Метод Бауер

Магдалена сидела в кресле у окна, с чуть поджатыми ногами, одной рукой, подпертой под голову, словно женщина на старинном портрете. Закат в окне медленно растекался по небу, словно багровое вино, пролившееся по изломанной скатерти облаков. Не было в этом свете ни тепла, ни радости — только тусклая, давящая торжественность, как в час похорон. Огненные полосы неслись к горизонту, будто пущенные рукой неведомого бога, а небо синее как чернила на письме, становилось всё чернее, гуще и плотнее. Магдалена сидела, не шевелясь, и смотрела, как умирает день. Тени удлинялись, ползли по полу, заползали под мебель, растекались в углах, и комната наполнялась тёплым золотистым светом, только в этом свете было предчувствие чего-то великого, но и гнетущего. Тонкие пряди закатного света цеплялись за подоконник, падали ей на ладони — не грея, а лишь подчеркивая холод. Воздух был недвижим, как в часовне, где молчат даже мёртвые. Только изредка где-то наверху слабо поскрипывала балка, и тонкий свист сквозняка жалобно тянулся под дверью. И именно в этой неподвижности, в этом тусклом великолепии умирающего дня, было что-то до тошноты прекрасное и безысходное. Она смотрела, не моргая, и внутри у неё поднималось нечто странное — чувство, похожее на предвестие рыдания, которое так и не прорвётся. Это было тоской по чему-то, чего она не знала, но чувствовала, чего-то уходящего... забытого... как будто она что-то потеряла — ещё до её рождения. Ей казалось, что если бы она могла, она бы растворилась в этом закате, стала светом, прозрачностью, которая ничего не чувствует, но при этом — есть. "Быть — не значит жить..." — подумала Магдалена, не отводя взгляда от заката. " Быть — значит... раствориться". Свет от окна коснулся её лица — тёплый, почти неосязаемый, и в этот миг ей вдруг захотелось стать не кем-то, а чем-то. Не личностью. Не женщиной, не дочерью, не виновной и не правой. Она не желала ни этого мира, ни любого другого, они ей казались одинаково тесными, одинаково грубыми для того тонкого, зыбкого состояния, в котором душа едва держится в теле. Ей хотелось лишь одного — стать частью уходящего света, что медленно стекает по заснеженным склонам, стать мягким, ускользающим отблеском, что не оставляет следов на земле. Ей просто хотелось раствориться в нём, чтобы вернуться к первородному покою, где нет ни голоса, ни имени, ни боли от прожитого. Исчезнуть так, чтобы не было до неё, и не стало после. В наушниках тихо играла музыка. И вдруг, среди гитарного дрожания, прозвучало то самое: «This is not my kind of world… This is not where I belong…» Строчки легли поверх её мыслей так точно, будто были написаны о ней и для неё — о женщине, которая сидит в чужом доме среди чужих гор и смотрит на закат, как на единственное, что ещё может объяснить её собственное существование. Она сидела, чуть опершись локтем о подлокотник, пальцы безвольно скользили по ткани кресла. Свет уходящего дня ложился на её лицо тёплыми, красноватыми мазками — и это тепло было обманкой: в груди оставалось только пустое, тяжёлое, медленно растекающееся чувство. Она думала о том, что нет места, где она могла бы укорениться. Нет времени, которому принадлежала бы. Нет жизни, которую выбрала бы сама. Всё вокруг — лишь промежуток. Пережидание. Остановка между тем, что было, и тем, чего не будет. И закат казался ей не концом дня — а приглашением. Он стоял далеко позади, не выдавая себя ни шагом, ни дыханием, ни даже мыслью — почти так, как он когда-то учился исчезать в присутствии отца, когда тот входил в комнату с запахом дешёвого алкоголя и затяжной злобы. В этот раз его укрытием было не страх, а наблюдение. Он смотрел через отражение — на её тонкий, хрупкий профиль, блики заката, преломляющиеся в стекле, как в потёртом зеркале. Она сидела в кресле, не двигаясь, и в этой позе было что-то странно мягкое. Она думала. Он знал это. Не просто смотрела на закат и не скучала. Она вела внутренний диалог. И он был уверен, что часть этого диалога была о нём. И что бы она ни говорила вслух, когда он сидел напротив неё в этих белых, стерильных комнатах — с запястьями в наручниках, с заторможенным от нейролептиков языком — она всё знала. С самого начала.Чёрт возьми, она была права. Она говорила это спокойно, без эмоций. О том, что у него просто не было настоящего детства. Что он был один. Что он не нужен. Что всё — вся эта мразотная жизнь — началась с пустоты, в которую его бросили не спросив. И он не помнил точно, когда перестал ждать чего-то хорошего. Может, когда впервые узнал, что такое хруст рёбер под ногами отца. Может, когда в третий раз подряд мать — или кто-то, кого он по ошибке называл этим словом — прикрывала ушибы макияжем, а его — пеленкой, чтобы не было видно следов. Тогда он считал, что должен исчезнуть. Он не имел права существовать. Случайный ребёнок, плод какого-то грёбаного сексуального размена на кухне между двумя алкоголиками. Не благословение, не дар, а ошибка. Beyond смеялся. Потому что если не смеяться, то что тогда вообще делать? И среди этого глухого смеха иногда проскальзывала ещё одна фраза, сказанная всегда будто между делом: "Моя мать была больна". И это не метафора и не фигура речи, а реальный, официально поставленный диагноз. Параноидная шизофрения.... И знаешь в чём ирония? Что до того, как болезнь вошла в полную силу, она была другой. Англичанкой из Бирмингема, выпускницей физико-математического отделения... Типичная британская умница, которая какое-то время оставалась собой, прежде чем с ней это произошло.... А дальше — классика жанра —алкоголь, чтобы заглушить голоса и побои отца, которые ускорили всё, что врачи потом называли "декомпенсацией". И та точка, где болезнь и бытовое насилие переплелись так, что уже никто не мог сказать, где заканчивается её диагноз и начинается чужая жестокость. А эти глаза? Чёртовы глаза .... Дар? Проклятие? Да какая разница. Да, я получил их. Как в сказке. В обмен на что-то. Хотя никто не предупреждал, что цена окажется для меня слишком дорогой…. Я смотрел сквозь время. Сквозь ложь. Сквозь годы. Я видел смерть и не боялся. Я знал как умрут... и видел как умирают те, кто называл себя моими родителями, и это было первым моментом настоящего спокойствия. Не радость. Не месть, ибо месть требует привязанности. Просто облегчение. А потом был он — этот "приют", это блестящее ублюдочное чудо Ватари, "Wammy’s House", или, как бы его назвала моя Магдалена: "Террариум психопатии." О, этот райский ад. Этот музей детской хватки, логики, бездушия и гениальности, собранных под одной крышей. Этот прекрасный питомник талантов, где каждый второй ребёнок — не ребёнок вовсе, а потенциальный монстр. Там каждый гениальный юнец хотел доказать, что он лучше других. Дети рвали друг друга, как волчата, чтобы заслужить хоть один взгляд, хоть одно одобрение, хоть малейшее прикосновение заботы. Там пахло старым деревом, кофе, дорогими учебниками и животным страхом. Да, мы там читали Шопенгауэра в девять лет. Да, мы знали, как сшить рану и вычислить траекторию пули. Но никто из нас не умел — просыпаться без тревоги. Потому что в этой стерильной витрине талантов всегда пахло отбором. А если ты переставал быть удобным — не приносил пользы, спотыкался, тупил, или, не дай бог, чувствовал слишком много — тебя не наказывали. Не били. Не кричали. И даже представь себе — не запирали в тёмном подвале. Нет. Здесь всё было цивилизованно. Благородно. По-британски. Вас просто начинали... не замечать. С доброй улыбкой на лице — тебя вычеркивали. Как будто тебя никогда не было. И это было хуже побоев. Потому что ребёнок не хочет быть "гениальным", он просто хочет быть любимым. Но в приюте – любовь была роскошью, никакого тепла. Только пища для ума и голод по коже. Интеллектуальный ГУЛАГ. Немногие выдерживали. Многие ломались. Некоторые…просто не просыпались. А L? Когда-то я думал, что он — исключение. Чёртова аномалия. Гений вне категории. Тот, кто был "лучше всех", — в каждом смысле. Я ломал голову над этим годами. Что он знал, чего не знал я? Что он чувствовал, чего не чувствовал никто из нас? Какая, к чёрту, формула делает L именно L, а не просто "одного из"? Но теперь я знаю. У него был Ватари. Вот и вся разница.... ему дали то, чего у меня никогда не было.... он был любим, и стал легендой. Мы — были голодны, и стали монстрами. Я понял это слишком поздно. Но теперь знаю: он не был сильнее или лучше. Он в отличие от нас, не был сломан. Вот и вся разница. Так просто и цинично. И всё равно — я пытался... Даже после... Я рос там, как сорняк в идеально подстриженной английской теплице. Нежелательный, но чертовски живучий. Мне говорили, что я гениален. Я знал, что это ложь. Настоящая гениальность — редкость. А хорошо дрессированный интеллект — товар. Его можно красиво упаковать, выгодно показать и очень дорого продать. Ватари умел продавать. Он продавал наш мозг тем, кто мог за него хорошо заплатить, не утруждая себя вопросами, чего хотим мы. Он просто выставлял витрину: задачи, серверы, чужие счета, чужие войны. Мы решали, взламывали, моделировали, а он вежливо улыбался и подводил клиентов поближе. Это подавалось как честь. Как миссия. Как шанс. На деле — тихий аукцион. Кто быстрее решит, кто точнее посчитает, кто убедительнее изобразит. Я делал то же, что и все. Я играл по этим правилам. Я выигрывал.... И да, это было нормой. Нас с детства так воспитывали: промывали мозги, объясняли, что это в порядке вещей — быть ресурсом, инструментом, чужой инвестицией. Я понимал, что меня продают. Понимал, что соглашаюсь. И ненавидел каждую секунду этого соглашения. Мои мечты… Ха. Мечты… смешно. Мечты у меня были до смешного простые: чтобы однажды кто-то вошёл в комнату, остановился и посмотрел на меня так, будто перед ним — человек. Не досье и показатели. Не аккуратно выведенный IQ в таблице. Просто я. Нелепо? Конечно. Детские желания почти всегда нелепы — особенно у тех детей, которым с раннего возраста объяснили, что их ценность измеряется результатом. Что любовь — это форма оплаты за эффективность. О чём я тогда думал? О свободе. О том, каково это — проснуться не под электронный звуковой сигнал, а потому что выспался. Сесть за стол и есть еду, приготовленную не контрактным поваром и нормам калорийности, а потому что кто-то знает, что тебе нравится. Я воображал тогда мир за пределами стен. Мир, где люди ошибаются и не платят за это квотами. Где никто не фиксирует твои провалы в отчётах. Где слово "должен" не висит в воздухе. Мир, где можно быть неловким, где можно быть уставшим, громким, странным или даже наивным, где можно просто молчать, чувствовать, ошибаться, смеяться..... или просто искать себя столько времени, сколько нужно.... Ха...Ха-ха... Тогда я представлял улицы — кривые, шумные, перепутанные. Дома на этих улицах, и людей, которые живут в этих домах как попало.... комнаты, где вещи лежат не по линейке. Я тогда думал о людях — неидеальных. О людях, которые сердятся, любят, плачут и смеются, которые забывают, опаздывают, совершают ошибки. Которые могут причинить боль. Которые могут поступить плохо. Но всё равно остаются людьми. И мне хотелось в этот мир — в мир, где раненого человека не списывают со счетов. Я хотел в мир, где я всё ещё буду кому-то нужен... Смешно, да... Похоже, я тогда мечтал вовсе не о счастье. Ха-ха-ха… ха… Чего я желал тогда? Ха. Красивый вопрос, будто вырытый из чужой исповеди. Справедливости? Нет. В «Инкубаторе» справедливость была таким же мифом, как Санта-Клаус. Ею кормили тех, кто ещё пытался быть хорошими мальчиками и девочками. Послушные дети всегда верят в сказки — иначе ими сложно управлять. А я… я слишком рано понял, как устроен этот цирк. Я желал только одного: понять, зачем я существую. Я хотел знать, почему я — это я. Почему я думаю иначе. Почему вижу иначе. Почему внутри меня что-то гниёт и цветёт одновременно. Я отчаянно пытался понять, зачем мне дана эта жизнь — такая, как она есть. И чего от меня хочет мир. Да, это звучит глупо. Жалко, даже. Но в этой хаотичной бессмыслице, я просто пытался сложить своё существование в хоть какую-то логическую формулу. Не сложилось. Ответа не нашлось. И, может быть, именно поэтому дальше всё поехало так, как поехало. Лос-Анджелес… Да. Одна из глав той же книги, на полях которой крупно написано: "Ты правда думал, что контролируешь ситуацию? Ха. Конечно". Меня всегда забавляло, как люди воспринимают те события. Какое-то "демоническое планирование", "поэтические убийства", "гениальный манипулятор". Смешно. Я не был демоном. Я был хорошим учеником. Сложение, вычитание, причинно-следственные связи. Я просто применил к живым людям те же принципы, которым нас учили в Wammy’s. Они строили системы на детях — я всего лишь довёл их методику до конца. Без пунктов "мораль" и "общественное благо". Хотя, если честно, тогда мной двигала не логика. Я был куда более сломан, чем казался. Меня вела ярость. Я хотел доказать. Что могу. Что не хуже. Что я — "достойный противник". И именно поэтому провалился: слишком многое делал не ради результата.... Дальше — стандартный набор: госпиталь, допросы, экспертизы, психушка. А потом — она. Её ебаное разоблачение приюта. Её наглость назвать вслух то, что я годами даже в голове формулировать не решался. Она написала не "материал о системе" — она написала мою биографию, даже не подозревая об этом. И самое неприятное — она оказалась права. Я впервые увидел со стороны, что моя так называемая "генетика монстра" — всего лишь аккуратно выращенная патологическая среда. Инкубатор чудес, блядь. И она всё это считала снаружи. Не вытягивая из меня признаний, не разбирая мой мозг по частям. Она просто, сука, посмотрела — и увидела. Beyond позволил себе посмотреть на неё уже не мельком, а осознанно. Взгляд лениво скользнул по линии ключиц, задержался на основания шеи. Пополз ниже, к рукам, к пальцам. Длинные, нервные, живые. В этом взгляде было почти вожделение — но странное, неправильное. Он не искал простого возбуждения, ибо оно было бы слишком дешёвым. Я иногда ловлю себя на том, что пытаюсь понять, что она обо мне думает. Звучит убого, согласен. "Убийца, анализирующий реакции женщины, которая его презирает" — слишком убого. Только вот проблема в том, что я не уверен, что она меня презирает. И не уверен, что ненавидит. Иногда в её глазах слишком много интереса для ненависти и слишком много внимательности для страха. И вот это, если честно, бесит сильнее всего. Потому что по-хорошему она должна бы меня ненавидеть. За всё, что было, что есть, за то, что я сделал, за то, что она видела . Ненависть тут была бы правильной реакцией. Маркером психической нормы. Но когда она смотрит на меня — там этого нет. Ни ненависти. Ни страха. Ни этой удобной морали. Там что-то другое. Сложное. Грязно-увлекательное. Как будто она не осуждает — а препарирует. Иногда мне кажется, что это какой-то чёртов профессиональный интерес, который просочился в личное. Словно я — её любимая патологическая задачка. Я почти уверен, у неё есть слабость к разрушенным людям. Она упорно таскает с собой эту идиотскую привычку — видеть в человеке человека даже там, где большинство уже давно увидело бы только красную надпись "ОПАСНО". Ну что ж. Браво, доктор. Сердце, эмпатия, глубина. Аплодисменты, овации от благодарных пациентов в воображаемом послужном списке. Ровно до того момента, пока кто-нибудь из этого списка, не вскроет ей горло в тёмной подворотне за её же любовь к людям. О, прошу прощения… это ведь уже почти произошло, не так ли? Ха-ха-ха.... Как трогательно. Как символично. Как методично предсказуемо. Забавно, правда? Он улыбнулся — тихо, беззвучно, так, что смех больше походил на острую занозу, чем на веселье. Да... Она видит меня лучше, чем большинство — и от этого, первое желание, честное, животное — разбить ей лицо. А потом — обнять. Сжать её в объятиях так крепко, что можно на секунду перестать быть собой. А иногда — вонзиться в неё целиком, до хруста костей, до самого центра, чтобы она наконец-то поняла, каково это — стоять рядом с кем-то, чьё нутро больше похоже на камеру для пыток, собранную из собственных осколков. Иногда мне кажется, что она меня понимает. Иногда — что играет, использует, вытягивает то, что нужно ей. А иногда мне кажется, что… ей просто плевать. На меня как на объект исследования и на меня как на человека. И, что характерно, именно этот вариант раздражает больше остальных. У меня в голове всё чаще пробегает одна и та же ёбаная мысль: она меня хочет.Да, я это сказал. Да, вслух. И что дальше? Это не отменяет факта, что эта мысль возвращается с упорством назойливой мухи. И нет — дело не только в примитивных фантазиях. Хотя, чёрт побери, и в них тоже.... Но это не то жалкое подростковое дрочево, не фантазия семиклассника, который пытается залепить самооценку липкими мечтами под одеялом. Это о том, как она смотрит... Будто она хочет понять, что у меня внутри, словно анатом с картин времён барокко, препарирует меня по слоям, не торопясь, тыча пальцем не в плоть, а в мои сомнения. Ты, наверное, думаешь, что я примитивный ублюдок, которому нужно, чтобы кто-то визжал, пока лезвие режет трахею? Какой же ты, блядь, наивный. Нет. Когда я убиваю — во мне ничего не шевелится. Никаких всплесков эмоций, никаких упоительных «подъёмов», никаких голливудских выбросов адреналина. Я делал это так, как делают разрез на лабораторной лягушке.Чисто. Холодно. Рационально, блядь. Без восторга. Без мистики. Без всей этой "эстетики ужаса". И уж точно не получая оргазм от процесса. Мне смешно даже пытаться представить уровень умственной деградации, при котором кто-то мог бы решить, что меня это… возбуждает. А вот у неё… всё иначе. И вот это — момент, который я до сих пор не могу выбросить из головы. Потому что Магдалена — в отличие от меня... она это чувствовала? Хм.... Удовольствие?Нет...не это.... В ней не было ликования от насилия.... эм... скорее любопытство? К счастью или к несчастью — вопрос открыт. Хотя... будь она тупее и проще, вполне могла бы туда соскользнуть. Но она ведь что-то чувствовала. Это мне не показалось — я это видел.…. Я видел это... как её зрачки сужаются. Как в ней на секунду распрямляется что-то, что обычно висит мёртвой нитью. Я видел её реакцию в тот момент. Это было что-то инстинктивное.... Что-то настоящее.... И именно эта её живая дрожь в теле, когда кто-то судорожно ловит последний глоток воздуха, — бесила меня до скрежета зубов. Потому что я — не такой.... Я хотел бы хоть раз прочувствовать, каково это.... И да, блядь, теперь я всё время думаю об этом. Думаю о том, что бы случилось, если бы я подошёл тогда к ней? Если бы в тот момент лезвие вошло не в трахею жертвы, а — в неё? Да, я знаю, как это звучит. Пафосно, грязно, почти порнографично, как плохое эзотерическое чтиво для домохозяек. Но к чёрту... Факт остаётся фактом: мысль сидит и грызёт череп изнутри. И теперь меня бесит даже не она — а то, что я думаю об этом слишком часто. Потому что каждый раз, когда вспоминаю её взгляд в ту секунду — взгляд не испуганный, не брезгливый, а живой, внимательный… почти принимающий — меня передёргивает. Не от отвращения. От интереса. От того нечестного, аморального диссонанса, который она во мне вызвала....Сука. И этот подлый, неправильный контраст заводит меня куда сильнее, чем я готов признать самому себе. Самое мерзкое в этом всем то, что я не могу отделить желание убить от желания обладать. Ненависть и влечение у меня растут на одной почве. Ведь эта ведьма так похожа на мою мать… и на любовницу… И это, сука, даёт мне право чувствовать к ней всё это одновременно: нежность, которую я не признаю, злость, которую не могу утолить, ревность, которая сжирает меня изнутри. И у меня всё крутится один и тот же вопрос,который я ещё не задал себе до конца: кто она ,блядь, для меня? Та, которую я ненавижу… или?.. Сука… Магдалена уловила его присутствие тем самым своим тихим, болезненно-точным шестым чувством, которым считывала людей как радар. Она не вздрогнула, но немного напряглась. Повернула голову, очень медленно, её взгляд перетёк через плечо, и она посмотрела на него из‑под лобья. Под этим взглядом не было ни тепла, ни раздражения.Ни интереса, ни страха. Ничего. Только усталое, выжженное равнодушие. Кожа на лице бледная, почти прозрачная, словно закат вытянул из неё остатки крови. На лице — тень недосыпа. Под глазами — тонкие, ровные синеватые дуги. Губы сухие, чуть прикушенные. Она выглядела… истощенной. Но вот что странно — в этой блеклости, в этой критической усталости не было упадка. Скорее примирённость, к своим трещинам, которые больше не пыталась замазывать. Несколько секунд она просто смотрела на него — ровно, почти скупо. Чуть наклонила голову, как будто отмечала про себя факт его присутствия. И вдруг — совершенно не вяжущаяся с её состоянием — появилась улыбка. Тихая. Мягкая. Мимолётная. Такая, будто она действительно была рада его видеть. Всегда рада. Она сняла наушник одним движением, ленивым и плавным. — Ты давно тут? — спросила она буднично. Чуть подняла бровь, рассматривая его, будто он был чем‑то привычным, домашним, давно известным. — Ты что-то хотел? Или просто стоишь, как привидение? Он молчал и смотрел на неё так, будто сравнивал её текущую версию с той, которую помнил: сейчас она была выжатой, почти прозрачной, но почему-то — цельнее. Пауза между ними вышла почти неловкой, но Магдалена выдержала его взгляд спокойно и равнодушно, молчание, для неё был такой же нормальный способ разговора, как слова. — Значит, молчишь, — тихо произнесла она, чуть сдвинув плечом, будто устраивалась удобнее. — Ладно. Тогда я скажу. Она откинулась на спинку кресла, подняла телефон, покрутила его между пальцами. — Beyond, я просмотрела все чешские ленты, региональные сайты, полицейские сводки. Даже пробежалась по австрийским новостям, — она пожала плечами. Её голос был ровным, но не пустым. Она опустила взгляд на экран, щёлкнула по пустому уведомлению. — Но нет. Ни слова. Ни полуслова. Похоже, всё действительно прошло так, как мы и запланировали. — Полиция, видимо, действительно решила, что этот насильник покончил с собой от гложущего чувства вины, — коротко усмехнулась она. Она перевела на него взгляд, чуть прищурившись. — Ну? — в голосе появилось раздражение и лёгкая застывшая напряжённость. — Почему ты молчишь? Он не ответил. Просто продолжал смотреть на неё, прямо, так, будто пытался разглядеть не лицо, а то, что за ним. И потом — медленно, бесшумно — шагнул ближе. Она не сдвинулась, но напряглась ещё больше. Beyond подошёл совсем близко, всё ещё не говоря ни слова, и прожигая её почти болезненно сосредоточенным взглядом. А потом без предупреждения, он опустился на колени рядом с её креслом. Он посмотрел вверх — и, всёещё удерживая её взгляд, опустил голову ей на колени. Осторожно, почти благоговейно. Как пёс, который вернулся домой, после долгих скитаний на улице. Магдалена замерла. Она не ожидала этого. Всё внутри будто на секунду сбилось с ритма. Рука, сжимающая телефон, чуть дрогнула. Она смотрела на него, и в её взгляде смешались сразу несколько чувств: недоумение, подозрение, слабый укол тревоги — и что-то ещё. Что-то, что делало её тише. Она не отстранилась, не двинулась. Словно боялась, что малейшее движение разрушит эту неуместную тишину между ними. Она сидела неподвижно, чувствуя его вес у себя на коленях, а вместе с ним на неё опустился и груз всех его не сказанных слов. Его голова лежала осторожно, почти с благоговением, но в этом жесте не было покорности — только тот безмолвный жест животных, которые больше не пытаются защищаться. Магдалена смотрела вниз — на его густые, тяжёлые волосы, тёмно-каштановые, почти чёрные. Пряди ложились плотными волнами, а у затылка выделялась тонкая, чуть напряжённая линия, где волосы становились короче, и жёстче. Она всё ещё не двигалась. Словно ей самой нужно было почувствовать — происходит ли это сейчас, здесь, или всё ещё принадлежит какому-то слишком яркому сну. Магдалена чувствовала странное ощущение. Смущение — да. Оцепенелое, недоверчивое тепло. И ещё, что мир внезапно раскололся где-то, где она явно не ожидала. Убийца лежал у неё на коленях — чудовище, которое так часто разбирали в судах общественного мнения, в статьях, в её же собственной голове. А сейчас — он просто молчал и дышал. Магдалена медленно, как во сне, протянула руку — и почти коснулась его волос. Но не дотронулась. Остановилась в миллиметре и повисла. — Я не понимаю, — прошептала она. Едва слышно, больше себе, чем ему. — Что это? Он не шевельнулся и не ответил. Только было слышно его дыхание — тёплое, равномерное, слишком живое и человеческое. Она чуть выдохнула, и в этом выдохе было всё — удивление, усталость, лёгкая насмешка и… нечто, похожее на нежность, от которой ей тут же стало неуютно. — Ты, конечно, чудовище, — сказала она спокойно, — но иногда у тебя восхитительно уродливые порывы. А потом, почти против воли, она опустила ладонь ему на волосы. Осторожно. Как будто не верила, что имеет на это право. Или что он позволит. — Если ты надеешься, что я стану тебе утешительной подушкой, — тихо добавила она, — ты выбрал максимально неудобную. Но... Она не договорила. Просто оставила ладонь на его голове, и позволила себе впервые за долгое время ничего не объяснять. Когда она осторожно опустила ему ладонь на волосы, — он усмехнулся. Не от нежности а от абсурдности момента, которая едва не сделала его смешным. Тепло её бёдер было неприличным. Не только из-за формы и желания. А и потому что оно признавало его существование, в тот момент, когда он сам, еще не был готов его признать. Он чувствовал, как её дыхание медленно поднимает и опускает живот и с каждым вдохом он чувствовал её запах. Смесь ее духов, уставшего тела, статики от пледа и чёрного кофе на столе. И в этом было что-то… больное. Потому что его мозг впивался в детали. Эта близость — простая, ни к чему не обязывающая — казалась ему интимной. А её слова — про чудовище, про уродливые порывы, только добавили в эту картину ту самую комическую черноту, которая была для него почти родной. Он медленно поднял голову. Его взгляд был прозрачный, колкий, и очень живой. — Боже, Магда, — произнёс он сухо. — Ты гладишь меня, как приговорённого к смертной казни. — И всё-таки ты положила руку. Мне. Мне, Магда. Ты... После всего... Он усмехнулся. — Ты ужасно плоха в играх с дистанцией... но в играх с монстрами... ты, возможно, лучшая. Рука, которую она так и не убрала, резко сжалась в его волосах с силой как будто хотела вырвать из него хребет одним жестом. Он замер. Не потому, что испугался, нет, потому что, похоже, он этого ждал. — Нет, Вeyond, — произнесла она тихо, сдержанно, почти ласково, — ты ошибаешься. Она чуть дёрнула его за волосы, как будто подчёркивая точку в предложении. — Я не плоха в играх с дистанцией. Я просто наконец поняла, насколько близко можно подпустить дикого пса, прежде чем он вцепится тебе в горло. Он не дернулся. Просто замер, как напряжённая пружина, которую не отпускают, и которая ещё не решила, будет ли щёлкать. Глаза его не моргнули. Он смотрел на неё снизу вверх — медленно и внимательно, считывая каждое её микродвижение. — А ты… — она провела пальцами по его затылку почти нежно, а потом снова сжала — уже как предупреждение, — ты не первый, кто думает, что может бросаться словами, потому что лежал у меня на коленях. Она отпустила волосы и откинулась обратно в кресло, будто то, что только что произошло, было минутным помутнением. В его взгляде не было злости, ни страха. Но что-то сместилось — чуть дрогнули мышцы челюсти, чуть обострилась линия скулы. Он медленно выпрямился, отступил на шаг, стряхнул с плеч воображаемую пыль — театрально и лениво. И посмотрел на неё сверху вниз — с тем ядовитым спокойствием. — Ну… — протянул он, чуть склонив голову, — у тебя руки холодные и цепкие. Как у хорошего хирурга или скорее мясника. Он усмехнулся — без веселья, но с ноткой признания. Её реакция, похоже, удивила его — и, что хуже, понравилась. — Если я и был у тебя на коленях, — добавил он тихо, — то только потому, что позволил. Не путай добровольность с покорностью. Это разные жанры, Магда. Но она не смотрела на него. Словно отключила ту часть себя, что реагирует на его слова. Сидела в кресле, откинувшись вбок, опираясь плечом о подлокотник — словно он был теперь за её границей видимости, вне поля допустимого внимания. Он ждал ответа. Хотя бы взгляда. Что угодно — но она молчала. И именно в этом её молчании он ощущал себя снова тем мальчишкой, которого игнорируют, но наконец-то видят. Магдалена не смотрела в его сторону. Не потому что злилась, не потому что мстила — просто больше не включалась. Разговор закончился. Всё, что нужно было сказать, уже висело в воздухе между ними. Она смотрела в окно, но мысли унеслись в другое русло. Профессиональное. Там, где она могла не чувствовать а только наблюдать и анализровать. Психостимуляторный отходняк. Не тяжёлый, но отчётливый. Слишком знакомый, чтобы не заметить. Периодическая треморомимика лицевых мышц, где сокращение мимических мышц идёт независимо от эмоции и выражения. Это было хорошо заметно вокруг глаз и уголков рта. Поверхностный тремор рук, который он старался прятать. Суженные зрачки, почти как при опиатах, но при этом без седации. Периодические глотательные движения от амфетаминового разъеба дофаминовых медиторов. Или хрен его знает, какой ещё дряни — кто же разберёт, что он там жрёт для контроля. — И главное — нетепичная эхо-агрессия, будто нужно внешнее раздражение, чтобы на миг включить систему. Она знала, как с ними бывает: всплеск — гиперфокус, эйфория, бодрость, нарциссический подъем. А потом — не физическая, а именно эмоционально-нейрохимическая дряблость, тоска, бессмысленность, замедление мышления, раздражение на паузы и реакции. У него всё это было. Он плыл. С контролем, с интеллектом — но плыл. И это было странно. Он ведь не из тех, кто любит терять этот контроль... А значит — либо что-то пошло не по плану, либо — и того хуже — он планировал именно это. Умышленный откат? Самосаботаж? Провокация? Его разум способен выстраивать сложные петли, в которых деструкция становится формой контроля. Потому что ему проще разрушить себя по собственной схеме, чем позволить миру делать это стихийно. И именно в этой мысли — вот в этой версии преднамеренной уязвимости, в этой его «случайной слабости», которая могла быть очередной ловушкой — её охватило резкое, инстинктивное предупреждение. Надо быть на чеку. Сейчас — особенно. Потому что именно в таких моментах — на откате, в пустоте, где ломается воля и проседает мотивация — самые опасные люди не слабеют. Они становятся непредсказуемыми. Потому что им уже нечего терять — и нечем удерживать себя от импульса. Магдалена отвела взгляд от окна и медленно выдохнула. Её пальцы чуть подрагивали. Не от страха. От внутреннего напряжения. Она слишком хорошо знала, как люди ломаются — и не столько от ярости или великих трагедий, как им самим бы того хотелось, а вполне добровольно, под воздействием химии. Вот как можно слить свою жизнь — быстро, просто, словно дерьмо в унитаз. Без лишних метафизических страданий. Один щелчок — и ты биологический мусор. Она подумала это — и внезапно рассмеялась звонко и резко. Она закрыла рот рукой, но было поздно. Смех рвался наружу — не потому что было смешно, а потому что иначе не вынести. ВВ — стоявший уже в тени, чуть сбоку — удивлённо повернул голову. Он смотрел, как она смеётся — как будто в ней треснуло что-то неуместное. А она смеялась. И не могла остановиться.