Whatever This Is... / Что бы это ни было…

Уэнсдей шагала по коридорам в непривычно хорошем настроении. План продвигался превосходно. Не то чтобы она когда-либо сомневалась в себе, конечно, — но всё же было редким и невероятно приятным явлением видеть, как события развиваются без единого осложнения. Доктор Фишстик на протяжении всего сеанса был сосредоточен исключительно на Энид. Он даже не попытался копнуть глубже в её отношения с матерью — и это уже само по себе можно считать победой. Очевидно, он клюнул на уловку: поверил, что она состоит в счастливых и здоровых отношениях с великолепной, до раздражения привлекательной и уравновешенной оборотницей. Без сомнения, прямо сейчас он просматривал свои записи и, скорее всего, недоумевал, зачем вообще к нему направили столь эмоционально устойчивую пациентку. В конце сеанса он даже сказал, что она справилась блестяще — и что гордится её искренней открытостью и уязвимостью. Снисходительная чепуха. Желание вырвать ему язык было почти невыносимым. Но — история работала. А больше ничего и не имело значения. Она закатила глаза. Какой же доверчивый идиот. Поднимаясь по лестнице к своей комнате, она ощутила знакомый трепет в груди. Энид будет там. Энид её ждёт. Она несколько раз сжала и разжала пальцы, с любопытством отметив внезапную влажность ладоней. Забавно. Конечно, ей было известно, что соседка всё ещё мучается из-за их фиктивных отношений — терзаясь какой-то нелепой виной за «измену» тому жалкому подобию горгона, которого та упрямо держит рядом. Что ж. Хорошие новости должны облегчить совесть её волчицы. Она справилась. Энид будет гордиться. Возможно, даже настолько, чтобы настоять на объятиях. Она позволит — это же прописано в контракте. Она почти что распахнула дверь их комнаты. Быстрый взгляд — и подтверждение: Энид сидит на своей кровати, как и ожидалось. Уэнсдей направилась прямиком к своему столу. — Энид. Здраствуй. Она скинула рюкзак и поставила его возле печатной машинки, уже начиная доклад. — Ты будешь рада узнать, что сеанс терапии прошёл точно по плану — возможно, даже лучше, чем мы ожидали. Она достала блокнот и с тихим стуком бросила его на стол, на секунду задумавшись, куда подевался Вещь. — Этот человек — идиот. Ужасно доверчивый. Похоже, теперь он думает о тебе только хорошее — и обо мне тоже. Она позволила себе довольную ухмылку. — Его поразили перемены, которые произошли с тобой после полного обращения. Он сам оборотень, так что, думаю, он… Она замерла. Энид не ответила. Не сказала ни слова с того самого момента, как она вошла. Голова Уэнсдей повернулась к ней по-совиному, глаза сузились, выискивая в её подозрительно молчаливой соседке что-то неладное. — Энид? Волчица сидела на кровати, рассеянно крутя лапку плюшевой игрушки, её взгляд был устремлён в никуда. Уэнсдей пересекла комнату. — Энид? — повторила она. Энид моргнула и, наконец, встретилась с ней взглядом. — М-м? О. Привет, Уэнсдей. Как прошла терапия? — спросила она, натянуто улыбнувшись. Уэнсдей в недоумении склонила голову. Визуально Энид выглядела нормально. Нет слёз — значит, не грустит. Нет криков — значит, не злится. Может, просто устала? — Ты… в порядке? — медленно спросила она. Плечи Энид дёрнулись, руки сильнее сжали игрушку. — Я в порядке, — резко ответила она. Тревога? Нервозность? Уэнсдей присела рядом, наклонилась ближе, вглядываясь в неё. — Ты лжёшь. Глаза Энид потупились. — Я… я натворила глупостей, Уэнсдей. Уэнсдей придвинулась ближе, наклоняясь, чтобы поймать её взгляд. — Что случилось? Пустые голубые глаза наконец поднялись, встретив карие. Голос Энид едва был слышен. — Я сделала плохое. Она протянула руки к Уэнсдей, выпустив когти на обеих. Уэнсдей моргнула, ошарашенная, заметив запёкшуюся кровь, облепившую их, — тёмно-красное пятно резко контрастировало с пастельным лаком, странное сочетание нежности и жестокости. Медленно, почти благоговейно, Уэнсдей протянула руку, кончиками пальцев коснувшись острых когтей Энид. Они были твёрдые и обманчиво острые — самые совершенные, изящные лезвия, какие она когда-либо видела. Она осторожно взяла руки Энид в свои, исследуя липкую тёмную субстанцию, проводя пальцами по заострённым краям. Её взгляд снова поднялся к Энид, быстро пробежался по ней, проверяя, не пропустила ли ранения. Ничего. Только Энид — с окровавленными руками, лежащими в её ладонях, — признавалась, что сделала «плохое». Сердце Уэнсдей дрогнуло. В животе разлилось тепло. Она переводит взгляд с окровавленных рук Энид на её пустой взгляд и обратно. Она не слишком сильна в социальных намёках, но… — Ты… ты сейчас… флиртуешь со мной? — нерешительно спросила она. Если не считать прочего, это хотя бы вызвало реакцию. — Что? Нет, Уэнсдей! Я не флиртую. Уэнсдей дёрнулась, отпуская её руки. — Ну а как я должна была это понять? — огрызнулась она. — Ты сидишь, выглядишь несправедливо мило, протягиваешь мне окровавленные когти и говоришь, что натворила «плохое». А что ещё я должна подумать? Она скрестила руки на груди и надулась. — Это чистой воды соблазнение. — Уэнсдей… — начала Энид, но та её перебила, подняв руку и мягко наклонив её подбородок, заставляя встретить взгляд. — Скажи мне. В глазах Энид выступили слёзы. — Я… я убила Аякса. Уэнсдей моргнула, на секунду потеряв дар речи. — Ты… убила Аякса? Энид серьёзно кивнула. — Он сказал, что ты сука. Уэнсдей долго и пристально смотрела на неё. О, как же ей хотелось, чтобы это было правдой. Но… — Понятно, — спокойно произнесла она. — И под «убила» ты имеешь в виду…? — Я… ну, кажется, я сломала ему руку, и он кричал, а я собралась уйти, но потом он… он… — Всё в порядке, Энид. Что он сделал? — О-он... сказал: «вот почему твоя мама тебя, блядь, не любит», — всхлипнула Энид, слёзы покатились по её щекам. — Я так разозлилась, Уэнсдэй. Я… я сорвалась. Помню только, что вдруг какие-то его змеи уже валялись на полу, а потом он упал и… он не двигался. Уэнсдэй тяжело вздохнула, в её голосе послышалось разочарование. — М-м. Значит, скорее всего, он жив. — Но… — Возможно, сотрясение, но жив, — она выпрямилась. — А вот у тебя по-прежнему склонность к мелодраме. Энид смотрела на неё, застыв где-то между облегчением и виной. Уэнсдэй положила ладонь ей на колено, чувствуя, как та всё ещё дрожит. — Ты грустишь, — сказала она мягко. Энид с трудом сглотнула. — Я в ужасе, Уэнсдэй. Меня исключат… мама меня убьёт. Не раздумывая, Уэнсдэй обняла её, притянув ближе — запах Энид, тёплый и резкий, ворвался в лёгкие, как чума. Смертельный. Опьяняющий. — Этого не случится. Я разберусь с этим, — пообещала она яростно. Из уст разноцветной девушки вырвался жалобный звук. — Ты не понимаешь, Уэнсдэй. Всё очень, очень плохо. Она провела ладонью по светлым волосам, легко касаясь пальцами изгиба черепа. — Всё будет хорошо, Энид. Я обещаю. Скажи, что поможет тебе почувствовать себя лучше? Назови, и это будет твоим. Энид посмотрела на неё заплаканными глазами, нижняя губа дрогнула. — М-м… можно я… ну, как в договоре про фиктивные отношения, пункт два… два точка три? П-про поцелуи? Уэнсдэй застыла. — …О. Первым порывом было отказать. Энид расстроена. Сейчас ни время, ни место. И всё же… лёгкий румянец на щеках, дрожь в голосе, да и то, что она всё ещё вцепилась в неё окровавленными когтями — всё это было чересчур убедительными доводами. Она откинула прядь волос за ухо Энид. — Если это попытка отвлечь меня от мысли, что ты, возможно, совершила непредумышленное убийство… то она работает. Энид удивлённо рассмеялась. Голос Уэнсдей едва заметно смягчился. — Но я принимаю твоё предложение. Прежде чем Энид успела передумать, Уэнсдэй наклонилась и коснулась её губ своими — легко, обдуманно, сдержанно. Она задержалась ровно настолько, чтобы почувствовать, как Энид тает в её объятиях, а затем отстранилась, изучая её, как эксперимент, который точно собирается повторить. — Лучше? Энид быстро заморгала. — Я… эм. Может быть… может, ещё один? Губы Уэнсдэй чуть тронула улыбка. — Очень хорошо. Но сначала мы тебя отмоем. Энид застонала. — Почему? — Потому что если ты действительно убила, то улики нужно уничтожать прямо сейчас. Глаза Энид расширились. — Я сяду в тюрьму?! — Ты худший преступник, которого я когда-либо встречала, — пробормотала Уэнсдэй, направляясь к шкафу. — Встань, — приказала она. Энид послушно поднялась, всё ещё сжимая игрушку, когти подрагивали. Уэнсдэй сняла с верхней полки небольшой зловещий деревянный ящик и поставила его на стол. Внутри лежали аккуратно подписанные предметы: промышленный дезинфектант, хирургические перчатки, зубная щётка (для чистки труднодоступных мест), упаковка антисептических салфеток и набор маленьких ножей. — Почему у тебя есть набор для зачистки убийств? Уэнсдэй остановилась и посмотрела на неё. — Серьёзно? — Верно, — пробормотала Энид. — Глупый вопрос. Уэнсдэй надела перчатки. — Руки. Энид неохотно протянула их. Уэнсдэй принялась оттирать засохшую кровь — движения её были точны и холодно-профессиональны. — Череп Аякса, скорее всего, цел, — сказала она. — А если нет, я составлю алиби настолько безупречное, что власти обвинят друг друга. Смех Энид прозвучал нервно и тонко, но всё же это был смех. — Ты пугаешь, знаешь? — Да, — не поднимая глаз, согласилась Уэнсдэй, хотя её руки чуть замедлились. — Если кто спросит, ты была со мной в Джерико. Гуляла в парке, пока я была на терапии, потом мы вместе вернулись в школу. — А если… если он не умер и опознает меня? — прошептала Энид. Уэнсдэй подняла взгляд — на мгновение, но этого хватило, чтобы Энид ощутила его почти как прикосновение — и снова занялась её пальцами. — Нет. Не опознает. — Что, чёрт возьми, это значит? Она не ответила, лишь внимательно осмотрела руки и кивнула удовлетворённо. — Вот. Кровь смыта. Теперь — рубашка. Энид покраснела. — Ты хочешь, чтобы я сняла рубашку? — Она вся в пятнах. Хочешь, чтобы тебя сдала стирка? Энид что-то пробормотала про «сначала своди девушку на ужин», но всё же стянула её и бросила в мешок для белья, который Уэнсдэй, по-видимому, вытащила из ниоткуда. Та подошла ближе, придирчиво осматривая её. — Готово, — заключила она. И тише: — Можешь продолжать то, о чём просила. Энид моргнула. — Поцелуй? — Да. Пока я не передумала. Губы Энид тронула улыбка, но сказать больше она не успела — Уэнсдэй сократила расстояние. Поцелуй был осторожным, но настойчивым — медленным, обдуманным соприкосновением, будто в них обеих что-то развязалось. Рука Уэнсдэй легла на затылок Энид, удерживая, словно боясь, что та исчезнет, стоит отпустить. Энид подалась ближе, отвечая мягким дрожащим выдохом. На мгновение мир перестал существовать — остался только привкус меди в воздухе, тепло её дыхания, резкий волчий запах, прилипший к коже. Когда Энид наконец отстранилась, то всё же коснулась её лбом, улыбка скользнула по губам. — Уэнсдэй? — М-м? — Ты понимаешь, что я без рубашки? Уэнсдэй моргнула раз. Потом второй. Её взгляд невольно упал вниз — и резко поднялся обратно, словно её ударило током. — О. Улыбка Энид сказала всё. — О? — Я была… отвлечена, — голос Уэнсдэй прозвучал резче обычного, чтобы скрыть жар, пробирающийся к шее. — Кровью. И возможным преступлением. И кровью. Энид приподняла бровь. — Ты дважды сказала «кровь». Уэнсдэй напряглась, глядя куда-то поверх её головы. — Нет. — Да. То есть только что ты заметила, что я стою тут полуголая? — Да, — с неестественной резкостью повернулась к шкафу Уэнсдэй. — И теперь я нахожу это невыносимым. Она рывком достала с полки рубашку и сунула её Энид, не глядя. — Надень. Немедленно. Улыбка Энид только стала шире, когда она развернула вещь. — Подожди… это твоя? Уэнсдэй замерла. Она действительно протянула одну из своих рубашек. Просчёт катастрофических масштабов. — Это была ближайшая чистая вещь. Не более. Энид натянула её через голову. Она была слишком велика, подол почти касался бёдер. Энид утонула в ней — и всё равно выглядела раздражающе, несправедливо хорошо. Уэнсдэй допустила ошибку — взглянула на неё. О нет. Так даже хуже. Гораздо хуже. Она ужасно недооценила побочные эффекты метода актерского мастерства. Уэнсдей резко отвернулась, делая вид, что проверяет содержимое ящика. — Вернёшь после стирки. Энид склонила голову, в глазах блеснуло хищное. — А если не захочу? Спина Уэнсдэй напряглась. — Тогда я… конфискую её. — С моего тела? — сладко уточнила Энид. Образ вонзился в сознание Уэнсдэй, как болт из арбалета. Она захлопнула ящик чуть громче, чем нужно. — Не заставляй меня отвечать. Энид рассмеялась — ярко, тепло, и этот звук застрял где-то очень неудобно в рёбрах Уэнсдэй. — Всё в порядке, Уэнсдэй, — хихикнула она. — Я просто дразню. Взгляд Уэнсдэй скользнул к рубашке, мягко спадавшей с плеч Энид. Она подумала — очень тихо, очень лично, — что, возможно, никогда рубашку обратно не получит. Хуже того — может, и не хочет.