Она проснулась первой — привычно, без лишних движений. Потянулась, тихо вздохнула и села на край кровати. Несколько секунд сидела неподвижно, ладонями опираясь о матрас, словно собиралась с силами. Потом встала и пошла на кухню. Он остался лежать, но не спал — слишком живо стояла в памяти картина её сна. Её дыхание ночью, движения под одеялом, которые не могли быть случайными. Он видел напряжение её бёдер, слышал едва различаемые вздохи. Он знал, что ей снилось что-то, что разбудило в ней желание. На кухне зашуршала посуда, зазвенела ложка о чашку. Она двигалась спокойно, почти лениво — варила кофе, доставала хлеб, разрезала яблоко. Всё выглядело обыденно, но именно эта будничность сбивала его с толку: несколько часов назад она извивалась во сне так, что у него пересохло в горле, а теперь — будто ничего не было. Когда она вернулась в комнату с двумя чашками кофе, он сидел, опершись спиной о диван. Она протянула ему чашку, встретилась с ним взглядом — ясным, спокойным. Ни намёка на то, что её тело ночью выдавалось больше, чем она позволила бы себе наяву. Магдалена сидела на кресле, золотистые пряди волос падали на плечи. Она держала чашку обеими руками, глядя куда-то в окно, где на стекле таяли неровные снежинки. — Ты спал? — спросила она негромко, не поворачивая головы. Он пожал плечами, делая глоток кофе: — Немного. Она кивнула, откусила кусок яблока. В её жестах было столько будничного равнодушия, что ему самому стало не по себе. Словно то, что произошло вчера, растворилось для неё без следа. — Думаешь, его быстро найдут? — вдруг спросила она. Голос был спокойный, почти ленивый, как будто речь шла о забытом пакете в магазине. Он задержал взгляд на ней. — Зависит от того, кто будет искать. Она снова кивнула, без выражения. В её лице не дрогнуло ни тени эмоции — ни страха, ни сожаления, ни даже интереса. Она подняла чашку к губам, сделала глоток и тихо фыркнула, обжёгшись. А он всё смотрел и не мог решить, что сильнее выводит его из равновесия: её обыденность или её ночное, неосознанное возбуждение, о котором она похоже забыла. Она всё так же сидела с чашкой, но вкус кофе растворялся, едва коснувшись языка. Внутри её занимало совсем другое — память, свежая, как рана. Вчерашний вечер возвращался к ней с каждой мелкой деталью. Хрип — резкий, рваный, словно он пытался вырвать себе воздух, а его горло уже не слушалось. Этот звук пробирал её до дрожи, тянул изнутри, будто каждая клетка откликалась на чужую агонию. Она поймала себя на том, что тогда, в тот момент, он не вызывал у неё ужаса — напротив, будил в ней странное, мучительное удовольствие. Кровь — тёплая, вязкая, слишком реальная. Она помнила, как она стекала, как багровое пятно расползалось по снегу, оставляя неопрятный, но прекрасный контраст. В тот миг ей казалось, что весь мир сосредоточился только в этом движении. Но самый пик — кульминация — пришёл в конце, когда его тело выгибалось в судороге, в последней предсмертной агонии, когда его пальцы судорожно сжимались, а рот хватал пустой воздух. Его глаза метались, а лёгкие тщетно искали дыхание. Когда она наблюдала за этим — внутри неё пробежала не страх, не отвращение, а сладкая дрожь, прокатившись тёплым, мягко тянущим жаром внизу живота. Именно это мгновение, его агония, оказалось высшей точкой её наслождения. Как будто она дотронулась до чего-то запретного, священного ,что впустило её внутрь этой неведомой святыни. Он умирал , а она чувствовала, как уходит его жизнь. Не в мистическом смысле — нет. Гораздо реальнее. Она буквально ощущала это своим телом: как напряжение в пространстве оседает, как тепло от его кожи становилось холоднее неравномерно — сначала ладони, потом грудь, потом лицо. Как кровь в сосудах замедляется, а кожа постепенно теряет окраску, словно выцветала. Как зрачки застыли и дыхание почти исчезло. Как его сердце борется за последние сокращения — короткие, неэффективные. И в ответ на это её тело откликалось бурно — так, как не отзывалось ещё ни разу за всё время её существования. Всё это она впитывала без усилий, без вины без остатка. Это был экстаз — и не только телесный, а глубже, почти духовный. Чувствовать, как чужая жизнь ускользает жестоким и насильственным действием прямо перед ней, давало ей странное, непередаваемое ощущение эйфории и возбуждения. Теперь, утром, она сидела в тишине, спокойная и собранная. Но в этом равнодушии прятался огонь: она уже знала, что ей это понравилось. Прошло несколько дней. Деревня жила своей тихой жизнью. На каждой доске объявлений висели свежие листовки с фотографией Вальтера. Для большой страны это было бы мелочью. Но в глухой деревне исчезновение одного пьяницы стало событием. Кафетерий был тёплым, шумным: звенела посуда, кто-то смеялся у стойки, а за соседним столиком две женщины шептались о листовке с фотографией Вальтера. Снег за окнами падал густыми хлопьями, приглушая все звуки улицы. ВВ сидел, будто эта история с пропажей вообще прошла мимо него. На лице — ни тени тревоги. Он ел штрудель методично: отрезал тонкий кусочек, подносил к губам, жевал неторопливо, будто пробовал каждый его оттенок вкуса. Иногда делал глоток кофе — тоже медленно, задерживая чашку в руках, как человек, которому действительно больше нечем заняться. Его взгляд то скользил по залу, задерживаясь на посетителях за соседними столами, то уходил в окно — туда, где за стеклом медленно падал снег. Иногда он будто и вовсе забывал, что напротив сидит Магдалена: взгляд становился рассеянным, губы спокойно двигались, жуя, как будто он мог просидеть так весь день. Не было ни ухмылок, ни нарочитого веселья — просто будничное спокойствие человека. Магдалена сидела напротив, но чуть наклонилась вперёд, обхватив кружку обеими руками. На столе лежала местная газета, заголовок "Пропал житель деревни" бросался в глаза. Она делала вид, что читает, но на самом деле прислушивалась — к разговорам за соседними столиками, к шёпоту, к тому, как люди переговариваются о Вальтере. Её плечи были напряжены, взгляд острый, но внешне —спокойствие. Магдалена наконец сделала глоток кофе и скривилась — остыл. Газету она так и не дочитала, но бросила на стол, накрыв ладонью. Глаза подняла на ВВ — он в этот момент в полном спокойствии ел штрудель, жуя с ленцой и явно наслаждаясь вкусом. — Тебя это вообще хоть чуть-чуть волнует? — спросила она тихо, будто про цену сахара в магазине. Он поднял бровь, проглотил кусок и, пожав плечами, ответил: — Что именно? Что деревня потеряла своего главного чемпиона по выпивке? Она фыркнула, качнула головой: — Нет, то, что его найдут. Он улыбнулся в пол-усмешки, подцепил вилкой яблочную начинку. — Если найдут, то явно не за шахматным столом. Она закатила глаза, уткнулась в кружку, но уголок губ дёрнулся в улыбке. — Ты хоть раз в жизни можешь говорить серьёзно? Он задумчиво сделал глоток кофе, чуть наклонив голову, и сказал: — Могу. Но зачем портить атмосферу? Штрудель же отличный. Она выдохнула смешок, откинулась на спинку стула: — Знаешь, иногда с тобой проще разговаривать, если представлять, что у тебя в голове только еда. Он кивнул с самым серьёзным видом — Справедливо. Еда никогда не предаёт. Магдалена склонила голову, смотря на него поверх кружки, и процедила с сухой усмешкой: — Тогда женись на штруделе. ВВ не моргнул, только отрезал новый кусок и спокойно ответил: — Если бы он умел разговаривать с такой же ядовитостью, как вы, доктор, я бы давно сделал предложение. Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и отвернулась к окну. Ветер за стеклом гнал снег, а в зале всё так же шептались о пропавшем. Вечером Магдалена сидела за рабочим столом. Перед ней лежали бумаги, блокнот с заметками, открытый ноутбук, но строки текста расплывались. Мысли возвращались не к работе — к тому дню. Ей слышался этот хрип — неровный, рваный, когда лёгкие уже не справлялись. Последний вздох, судорога, глаза, полные ужаса. Она вспомнила, как тело дёрнулось и обмякло, и от этого по её спине прокатилась дрожь. Волна жара и возбуждения прошла по телу, будто внутри сработал запретный переключатель. Она резко обернулась. ВВ сидел в кресле у окна, лениво перебирал пальцами страницы книги, словно искал там смысл для себя. Его спокойствие раздражало. — Скажи, — голос её прозвучал сухо, но в нём дрожала скрытая острота, — каково это было? Убить себе подобного. Он вскинул бровь, улыбка скользнула криво. — Себе подобного? Доктор, не льстите этому мусору. Он был насильником и растлителем. Грязью. Таким, кто портит мир своим существованием. — Грязью? — она перебила его, с холодной усмешкой. — Забавно слышать это от тебя. Ты ведь тоже убил ребёнка. Он замер на миг. Пальцы перестали шуршать страницами книги. Улыбка осталась на лице, но в глазах что-то дрогнуло. Тишина в комнате стала вязкой. ВВ сидел, глядя на неё, уголки губ всё ещё приподняты, но улыбка теперь казалась натянутой. Магдалена сидела прямо, подбородок чуть приподнят. Она смотрела на него взглядом хирурга, готового резать без наркоза. ВВ чуть наклонил голову набок, как будто рассматривал её заново. Его голос стал мягким, почти вкрадчивым: — Вы говорите так, будто сами стоите по другую сторону. Чистая, правильная. Но скажите честно, доктор: вы ведь чувствовали это, когда он умирал. Тепло в груди. Тот самый хрип, последний вдох… вы же наслаждались. Она резко вскинула брови, но промолчала. Он продолжил, чуть тише, улыбаясь уголком губ: — Видите? Молчание — честнее любых слов. Вы ткнули меня носом в ребёнка, а я ткну вас — в ваши грешки, доктор. В то, что вы не отвели взгляд, а впитывали каждую секунду. Магдалена скривилась, усмехнулась так, будто услышала дурной анекдот: — Сука, да что ты несёшь? Ты вечно всё раздуваешь, будто писал собственное Евангелие. "Стоны, последний вдох…" — она нарочно изобразила его интонацию. — Ты мастер из дерьма делать спектакль. Она подалась ближе, прищурилась: — На деле всё было проще. Алкаш захрипел, трахнул воздух, и сдох. Всё. Никакого величия, никакого. Она ответила ему резко и быстро, но сама удивилась тому, насколько откровенным оказался её ответ. ВВ рассмеялся коротко, низко. — Так кто из нас больше «грязь», доктор? Я — который не скрывает этого? Или вы — которая маскируеться под белый халат? Магдалена скривилась, усмехнулась в упор: — Господи, ты опять за своё? Ты реально думаешь, что звучишь умно? ВВ хмыкнул, облокотился на стол: — Зато честно. Тебе понравилось, признай. — Вопрос в другом: ты вообще продолжишь? Или твой рекорд — один деревенский алкаш? Он коротко рассмеялся, покосился на неё: — Слушай, звучишь так, будто ждёшь продолжения. — Если и жду, то только без твоих тупых комментариев, — отрезала она. — Ты наслаждаешься собой громче, чем результатом. Он улыбнулся уголком рта: — А ты результатом громче, чем готова признаться. Она чуть прищурилась и губы дёрнулись в усмешке. Она поднялась из-за стола неспешно, как будто тянула время. Шаги были мягкие, но в них чувствовалась решимость. Обошла кресло, где сидел ВВ, и остановилась сбоку. Несколько секунд просто смотрела на него сверху вниз. Потом — вдруг мягко, почти кошачьим жестом — положила ладонь ему на плечо. От её прикосновения его плечи едва заметно напряглись. — А если бы ты убивал по моей указке? — спросила она, голосом неожиданно ласковым, даже шутливым. Слова прозвучали непривычно для неё самой. Ни язвы, ни яда — только теплая интонация, как будто они обсуждали погоду или рецепт пирога. ВВ поднял голову, чуть наклонил её набок. Его губы растянулись в ленивой ухмылке, но глаза задержались на ней внимательнее, чем обычно. — Интересный вопрос, доктор, — протянул он лениво, но с живой искрой в голосе. — Чересчур честный. Магдалена улыбнулась, забрала ладонь и, словно невзначай, опустилась в кресло рядом. Их локти почти соприкасались. Она открыла ноутбук, экран залил их лица холодным светом. — Смотри, — сказала она спокойно, но в её глазах мелькнул азарт. На экране мелькали имена, лица, статьи. Сухие газетные заметки о тех, кто ушёл от наказания: насильники, растлители, убийцы. Она прокручивала список медленно, иногда задерживала палец на тачпаде. — Вот этот, — сказала она, кивнув на фото. — Избил девушку почти до смерти. Получил условку. — Этот, — перелистнула вниз, — родственники помогли замять дело. — А этот вообще… — она усмехнулась, — работает в школе. Представляешь? ВВ слегка наклонился к экрану, так, что его плечо едва не коснулось её. Он изучал фотографии с интересом, но без видимого напряжения, словно смотрел каталог мебели. Только губы его, как обычно, чуть дёрнулись в кривой ухмылке. — Выглядит так, доктор, будто вы готовите мне список домашних заданий, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана. Она повернула голову, глядя на него сбоку, и улыбнулась чуть шире — улыбкой, где мягкость и ирония переплетались. — А может, и так, — ответила она, будто между делом. Между ними повисла короткая пауза. За окном снег падал медленно и густо, а в комнате свет экрана отбрасывал на их лица холодные тени. Экран светился в полумраке, щёлканье её пальцев по тачпаду звучало почти как метроном. Лица мелькали одно за другим. Мужчины, женщины, разные истории — изнасилования, избиения, убийства. Все те, кто каким-то чудом избежал наказания. ВВ почти не читал текст. Ему хватало взгляда. Глаза Синигами показывали больше, чем газетные строки. У одних дата висела далеко, словно за горизонтом: их не тронешь, хоть об стену бейся. У других — срок был близко, готовый сорваться с лёгким толчком. Он ткнул пальцем в экран. — Вот этот. Его можно убрать хоть завтра. Ему не долго осталось. Магдалена посмотрела на него исподлобья, губы дёрнулись в усмешке. — Опять ты за своё?— прекрасно, — отозвалась она колко. — "Ваш день смерти не раньше 2035-го, удачи!" Её сарказм только подогрел его азарт. Он скользнул взглядом на её лицо — напряжённое, но в глазах был интерес, слишком живой для равнодушия. Он нарочно перелистнул дальше. — А этот… нет. Он скользнул взглядом на Магдалену. Она слегка нахмурилась и внимательно вчитывалась в каждую строчку, морщила лоб, чуть прикусывала губу. Её глаза при этом горели — не страхом, а азартом. Почти тем же, что в нём самом. Вот оно. Ты смотришь на них и злишься, как я. Но разница в том, что ты пытаешься себе доказать, что делаешь это "из справедливости". А я даже не заморачиваюсь. Интересно, когда ты перестанешь врать себе? Он смотрел на неё, а его глаза блестели едва заметным огоньком в темноте. — А что если мне вообще не интересно ваше предложение? Что вы тогда будете делать? Магдалена склонила голову набок, в уголках губ появилась хищная усмешка. Она сделала вид, будто задумалась, потом пожала плечами: — Ну, тогда, наверное, сама возьму нож. А тебя заставлю печь колачи на поминки. Он рассмеялся тихо, низко, склонив голову ближе к ней: — Вы правда думаете, что справитесь? — Думаю да,— парировала она так же тихо, глядя прямо в его глаза. — И ещё думаю, что тебе это понравится. Он на миг замер. Уголки его губ всё ещё кривились, но в воздухе между ними повисла тягучая, почти осязаемая пауза. Он замер всего на секунду, но этого хватило, чтобы воздух между ними изменился. Улыбка оставалась, но в глазах его блеснуло жадное ожидание. Магдалена тоже не отводила взгляда. Её губы ещё сохраняли ядовитую, кривую улыбку, но дыхание стало короче. Она чувствовала, как будто их разделяло не расстояние, а тонкая, натянутая струна: одно движение — и она лопнет. Они сидели слишком близко. Её колено почти касалось его, тепло его тела ощущалось через воздух. Она заметила, как он слегка наклонился вперёд — неосознанно, будто его тянуло ближе. Его пальцы играли с краем стола, но движения были медленные, внимательные, как у хищника, примеряющегося к прыжку. Её глаза на секунду упали на его губы — сухие, с лёгкой трещиной на месте старого пореза. Она быстро вернула взгляд к глазам, но он это заметил. Пауза тянулась, как будто время вокруг них застыло. ВВ чуть наклонил голову набок, словно изучал её лицо с нового угла. Его взгляд стал ниже — скользнул по её губам, по линии шеи и ниже. Он медленно протянул руку, почти лениво, словно проверяя, сколько она позволит. Кончики пальцев коснулись её подбородка, слегка приподняли его, вынуждая смотреть прямо ему в глаза. Движение было мягким, но под ним чувствовалась сила — та самая, что легко могла превратиться в хватку. Магдалена не отшатнулась. Она замерла, позволив ему приблизиться. Но в её глазах мелькал вызов — холодный и язвительный. — Ну что, — прошептала она, уголки губ дрогнули, — решил проверить, справлюсь ли я с твоей "работой"? Он чуть улыбнулся, пальцы на её коже задержались дольше. Его дыхание стало теплее, ближе. Но именно в этот момент она резко двинулась — не назад, а вперёд. Её губы сами нашли его, поцелуй вышел резким, жёстким. Она вцепилась в его губы зубами. И снова, укусила, как тогда, прямо в то самое место на губе, где ещё не до конца зажила трещина. ВВ зашипел сквозь зубы, но в этот раз не отстранился. Напротив — его пальцы сильнее сжали её подбородок, словно в ответ на её агрессию. Каждый из них словно проверял, кто первый дрогнет. Их дыхание смешивалось, резкое, сбивчивое. Его пальцы скользнули к её шее, её ладонь вцепилась в его волосы. Но нежности не было, только напор и ярость. И именно она первой оторвалась. Резко, с силой, так что он чуть потянулся вперёд за ней, но столкнулся только с холодом воздуха. Её губы дрожали, дыхание было резким, но глаза оставались холодными. Она провела рукой по лицу, будто смывала с себя его прикосновение, и процедила сквозь зубы: — Тогда какого чёрта ты мне нужен, Вeyond? Он застыл на секунду, грудь ходила ходуном, глаза блестели ярче обычного — он разогрелся, и от этого её слова ударили сильнее, чем пощёчина. Улыбка вернулась медленно, кривая, но уже не спокойная — сдерживающая злость и возбуждение вперемешку. Она усмехнулась, склонив голову набок: — Впрочем, если я и сама прекрасно справлюсь… то нет смысла держать тебя рядом. Я не люблю собак, особенно агрессивных и недрессированных. ВВ прищурился, его плечи слегка дёрнулись, как будто он сдерживал порыв двинуться к ней снова. — Собака? — он усмехнулся глухо. — Забавно слышать это от женщины, которая только что пыталась выдрать мне губы зубами. — Её улыбка стала шире, глаза сверкнули, — Ты, шавка, которая бежит за мной, потому что сама не знает, куда идти. Он не выдержал. Взрыв был мгновенным: пальцы сомкнулись на её запястьях, рывок — и Магдалена оказалась у него на коленях. Воздух вышибло из груди, но глаза мгновенно наполнились вызовом. — Сука! — прошипела она, дернувшись. Но вместо страха — хищная усмешка. Она упёрлась ладонями в его грудь, мышцы под ней напряглись, как канаты. Он прижал её к себе так, что хрустнули её кости под его тисками. Их лица были слишком близко. Он наклонился вперёд, к ней, а его горячее дыхание обожигало её щёку. — Пинай, доктор, — процедил он. — Давай, покажи, что ты умеешь. Резкий рывок — ногти вонзились в его плечо сквозь ткань, словно она пыталась вырвать из него кусок живого мяса. Их губы столкнулись — не в поцелуе, а в ударе. Она укусила его, и почувствовала вкус крови. Он ответил тем же, яростно вцепившись в её губы, удерживая её тем, что сомкнул руки у её шеи, ломая сопротивление силой. Она дышала хрипло, тяжело, ловя каждым коротким вдохом воздух. Каждое её движение было борьбой. Он лишь играюче прижимал её к себе, её яростное сопротивление и борьба ничего для него не значило — словно она была не человеком а тряпичной куклой. Он рвал её к себе, она выгибалась, бросая отчаянный вызов телом. Его ладонь сомкнулась на её талии, вдавила в колени. Она в ответ дёрнула его со всей ярости за волосы, заставив голову запрокинуться назад, от чего он стиснул зубы и резко выдохнул от боли. — Ты думаешь, ты хозяин? — прошипела она с кривой усмешкой, облизав искусанные губы — с его и своей кровью. — Ошибаешься, Beyond. Он лишь глухо рассмеялся — и со всей силы ударил её тяжёлой ладонью по лицу. Магдалена этого явно не ожидала — и на какое-то время опешила от боли и оглушения. Она пошатнулась, инстинктивно схватилась за щёку — кожа мгновенно налилась кровью. Но уже в следующую секунду её взгляд стал холодным, сосредоточенным. Без слов, почти механическим движением, она ударила его в ответ — резко, точно, ладонью по скуле, со всей силой, которая была. Потом ещё раз. И ещё. И так, несколько ударов подряд — с нарастающей яростью, почти с наслаждением, будто в каждом движении она выплёскивала не только боль, но и что-то глубже, давнее. Он машинально остановил её — резко перехватил запястье, прижал к себе, обездвижил. И тут же, с каким-то хищным азартом и жадностью впился зубами в её шею. Она дёрнулась, пискнула от неожиданности и боли и попыталась вырваться, выгибаясь из его тисков, но он держал крепко. В глазах выступили слёзы — горячие, бессильные. Она стиснула зубы, из последних сил удерживая крик, застрявший в горле. Слово «хватит, мне больно!» рвалось наружу, но она не позволила ему вырваться. Казалось что, ещё секунда — и она либо закричит, либо сломается. Но она как всегда молчала. Из упрямства. Из гордости. Из того странного чувства, которое не давало ей сдаться — даже сейчас. Он почувствовал, как она напряглась в его руках — вся, до дрожи, как натянутая струна. Он слышал её дыхание: короткие, сдавленные вдохи. Он смотрел на неё сбоку, не отпуская — и вдруг увидел в её глазах не страх. Боль, да. Слёзы, да. Но и ярость. Злая, сдержанная, направленная прямо на него. — Скажи, — выдохнул он почти спокойно, — тебе больно? В голосе не было издёвки. Но и сочувствия — тоже. Она посмотрела на него снизу вверх — взгляд острый, почти трезвый, несмотря на слёзы и дрожь в теле. Выдохнула сквозь стиснутые зубы. И, моргнув, как будто отгоняя слабость, произнесла тихо, без эмоций: — Не настолько, чтобы ты этим гордился. — Вот как? — протянул он тихо, наклоняясь ближе. — Значит, ты ещё умудряешься дерзить. Голос стал мягче — но от этой мягкости мороз пробегал по коже. Он провёл пальцами по её подбородку, заставляя поднять голову выше, и взгляд его вспыхнул чем‑то острым, жёстким. — Не настолько? — повторил он, насмешливо и почти ласково. — Значит, ты всё ещё думаешь, что контролируешь хоть что‑то. Он несколько раз пытался встать с кресла и перетащить её на диван, чтобы перевести ситуацию туда, где мог бы навязать свои правила: подмять под себя и лишить опоры. Но она не дала — со всей силой, что у неё была, удерживала его, вбивая обратно в сиденье. Первый его рывок она погасила весом тела, перенеся центр тяжести вперёд так резко, что он снова осел в спинку кресла. Вторую попытку — перехватила руками, вцепившись в подлокотники и блокируя его плечи. На третью — ответила уже на уровне чистого инстинкта: её бёдра сомкнулись, прессуя его вниз, и он снова провалился в кресло с коротким, раздражённым выдохом. — Так вот как ты решила, — бросил он хрипло. — Удерживать меня силой? Магдалена ничего не ответила — только метнулась вперёд, как по команде, вес смещался, хватка крепла, ритм диктовался не паникой, а отчаянной уверенностью. Она села резко и неожиданно для него и самой себя на его пенис, отчётливо чувствуя под собой его напряжённую, горячую эрекцию. Его пенис был слишком велик для неё. Она не была готова. Но боль, омерзение и неприязнь к нему сливались в одно — извращённое, пугающее, но неотступное чувство возбуждения. От этого Магдалена была вся на взводе — напряжённая до предела и до дрожи мокрая от вожделения. На мгновение Beyond застыл. Он почувствовал это тепло, влагу, напряжение её влагалища и бёдер — всё её желание к нему, которое она так тщательно скрывала, под этой яростью, в один миг выдало её собственное тело. В этот момент он даже не шелохнулся. Не от неожиданности а от уверенности. Как будто именно так всё и должно было быть.Как будто он это предвидел. Как будто ждал. Лишь угол его губ чуть дёрнулся в чём-то между торжеством и исследовательским интересом. Он смотрел на неё снизу вверх, как на аномальное явление а не на женщину. Beyond медленно провёл ладонью по внутренней стороне её бедра — не для ласки, а как жест безвозвратного утверждения. Он не торопился.Он знал. И хотел, чтобы знала она. — И ты думала, я этого не замечу? — Голос его был почти ласковым, до жути тихим. — Ты даже этого не скрываешь, доктор, — выдохнул он. — Ни слов, ни жалоб… только слёзы и тело, которое уже всё сказало за тебя. — Я чувствую, насколько сильно ты меня хочешь. И тебе от этого тошно, правда? Она вздрогнула от его слов и прикосновения и от того, как точно и холодно он это сделал, а затем отвела взгляд, а щёки пылали от унизительного осознания. Она молчала. Дышала тяжело, глаза блестели от напряжения. Он ждал, что она проглотит это. Как всегда. Но что‑то в её лице изменилось. Медленно, почти ледяно. Она чуть наклонилась к нему, шепнула, без тени дрожи: — Ты так стараешься заставить меня сломаться, что это даже трогательно. — А знаешь, что моё тело реально "говорит"? Что ты жалок. — Просто пустота с членом. Секунда — и всё пространство вокруг будто стянулось. Он вспыхнул а его рука метнулась к её горлу. — Повтори, — прошипел он. — Повтори это, если тебе плевать, чем всё закончится. Он сжимал её горло всё сильнее — грубо, зло, до хруста в пальцах. Магдалена закашлялась, захрипела, но он не отпускал, будто этим хватом хотел напомнить: он всё ещё сильнее. И в этот момент она резко повела бёдрами, двигаясь резко, быстро и ритмично, сама задавая правила этой схватки. ВВ пытался вырваться, дёргался, сжимал её горло, его длинные костлявые пальцы впивались в шею так глубоко, что казалось — он вот-вот продавит трахею. Но чем яростнее и энергичнее она двигалась, тем больше его тело переставало слушаться злости. Она ловила каждый его рывок, параллельно стаскивая с них лишние слои одежды и не давая ему перехватить инициативу. Он задышал тяжелее — то ли от усилия, то ли от удовольствия. Но такого он явно не ожидал. И в этой неожиданности — у неё был шанс. — Сука… — выдохнул он сквозь зубы, дёргаясь и сжимая её за горло, будто нарочно пытался задушить. Но тело предавало его всё больше. Вместо силы — дрожь возбуждения, нарастающая волна, которая накатывала и сносила всё к чёрту. — Хватит, блядь… — прохрипел он, но она не останавливалась. Тело её двигалось в том же ритме — ровно, целенаправленно, будто каждый её толчок вбивал в него понимание: уже не он ведёт. Его лицо дёрнулось, в голосе прорезался срыв — глухой, резкий, почти с угрозой: — У меня на тебя другие планы, сука. Но Магдалена, все так же двигалась ровно, в такт, и делала она это не из страсти, а из расчёта. Она вела его туда, куда он никогда не хотел идти — к бессильному оргазму, навязанному, как поражение. Он запрокинул голову, зубы скрежетнули, и в горле сорвался низкий, сдавленный стон — грубый, почти звериный. Его выгнуло — резко, почти судорожно. Пальцы вцепились в её талию так, что она едва не задохнулась от резкой боли и этого сладкого животного давления. Его лицо исказилось — смесью ярости, бессилия и нарастающего, беспощадного удовольствия. Дыхание сбилось в рваные толчки, срываясь из груди, как будто он задыхался одновременно от неё, от их тел, а главное от собственного тела, которое больше не подчинялось. А она всё ещё продолжала. Двигалась в том же ритме — чётко, уверенно, будто вбивала последний гвоздь, не давая ему ни одного шанса вернуть себе власть, не смотря на то, что он уже кончил. — Чёртова… тварь… — прошипел он сквозь зубы, глядя на неё снизу с такой злостью, что любой другой бы отшатнулся. Но, не она. Он позволил ей, позволил быть сверху. Позволил вбить себя в кресло, отнять у него — контроль, дыхание, гордость. В конце концов позволил ей, над ним доминировать. Она смотрела ему прямо в глаза и в её глазах читалась победная, жгучая усмешка.Она знала. Она чувствовала, что он не просто сломлен — он сдался. А в его взгляде — ярость, сдавленное унижение… и, как ни крути, это чёртово, отвратительное, невозможное удовлетворение, от которого ему хотелось выть. От бессильного, яростного, загнанного возбуждения, которое она выжала из него до последней капли, не оставив ему ничего, кроме желания быть уничтоженным ещё раз.