далёко

И было так. В те дни, когда сердце Альфёдова стало тесно в груди его, и дыхание его стало тяжёлым от множества забот, и город, в котором он жил, был как сосуд переполненный шумом, смятением и словом пустым, — восстал он из своего жилища и обратился к пути странническому. И Джаст, друг его, чьи очи зелены, как трава весенняя, а кожа тёмна, как скала после дождя, и волосы белы, как снег, — тоже восстал, ибо и он возненавидел тесноту улиц и тяжесть взоров людских. И сказал он Альфёдову: пойдём, ища место, где нет голосов пустых, и где не измеряют нас по делам прежним. И пошли они в день тот из города, и оставили за собою стены серые и дым печной, и шум колесниц железных, и множество лиц чужих. Путь их вёл вглубь леса, и снег лежал там высоко, и ветви сосен скрипели под бременем инея. Мороз был острый, как меч обоюдоострый, и дыхание их становилось паром, что поднимался к небесам. И шли они долго, пока не узрели дом, древний и оставленный, стоящий посреди поляны, как страж забвения. Стены его были почерневшие, окна — тёмные, крыша — седая от снега. Но, несмотря на ветхость, было в нём что-то, что звало их: тишина, покой и укрытие от ветра. Вошли они внутрь, и воздух был холоден, как в пещере, но не был зловонен. Альфёдов снял с плеч мешок свой и поставил его в угол, а Джаст осмотрел очаг каменный, что стоял посреди залы, и сказал: здесь возжжём огонь, и согреется кость твоя и моя. И собрали они дрова — сухие ветви из-под снега, щепу старую, что хранилась в углу. И когда Джаст зажёг огонь, пламя вознеслось, и стало ярко, и стены дома ожили бликами, как от солнца в воде. И сидели они у огня, и слышали треск дров, и чувствовали, как тепло входит в тело, прогоняя холод, что жил в костях их. И говорили они между собою: о том, как город давил их, как лица чужие становились, словно каменные, и как дни становились одинаковыми, как песчинки в пустыне. И пришла ночь, и они положили постели свои у очага, чтобы тепло не покидало их. Ветер стучал в стены, но не мог войти; снег ложился тихо, но не мог коснуться их. И во сне Альфёдов слышал дыхание Джаста рядом, и сердце его было тихим и лёгким, как у путника, что нашёл дорогу домой. На утро они пошли к реке, что текла неподалёку, и вода её была чиста, как стекло, и холодна, как первый лёд. И пили они из ладоней своих, и умывались, и смеялись, ибо радость простая, забытая ими в городе, вернулась к ним. И так проходили дни: они рубили дрова, готовили хлеб на огне, сидели в тишине, слушая, как снег падает с ветвей. Иногда Джаст говорил мало, но взгляд его был мягок; а Альфёдов, хотя и был светел лицом, порой прятал усталость свою за улыбкой. И было так, что с каждой ночью костёр их становился теплее, а сердца — ближе. Ибо без людских глаз, без шума и тяжести мира, они начали видеть друг в друге не только спутника в дороге, но и утешение в холоде зимнем. И сказано будет: лучше двоим, нежели одному, ибо они имеют доброе вознаграждение в труде своём; если упадёт один, другой поднимет его; и если спят двое, то тепло им, а одному как согреться? Хорошо, тогда сделаем вторую часть — более чувственную и насыщенную подробными описаниями, где их сближение будет уже ощутимым, но всё ещё тихим и библейски сдержанным, через образы тепла, прикосновений и совместного быта. И было так, что дни их в доме лесном продолжались, и зима не ослабевала. Снег ложился всё глубже, и тропы исчезали, и только их следы тянулись от порога до колодца, от порога до дровяника, и обратно — словно знамение, что здесь живут двое. В те дни костёр стал их солнцем, и его свет согревал не только руки и лица, но и сердца. Вечером они садились у огня, и Джаст, тёмнокожий, с глазами зелёными, как листья, прислонялся спиной к стене, а Альфёдов, белый, как свежевыпавший снег, садился ближе к пламени, поджав ноги, и смотрел на искры, взмывающие вверх. Ибо много было в их молчании — больше, чем в речах. Когда Джаст передавал кружку с горячей водой, пальцы их касались друг друга, и прикосновение это задерживалось, будто нечаянно, но сердце каждого знало — это не случай. И по утрам, когда мороз сковывал мир так, что даже воздух казался твёрдым, они зажигали огонь вместе. Джаст клал поленья, а Альфёдов подносил щепу, и дыхания их сливались в облаках пара. Иногда они смеялись, иногда лишь смотрели друг на друга, и в этих взглядах было больше тепла, чем в любом пламени. Однажды вечером, когда ветер выл, как зверь голодный, и снег хлестал по окнам, Альфёдов дрожал от холода, хотя огонь был велик. И Джаст сказал ему: — Подойди ближе. И сел он рядом, так близко, что тепло их тел смешалось. Хвост Джаста, что всегда был позади, теперь лёг на колени Альфёдова, как змея, что ищет покоя. Альфёдов не отстранился, но положил на него ладонь, и хвост замер, как если бы слушал этот тихий знак. И в ту ночь, лёжа на постели своей, они спали рядом. Сначала их плечи едва касались, но холод был велик, и Джаст обнял его, как брат обнимает брата, что пришёл из дальней дороги. И сон их был глубоким, ибо каждый слышал дыхание другого, и это дыхание было миром для усталой души. Наутро снег лёг на крышу так тяжело, что крыша заскрипела. Они вышли вдвоём и долго сбрасывали его, работая плечом к плечу. И, устав, сели прямо на ступени, глядя, как солнце прорывается сквозь облака. Альфёдов откинул голову и закрыл глаза, а Джаст смотрел на него — долго, без стыда, как смотрят на свет, что боятся потерять. И сказано будет: любовь долго терпит, милосердствует, любви не завидует; любовь не превозносится, не гордится; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Так медленно, как вода точит камень, их дружба превращалась в нечто большее. И ни один из них не называл это словом, ибо слово могло бы разрушить хрупкое, как лёд, начало. Но в глубине сердца каждый уже знал — он нашёл того, кто будет с ним до конца зимы, и дальше.