Fated to Love

      POV Andréa Sophie Rosier       2024       November       Los Angeles       Серый дождь за окном академии шёл таким ленивым, затяжным, моросящим ритмом, что казалось — он способен растворить краски города до блеклых акварельных пятен. Лекция по арт-истории, и без того монотонная, сегодня тянулась в два раза дольше. Я сидела у окна, уткнувшись подбородком в ладонь, склонившись над ноутбуком, но мысли уже давно уплыли далеко за пределы этих стен — туда, где свет ярче, а воздух чище, чем в душных аудиториях.       — Розье, не засыпаем, — лениво бросил профессор, проходя мимо рядов. Его низкий голос вырвал меня из полудрёмы.       Я натянуто улыбнулась и машинально вернулась к конспекту, хотя пальцы уже потянулись к телефону в боковом кармане сумки. Экран загорелся ровно в тот момент, когда я коснулась его — Мэтт.       «Что делаешь?» — короткое, без смайлов, без лишних слов. Я знала этот тон. Так он обычно начинал разговоры, которые заканчивались чем-то, что выбивало меня из привычного ритма — будь то ночная поездка к океану или поцелуи на крыше отеля, где мы вообще-то оказались «просто за кофе».       «На паре. Пытаюсь не умереть от скуки.» — быстро напечатала я, прикрывая телефон страницами блокнота.       Ответ пришёл почти мгновенно: «Освобождай себе неделю. У меня шоу в Лионе. Хочу, чтобы ты была там со мной. Может, ещё и познакомишь меня с родителями. А заодно будешь моим личным экскурсоводом по своему родному городу.»       Я перечитала сообщение дважды. Лион. Франция. Шоу. Родители. Последнее слово ударило сильнее остальных, как будто между «поехать» и «познакомить» лежала пропасть. Сердце сначала ухнуло вниз, а потом резко подпрыгнуло, как будто кто-то нажал внутри кнопку турбо.       «Это через океан, гений. А ещё у меня Академия.» — отпечатала я, стараясь, чтобы текст выглядел беззаботным, хотя внутри всё уже горело от предвкушения.       «И что? Скажи да.»       «Ну же, принцесса…»       Я прикусила губу, неосознанно поглядывая в окно. Дождь стал гуще, стёкла покрылись хаотичной рябью, отражая смутные силуэты студентов снаружи. Франция. Лион. Он хочет, чтобы я была там. Это не просто спонтанная поездка — это приглашение в его мир, за кулисы, туда, куда он не пускает посторонних. И, возможно, шаг, от которого уже не будет пути назад.       «Когда самолет?» — пальцы едва касались клавиш, будто боялись зафиксировать это решение.       «Летим завтра. Точнее, сегодня ночью. Билеты и всё остальное — я беру на себя.»       В животе закрутило что-то странное и тёплое, как перед экзаменом, только вместо страха — азарт. Пара превратилась в фоновое бормотание, профессор мог хоть стихи читать на непонятном языке — я бы всё равно не слушала.       «Хорошо. Но если моя мама закидает тебя вопросами, я не вмешиваюсь.»       «Я готов. Главное — ты рядом.» — и серое сердце в конце.       Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх. Дождь за окном уже не казался серым и ленивым. Он стал фоном для чего-то, что могло изменить всё.       Я закрыла ноутбук с резким щелчком, который заставил пару студентов обернуться. Профессор поднял бровь, но я уже собирала вещи, запихивая блокноты и ручки в сумку с какой-то лихорадочной энергией.       — Розье? — его голос догнал меня у дверей. — У нас ещё полчаса лекции.       — Срочные семейные обстоятельства, — бросила я через плечо, даже не оборачиваясь.       Дождь хлестал по лицу, когда я выбежала на улицу, но это не имело значения. Я быстро села в свою машину и открыла прогноз погоды в Лионе.       Телефон завибрировал — новое сообщение от Мэтта: «Уже собираю чемоданы. Не забудь паспорт. Через час буду у тебя.»       Я влетела в свою квартиру, едва не сбив по пути вазу с орхидеями в прихожей. Ключи звякнули о мраморную консоль, а сумка соскользнула с плеча прямо на паркет.       — Чёрт, черт, черт! — пробормотала я, уже мчась в спальню и на ходу скидывая джинсы.       Мой гардероб был хаосом организованного безумия — стойки с одеждой, аккуратно развешенные вещи по цветам, полки с обувью в пылезащитных коробках. Я рванула чемодан из-под кровати и щелкнула его открыть.       Телефон завибрировал в кармане.       — Ты уже собираешься? — голос Мэтта звучал довольным, будто он уже видел мой хаос через звонок.       — Нет, я просто решила переставить мебель перед отъездом! — я зажала телефон между ухом и плечом, одной рукой сгребая с вешалки шелковые блузки, а другой — листая список в приложении авиакомпании. — Ты вообще понимаешь, что у меня всего час?!       Он рассмеялся — низко, тепло, и этот звук заставил меня на секунду остановиться.       — Расслабься, принцесса. Если что-то забудешь — купим на месте.       — Легко тебе говорить! — я швырнула в чемодан пару свитеров, затем резко передумала и вытащила их обратно. — Я не могу просто взять и улететь с двумя футболками и парой джинсов!       — Одежду купим. Документы и ты — вот всё, что мне нужно.       Я закатила глаза, но улыбка предательски озарила мое лицо: — Ты невыносим.       — Зато ты меня терпишь.       Я бросила телефон на кровать и рванула в ванную, сгребая в косметичку все, что попадалось под руку. Сыворотки, тональный крем, тушь, помады — всё летело внутрь с какой-то истеричной точностью.       — Чёрт, а платья?! — я замерла на полпути между гардеробной и чемоданом. Лион в ноябре — это не Лос-Анджелес. Там холодно. А если будет мероприятие? А если…       Звонок в дверь прозвенел так неожиданно, что я на секунду замерла с кружкой недопитого чая в руках. Нет. Он не мог быть здесь уже. Я же только… даже чемодан толком не открыла.       — Открывай, или я начну петь под дверью, — его голос донёсся с лёгкой усмешкой и тихим, но уверенным стуком.       Я закатила глаза, хотя он этого не видел, и глубоко вздохнула. Поправила растрёпанные волосы, заправив непослушную прядь за ухо, и потянула дверь на себя.       Мэтт стоял на пороге, облокотившись на косяк так, будто это его квартира, а не моя. Чёрная кожаная куртка, чуть растрёпанные волосы, тёмные джинсы и тот самый, чертовски опасный взгляд — смесь лёгкой насмешки и уверенности в себе. В одной руке — два стакана кофе с паром, в другой — бумажный пакет, от которого тянуло запахом свежей выпечки и масла.       — Ты… — я даже не нашлась, что сказать.       — Я знал, что ты ещё не собралась, — он протянул мне кофе. Пальцы слегка коснулись моих, и в этом едва заметном контакте было больше тепла, чем в самом напитке. — Так что решил помочь. И покормить тебя.       Я обхватила стакан ладонями, чувствуя, как тепло просачивается сквозь картон в кожу. — Ты невозможен.       — Зато эффективен, — он легко переступил порог, будто мы договаривались. Его взгляд скользнул по комнате: быстро, но цепко, как у человека, который сразу отмечает детали. — Где чемодан?       — Ты не будешь мне помогать собираться, — я прищурилась, но в голосе даже для самой себя прозвучало сомнение.       — А кто тогда? — он уже шёл в сторону спальни, будто знал, куда именно повернуть. — Твой воображаемый друг?       Я фыркнула и пошла следом, отпивая кофе. Он уже сидел на полу перед моим полупустым чемоданом, скрестив ноги, и разглядывал кучу одежды с видом эксперта по выживанию в любых климатических условиях.       — Это что, всё? — он поднял бровь, как будто я только что показала ему три футболки и пару носков.       — Я не решила, что взять! — выдохнула я, глядя, как Мэтт начинает вытаскивать всё из чемодана без малейшей жалости к моим стараниям.       — Отлично, значит, решаю я, — он быстро выудил мой любимый чёрный свитер. — Это берём. — Потом — джинсы с высокой талией. — Это. — И, наконец, маленькое чёрное платье, которое я купила «на случай а вдруг» и даже бирку не срезала. — И вот это. Остальное купим там.       Я скрестила руки на груди, глядя на него, как на человека, который только что решил, что знает меня лучше, чем я сама: — А если будет холодно?       — Тогда на тебе будет мой свитер, — он даже не поднял глаз, продолжая складывать вещи в чемодан. — Ты вроде говорила, что мой гардероб общий.       Я уже открыла рот, чтобы возразить, но… чёрт, он был прав. Его свитер действительно грел лучше половины моего гардероба.       — Ладно, — выдохнула я, сдаваясь. Сборы заняли меньше двадцати минут — абсолютный рекорд для меня. Он оказался чертовски хорош в этом: ни лишнего, ни одной забытой мелочи, всё аккуратно сложено.       — Теперь документы, — он протянул руку.       Я нырнула в сумку, порывшись среди записных книжек, и вытащила паспорт: — Вот.       Он открыл его и задержался на странице с фотографией: — Ты даже на паспорт умудряешься выглядеть как модель.       — Это комплимент? — улыбаюсь я.       — Это факт, — он захлопнул паспорт и сунул его во внутренний карман своей куртки. — Теперь он у меня. Чтобы ты не передумала.       — А если я захочу сбежать? — усмехаюсь я.       Он поднялся с пола, подошёл ближе, и, слегка наклонившись, прошептал почти у самого уха, так что я почувствовала тепло его дыхания: — Тогда мне придётся тебя поймать.       Дождь всё ещё моросил, когда мы вышли к его машине — чёрному Range Rover с тонированными стёклами, который выглядел так же брутально, как и его владелец. Мэтт легко бросил мой чемодан в багажник, а затем открыл передо мной пассажирскую дверь с театральным полупоклоном.       Я покачала головой, но улыбнулась, скользнув в кожаное сиденье, которое сразу же обняло меня теплом подогрева. Салон пах как всегда кожей, мятной жвачкой и его одеколоном — смесью сандала и чего-то тёплого, древесного. Но теперь здесь витал слабый аромат моих ванильных духов.       — Ты точно уверен, что хочешь ехать в Лион? — спросила я, пока он заводил двигатель. — Ты же даже не говоришь по-французски.       — Je parle un peu, — он ухмыльнулся, пародируя ужасный акцент. — Но если что — у меня есть ты.       Музыка заиграла тихо — что-то инструментальное, джазовое, почти заглушаемое шумом дождя по крыше. Мэтт включил фары, и жёлтые лучи прорезали серую пелену над асфальтом.       Мы выехали на шоссе. Лос-Анджелес тянулся за окнами, переливаясь мокрыми витринами и размытыми неоновыми вывесками. Огни фонарей превращались в длинные золотые линии, а редкие силуэты пальм сгибались под порывами ветра, будто пытались укрыться. Я прижала лоб к холодному стеклу. Город постепенно растворялся за спиной — сначала яркие витрины и людные перекрёстки сменились тёмными пустыми улицами промзон, а потом — длинными ровными лентами дороги, ведущими в сторону аэропорта.       — Ты нервничаешь? — его голос пробрался сквозь моё затянувшееся молчание.       Я повернула голову. Мэтт вёл машину легко, почти лениво, держа руль одной рукой. Второй он подпер висок, и мягкий свет приборной панели ложился на линию его скулы.       — Немного, — призналась я, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее. — Ты же понимаешь, что моя мама — это не просто «познакомиться с родителями»? А отец… он будет проверять твои справки, если не отвезёт на анализы сам. Это будет как экзамен на выживание.       Он коротко усмехнулся и чуть прибавил газ, и мотор под нами загудел громче: — Я прошёл хуже. В прошлом году меня чуть не затоптал разъярённый бык на ранчо в Техасе.       Я прищурилась: — Это должно было меня успокоить?       — Это должно было напомнить, что я умею выкручиваться, — ответил он с тем самым тоном, в котором самоуверенность смешивалась с лёгкой насмешкой.       Я закатила глаза, но невольно улыбнулась. Чёрт, эта уверенность была заразительной.       Дождь усилился. Крупные капли били по лобовому стеклу, собирались в неровные потоки и срывались вниз, а дворники торопливо метались из стороны в сторону, оставляя за собой мутные разводы. Мэтт включил противотуманники, и пространство впереди превратилось в мягкий тоннель света, обрамлённый тёмными стенами мокрого асфальта.       — Ты вообще спал сегодня? — спросила я, заметив, как его плечи чуть напряглись, а взгляд стал внимательнее, словно он уговаривал себя не зевнуть.       — Пару часов. Но мне хватит, — сказал он, не отрывая глаз от дороги.       — Ложь, — я качнула головой. — Мы вообще не спали.       Он бросил на меня короткий взгляд, и в уголках его глаз собрались смешливые морщинки.       — Ладно, ни минуты, — признался он. — Но зато в самолёте высплюсь.       Я протянула руку и положила её ему на плечо. Под пальцами — упругая ткань его куртки, под которой чувствовалось напряжение мышц.       — Я могу вести, если хочешь, — предложила я.       — И лишить меня удовольствия катать тебя на своей машине? Ни за что, — он даже слегка повернул голову, чтобы взглянуть на меня, и уголок его губ приподнялся в едва заметной улыбке.       Знак с пиктограммой аэропорта появился вдали, подсвеченный прожекторами. Где-то впереди, сквозь пелену дождя, мерцали огни взлётно-посадочной полосы, как маяки в серой туманной воде. Мэтт переключился на пониженную передачу, и двигатель издал глубокое, почти удовлетворённое рычание — словно машина тоже предвкушала предстоящий путь.             — Готовь паспорт, принцесса, — Мэтт скосил на меня взгляд и ухмыльнулся. — Следующая остановка — Лион.       — Чёрт, нам лететь пятнадцать часов, — я вспомнила и тихо выдохнула, представляя эту бесконечную дорогу в небе.       — Пятнадцать часов — это не так уж и долго, — его ладонь скользнула по моему колену, пальцы чуть сильнее сжали ткань джинсов, и от этого простого движения по коже прошёл электрический импульс. — Особенно если есть чем заняться.       Я приподняла бровь, стараясь выглядеть невозмутимо, хотя в груди уже тепло: — Например?       — Например, я могу тебе показать, как устроен самолёт, — его голос стал чуть ниже, и губы растянулись в довольной ухмылке. — От винта до хвоста.       — О боже… — я закатила глаза, но губы всё равно предательски дрогнули в улыбке. — Ты неисправим.       Машина свернула на верхний уровень парковки бизнес-терминала. Асфальт блестел от дождя, а редкие капли уже не били по крыше — мелкая морось плавно оседала на стекло. Мэтт заглушил двигатель, потянулся к заднему сиденью и, прежде чем я успела что-то сказать, накинул на меня свой кожаную куртку. Тёплую, пахнущую кожей, табаком и чем-то ещё, от чего внутри сжалось сладко и неожиданно.       — Ты что, боишься, что я простужусь? — спросила я, вдыхая его запах.       — Боюсь, что если ты чихнёшь, твоя мама меня прибьёт ещё до знакомства, — он вытащил мой чемодан, а после свой и кивнул в сторону терминала. — Пошли, принцесса.       Аэропорт встретил нас ослепительно ярким светом, резким контрастом после мягкой темноты салона машины. Звуки сливались в плотный фон: громкие объявления, гул голосов, колёсики чемоданов по плитке, где-то вдалеке — плач ребёнка. Поток людей спешил мимо нас, каждый в своём мире, но всё равно время от времени кто-то оборачивался, взгляд цеплялся — дольше, чем просто из любопытства.       — Ты хоть взял с собой ноутбук? — спросила я, пока мы шли к стойке регистрации, лавируя между чемоданами и группами туристов.       — Ноутбук есть, — он достал из внутреннего кармана куртки паспорта. — Но я надеюсь, что он нам не понадобится.       Регистрация прошла быстро. Сотрудница за стойкой едва заметно оживилась, взглянув на его документы, и оформила всё в рекордное время. Через десять минут мы уже шли по длинному коридору к зоне досмотра.       — Нас узнают, — прошептала я, заметив, как взгляд какой-то девушки задержался на нём слишком долго.       — Пусть, — он взял мою руку, переплёл пальцы так крепко, будто боялся отпустить. — Я не прячусь. Ты вроде тоже.       Через пару минут мы оказались в зале ожидания бизнес-класса. Огромные панорамные окна выходили прямо на взлётную полосу, и в их стекле отражался мягкий золотой свет. Люди сидели в глубоких креслах с напитками, кто-то работал за ноутбуком, кто-то просто смотрел в окно.       Когда объявили посадку, мы прошли в самолёт одними из первых. Его салон оказался просторным, с широкими креслами, которые напоминали миниатюрные капсулы. Каждое — с собственным экраном, полками, лампами и мягким пледом.       — Ну что, — Мэтт помог мне убрать вещи и, опершись на спинку своего кресла, склонился чуть ближе. — Готова к пятнадцати часам наедине со мной?       Я усмехнулась: — Если ты будешь паинькой.       — Я? — он тихо рассмеялся, в глазах блеснуло что-то опасно знакомое. — Сомневаюсь.       Самолёт взревел двигателями, и кресло подо мной ощутимо задрожало. Лёгкая вибрация шла от подлокотников до кончиков пальцев. За иллюминатором медленно проплывали огни аэропорта — ровные линии фонарей превращались в размазанные золотистые блики, исчезая в темноте. Где-то в глубине салона щёлкнул замок багажной полки, и бортпроводница торопливо прошла мимо, проверяя, всё ли в порядке.       — Пристегнись, — произнёс Мэтт. Его голос был ровным, но в нём проскользнула та нотка, от которой у меня всегда теплеет в животе.       Он потянулся ко мне, и пальцы коснулись металлической пряжки моего ремня, будто проверяя, крепко ли она застёгнута. Но задержались чуть дольше, чем требовалось, скользнув по ткани джинсов на моём бедре. Я уловила знакомый запах его парфюма — древесный, тёплый, чуть пряный — и прикусила губу, но не стала отстраняться.       — Ты специально так делаешь? — спросила я тихо, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       — Что именно? — он поднял брови с притворной невинностью, но уголки его губ уже предательски дёрнулись в улыбке.       — Всё, — ответила я, чуть сузив глаза.       Он тихо рассмеялся — низко, хрипло, так, что этот звук остался только между нами, тонул в шуме работающих двигателей.       Самолёт выкатился на взлётную полосу. Несколько секунд — тишина, полная ожидания, а потом рывок: нас прижало к спинкам кресел, пол под ногами чуть дрожал, а за окнами огни понеслись мимо, превращаясь в яркие полосы. Секунды — и колёса оторвались от земли. Внутри что-то приятно сжалось — то ли от перегрузки, то ли от осознания, что мы оставляем всё позади.       Мы пронеслись сквозь плотный слой облаков, и в иллюминаторе распахнулось ночное небо — чёрное, с редкими точками звёзд, и серебристая лента луны, плывущая над крылом. Лос-Анджелес остался где-то далеко внизу, крошечным, мерцающим, уже почти нереальным.

***

      Через некоторое время меня выдернуло из дремоты лёгкое, почти ленивое покачивание — самолёт попал в зону турбулентности. Сначала я не сразу поняла, где нахожусь, но тепло под щекой подсказало: моя голова всё это время покоилась на плече Мэтта. Его рука была в моих волосах — пальцы неторопливо перебирали пряди, будто он изучал их на ощупь, медленно, с каким-то гипнотическим ритмом.       — Ты не спишь? — прошептала я, даже не открывая глаз.       — Не могу, — ответил он тихо, и в его голосе было что-то задумчивое.       Я приоткрыла веки и увидела свет от его ноутбука. На экране мелькали графики и какие-то заметки — похоже, связанные с шоу.       — Ты же обещал отдыхать, — пробормотала я, лениво потянувшись.                    — Я отдыхаю, — он коротко усмехнулся, щёлкнул по трекпаду, и изображение на экране сменилось рабочим столом, а через секунду ноутбук захлопнулся. — Просто проверял пару деталей. Я села чуть ровнее, и мышцы отозвались ноющей тянущей болью после долгой, неудобной позы.       — Сколько ещё лететь? — спросила я.       — Часов двенадцать, — он взглянул на маленький экран в подлокотнике.       — Чёрт… — выдохнула я, запрокинув голову назад.       Он развернулся ко мне, убрав ноутбук в сторону.       — Скучно? — его губы изогнулись в лёгкой ухмылке, а глаза блеснули, как у человека, который уже придумал, чем заняться. Я пожала плечами, но он и без слов понял ответ. — Тогда давай развлечёмся, — сказал он, чуть наклоняясь ближе.       — Мэтт, мы в самолёте, — я кивнула в сторону через проход, где пожилая пара мирно смотрела романтическую комедию в наушниках, периодически хихикая.       — И что? — он произнёс это с таким видом, будто мой аргумент был смешным.       Его ладонь, тёплая и тяжёлая, скользнула под тонкий авиакомпаний плед, накрывающий нас. Пальцы нашли моё колено и задержались там на мгновение, прежде чем медленно, почти лениво, поползти выше по внутренней стороне бедра.       Я резко перехватила его запястье, пытаясь придать лицу строгость.       — Ты сумасшедший, — сказала я, но голос всё равно предал — в нём сквозила дрожь, больше похожая на предвкушение, чем на возмущение.       — А ты только сейчас это поняла? — его взгляд был слишком наглым, чтобы это был просто флирт.       Я закатила глаза, но сердце уже бешено колотилось, а ладони стали горячими.       — Если нас поймают… — тихо начала я, но он перебил меня.       — Тогда придётся поторопиться, — сказал он, и уголок его губ чуть дрогнул.       Его лицо оказалось у моего, дыхание обжигало кожу, а губы коснулись шеи — горячие, влажные, с короткими, почти дразнящими поцелуями. Пальцы продолжили медленно подниматься, играючи проверяя мою выдержку.       Я зажмурила глаза и почувствовала, как весь мир вокруг растворяется — мягкий гул двигателей, мерный свет салона, отдалённые голоса пассажиров. Оставались только его руки, его дыхание и то, как он будто нарочно растягивал каждую секунду.       Я резко вдохнула, когда его пальцы, тёплые и уверенные, нащупали край тонкой ткани. Движение было медленным, почти ленивым, но в нём читалась та самая опасная уверенность, от которой у меня моментально перехватило дыхание. Я невольно сжала бёдра, будто хотела остановить его… или, может, наоборот — удержать там, где он был.       Мэтт чуть склонил голову и коснулся губами моей шеи. Сначала мягко, почти нежно, а потом — неожиданно резко — зубы впились в кожу, оставляя за собой тёплое, жгучее пятно. Я прикусила губу, чтобы не вырвался звук, и всё же не смогла сдержать короткий, рваный вдох.       Он усмехнулся, тихо, хрипло, прямо у моего уха, и этот звук, густой и интимный, будто растворил последние остатки самообладания.       — Тише, принцесса… — его голос был тёмным, обволакивающим, а движения под пледом — намеренно неторопливыми, как будто он хотел, чтобы каждая секунда тянулась мучительно долго.       Плед скрывал всё — его руку, моё напряжённое дыхание, то, как пальцы сжали подлокотник, и дрожь, что пробегала по телу, когда он, словно играя, находил именно то место, которое заставляло меня терять контроль.       — Тише… — его губы скользнули по шее, оставляя влажный след, а пальцы начали ритм — ровный, неумолимый, сводящий с ума.       Я впилась ногтями в его плечо, голова запрокинулась, и мир сузился до ощущений — его дыхания, его рук, его тела, прижатого ко мне так близко, что я чувствовала каждый мускул, каждое напряжение.       — Черт, я убью тебя, — прошептала я, но он только ухмыльнулся, ускоряя движения, доводя до края, зная, что я не выдержу. И я не выдержала. Волна накрыла с такой силой, что я вцепилась в него, забыв, где мы, забыв всё, кроме него.       Он прижал меня к себе, губы в моих волосах, рука всё ещё между моих бёдер, продлевая удовольствие, пока я дрожала в его объятиях.       — Тише, детка, — говорит Мэтт. — Нас могут услышать.       Его губы прижались к моим, заглушая мой стон горячим поцелуем, пока его пальцы продолжали играть со мной, удлиняя удовольствие, растягивая его до невыносимого предела.       — Ты… чёрт… — выдохнула я, всё ещё не до конца придя в себя, когда его пальцы наконец отступили. Но он даже не дал мне вдохнуть полной грудью — перехватил моё запястье, притянул его к себе и прижал к напряжённому, твёрдому члену, от чего у меня внутри будто что-то перевернулось.       — Чувствуешь, как сводишь меня с ума? — его голос стал ниже, чуть хриплым, а взгляд — тёмным, глубоким, будто затягивал в себя, как ночное небо за иллюминатором.       Я прикусила губу, и в уголках его рта промелькнула довольная ухмылка. Пальцы сами собой двинулись выше, под ремень, нащупывая холодный металл застёжки… Но в ту же секунду самолёт дёрнуло так резко, что нас обоих качнуло в креслах.       Я инстинктивно вцепилась в руку Мэтта, а громкий, безэмоциональный голос стюардессы разнёсся по салону: — Пожалуйста, пристегните ремни. Мы вошли в зону турбулентности.       Мэтт выдохнул что-то похожее на рычание — низкое, с оттенком разочарования. Его челюсть напряглась, взгляд на миг потемнел, но он всё же отпустил мою руку и откинулся в кресле, запрокинув голову к спинке.       — Это было жестоко… — проговорил он тихо, не открывая глаз, будто пытаясь взять себя в руки.       Я не удержалась и рассмеялась — тихо, почти шёпотом, чтобы слышал только он. Сдвинулась ближе, прижимаясь к его боку, ощущая, как его сердце колотится под моей ладонью, быстро, срывающимся ритмом.       — Терпение… — прошептала я, едва коснувшись губами уголка его рта.       — Ненавижу это слово… — он приоткрыл глаза, и в них скользнул тот самый взгляд, который не оставлял сомнений — турбулентность закончится, и он вспомнит каждую секунду этого момента.       — Иди сюда, — говорю я раскрыв руки и убрав подлокотник между нами.       Мэтт отреагировал мгновенно, он склонился ко мне, стирая всё расстояние между нами. Его тело оказалось рядом, тёплое, сильное, плотное, будто ограждающее меня от всего остального мира. Я почувствовала, как его руки обвивают мою талию, уверенно, но бережно, и это движение стало якорем в зыбком пространстве, где мы парили на высоте десяти тысяч метров.       Мои пальцы сами нашли дорогу в его волосы — мягкие, чуть растрёпанные, с лёгким запахом его парфюма, в котором смешивались древесные ноты и что-то тёплое, пряное. Шелковистые пряди скользили между пальцев, и мне казалось, что я могу запомнить их на ощупь, как шёпот или дыхание.       — Лучше? — его голос прозвучал почти беззвучно, так близко, что губы едва не касались моих. Его дыхание смешивалось с моим, и в этой крошечной полоске воздуха между нами уже невозможно было провести черту, где заканчиваюсь я и начинается он.       Я кивнула, но слова застряли в горле. Он был всем сразу — и небом, уходящим в бесконечность за стеклом иллюминатора, и землёй, над которой мы летели, и воздухом, которого не хватало в груди.       Мэтт медленно провёл кончиком носа по моей щеке, будто отмечая моё присутствие в своей реальности. От этого простого, почти невинного жеста сердце забилось так быстро, что я почувствовала каждый удар в висках.       Я не выдержала и притянула его ближе, стирая последние миллиметры между нами. Наши губы встретились — не торопливо, но с такой внутренней силой, что время на мгновение перестало существовать. Поцелуй был другим, не похожим на те, что были раньше: в нём смешались нежность и глубина, которую он, кажется, до этого прятал. Он целовал так, будто хотел, чтобы я почувствовала всё, что он не решался сказать вслух.       — Поспи так, — говорю я, когда мы отстраняемся. — Мне надо, чтобы ты был отдохнувший.       Мэтт усмехнулся, но не стал спорить. Он обнял меня крепче, и я почувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается. Его грудь поднималась и опускалась ровно, а пальцы лениво перебирали мои волосы.       — Ты же знаешь, что я не смогу уснуть, — прошептал он, но голос его уже звучал сонно.       — Попробуй, — я провела пальцами по его щеке, ощущая легкую щетину под подушечками. Он закрыл глаза целуя меня сквозь одежду.       Проснулась я от лёгкого толчка — самолёт снова попал в зону турбулентности. Металлический корпус тихо скрипнул, а за окнами мягко покачнулась чёрная бездна с редкими россыпями огней далёких городов. Мэтт уже сидел прямо, одна рука по-прежнему обнимала меня, прижимая к своей груди, а вторая лежала на подлокотнике. Его взгляд был сосредоточен где-то за окном, будто он пытался разглядеть в темноте что-то, чего я не могла увидеть.       — Сколько времени? — спросила я, сонно протирая глаза. Голос звучал хрипло, и я сама удивилась, как долго, должно быть, спала.       — Осталось около пяти часов, — он обернулся ко мне, и в его глазах промелькнуло что-то, что я не успела прочитать — смесь тревоги и задумчивости. — Ты хорошо спала.       Я потянулась, ощущая, как ноют мышцы от слишком долгого сидения в одной позе: — А ты?       — Немного, — он пожал плечами, но по тёмным кругам под глазами было понятно: «немного» означало «вообще нет».       Я уже открыла рот, чтобы поддеть его за это, но звук шагов по ковровому проходу отвлёк меня. К нам приближалась стюардесса с подносом — маленькие белые чашки, молочники, сахарницы, а над всем витал аромат свежесваренного кофе.       — Кофе? Чай? — её голос был тихим и вежливым, улыбка — профессионально тёплой.       — Два кофе, пожалуйста, — сказал Мэтт, даже не дав мне времени ответить.       — С сахаром? — уточняет она.       — Один с сахаром и молоком, второй — без, — произнёс он, всё так же не глядя на меня, но уверенно, словно это была аксиома.       Стюардесса кивнула и ушла, растворяясь в полумраке салона. Кофе оказался крепким, с густым ароматом обжаренных зёрен и чуть горьковатым вкусом. Я осторожно пригубила, ощущая, как обжигающее тепло стекает вниз, наполняя тело мягкой бодрящей волной.       — Ты нервничаешь из-за шоу? — спросила я, заметив, как его пальцы едва заметно постукивают по подлокотнику в такт какому-то внутреннему ритму.       — Нет, — он сделал глоток и аккуратно поставил чашку обратно на столик. — Я нервничаю из-за твоих родителей.       Я чуть не поперхнулась и отставила чашку, чтобы не расплескать: — Серьёзно?       — Я же говорил, что хочу произвести впечатление, — он повернулся ко мне полностью, и в этот момент его взгляд стал абсолютно серьёзным, почти тяжёлым. — Это важно.       Я замерла, не зная, что ответить. Его слова не были легкомысленным флиртом — он действительно думал об этом, переживал. И это почему-то тронуло меня сильнее, чем признания в любви. Я протянула руку и обхватила его пальцы, чувствуя, как они тёплые и чуть напряжённые.       — Они полюбят тебя, — тихо сказала я, глядя прямо в глаза.       — А если нет? — говорит Мэтт.       — Тогда это их проблема, — я сжала его ладонь чуть сильнее, чтобы он понял — в этом вопросе я на его стороне безоговорочно. Мэтт коротко, но искренне рассмеялся, и я почувствовала, как напряжение медленно уходит из его плеч, будто он позволил себе отпустить лишние мысли. Он чуть наклонился, и его губы легко коснулись моей щеки — мимолётный, но тёплый жест, после которого весь мир снова сузился до нас двоих.       — Просто, принцесса я старше тебя на десять лет и младше твоей матери на восемь, — говорит он.       Я замерла на секунду, кофе в руке вдруг показался слишком горячим.       — Ты что, посчитал разницу в возрасте? — приподняла бровь, стараясь сохранить невозмутимый тон, но уголки губ уже предательски дрогнули.       Мэтт хмыкнул, откинувшись в кресле, но его пальцы по-прежнему переплетались с моими: — Я посчитал всё, что могло бы стать проблемой.       — Например? — спрашиваю я.       — Например, что я американец, — он сделал паузу, — что у меня нет «приличного» образования, что я зарабатываю деньги, развлекая людей, а не сидя в офисе с галстуком…       — Ты артист, — поправила я, нарочито подчеркивая слово.       — В глазах твоего отца это может звучать как «бездельник», — он усмехнулся, но в глазах промелькнула тень сомнения, которая заставила меня нахмуриться.       Я резко развернулась к нему, заставив плед соскользнуть с плеч: — Слушай, если ты думаешь, что мой отец — это какой-то стереотипный французский сноб с бокалом вина в одной руке и критикой в другой, то ты ошибаешься. Я сама зарабатываю своим блогом.       — А какой он? — Мэтт приподнял бровь, явно заинтересованный. Я задумалась на секунду, подбирая слова.       — Он… Он может сначала нахмуриться. Будет задавать тебе вопросы — да, много вопросов. Но если ты ответишь честно, если покажешь, что для тебя это не просто очередное приключение… — Я замолчала, вдруг осознав, что говорю не только о родителях.       Мэтт наблюдал за мной внимательно, его взгляд стал мягче.       — Для меня это не приключение, — тихо сказал он. Сердце пропустило удар.       — Я знаю, — прошептала я.       Он потянулся ко мне, но в этот момент самолёт снова дёрнуло, и голос командира экипажа разнёсся по салону: — Дамы и господа, мы начинаем снижение. Пожалуйста, вернитесь на свои места и пристегните ремни.       Мэтт закатил глаза с таким видом, будто турбулентность — это личная обида.       — Когда мы приземлимся, — начал он, пристёгивая мой ремень своими руками, — ты покажешь мне всё, что любила в детстве. Кафе, где ты пила шоколад, парк, где гуляла, ту глупую лавку с открытками, где ты впервые украдкой целовалась с каким-то мальчишкой…       — Это было один раз, и он ужасно целовался, — фыркнула я.       — Хорошо, что теперь у тебя есть я, — он притянул меня ближе, несмотря на ремень безопасности, и губы его коснулись моего виска. — Чтобы стереть все плохие воспоминания.       За иллюминатором проплывали крыши Лиона, серо-голубые под утренним небом. Город, который я знала наизусть, теперь казался другим — потому что впервые я возвращалась сюда с ним.       — Готов к встрече с моей жизнью здесь? — спросила я, когда шасси коснулись полосы.       Мэтт ухмыльнулся, сжимая мою руку в своей: — Принцесса, я готов ради тебя даже к чаю с твоей бабушкой.       Я рассмеялась, и этот смех смешался с рёвом двигателей.       Воздух в аэропорту Лион-Сент-Экзюпери пах по-другому. Не кофе и асфальтом, как в Лос-Анджелесе, а прохладой, свежевыпеченными круассанами и слабым, едва уловимым ароматом дорогого парфюма — таким пахнет вся Франция. Я сделала глубокий вдох, и каждая клеточка тела узнала этот воздух. Он был домом.       Мэтт шёл рядом, легко катя наши чемоданы. Его тёмная куртка и широкие плечи резко контрастировали с утончённой, почти воздушной эстетикой аэропорта. На него оглядывались. Нас оглядывались. Он ловил эти взгляды краем глаза, но его внимание было полностью приковано ко мне.       — Ну что, — он остановился, обернувшись. — Пора покорять твою семью?       В его голосе звучала лёгкая бравада, но я знала его лучше. В уголках его глаз читалось лёгкое напряжение. Он нервничал. Осознание этого заставило меня улыбнуться.       — Они не монстры, — сказала я, беря его под руку. — Просто будь собой.       — А если моё «я» их напугает? — он приподнял бровь, и в его взгляде мелькнула та самая опасная искорка, которая свела меня с ума с самого начала.       — Тогда, надеюсь, у меня ключи от квартиры ещё при себе, — парировала я.       Сердце колотилось так громко, что, казалось, его отчётливо слышно в тишине лифта, медленно ползущего на наш этаж. Я поймала своё отражение в полированной стали дверей — растрёпанные волосы, следы усталости под глазами, его слишком большая кожаная куртка на мне. Рядом Мэтт стоял спокойно, одной рукой придерживая наши чемоданы, другой сжимая мою ладонь. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.       — Готова? — тихо спросил он, когда лифт мягко дёрнулся, сигнализируя о прибытии.       — Нет, — так же тихо выдохнула я. — Они не ждут. И они… они не совсем в курсе нас.       Он лишь усмехнулся, коротко и уверенно: — Со мной такое всегда.       Двери разъехались, и мы выкатили чемоданы в знакомый, пахнущий воском для паркета и лавандой коридор. Из-за двери квартиры доносились приглушённые голоса — спортивный канал, кажется. Отец смотрел регби.       Я достала ключи. Металл холодно блеснул в моих дрожащих пальцах. Мэтт мягко отстранил мою руку, взял ключ и сам вставил его в замочную скважину. Щёлк. Звук показался оглушительным.       Дверь открылась.       В прихожей, спиной к нам, стояла мама. Услышав скрип двери, она обернулась.       — Andréa? Mon Dieu, что случилось? — её взгляд метнулся от моего лица к чемоданам, а затем задержался на Мэтте. В её глазах мгновенно вспыхнула смесь удивления, тревоги и живейшего любопытства. — Ты почему не предупредила? Мы бы встретили!       Из гостиной послышались шаги. На пороге возник отец. Он был в своих домашних шерстяных брюках и тёмно-синем свитере, который мама вязала ему прошлой зимой. В руке он сжимал газету. Его взгляд, всегда такой аналитический и спокойный, скользнул по мне, оценивающе остановился на Мэтте, на наших чемоданах, на том, как моя рука всё ещё лежала в руке этого незнакомого им мужчины.       — Папа, мама, — голос мой прозвучал чуть выше обычного. Я сделала шаг вперёд, будто пытаясь заслонить Мэтта, хотя он был вдвое шире меня. — Это Мэтт. Мэтт, мои родители, Софи и Александр.       Мэтт отпустил мою руку и сделал шаг навстречу. Он не пытался сразу обнять их или протянуть руку для рукопожатия. Он просто слегка склонил голову, и на его лице появилась та самая улыбка — не голливудская и не наглая, а тёплая, открытая, с лёгкой, но искренней долей смущения.       — Очень приятно познакомиться, — произнёс он чётко, старательно выговаривая каждое слово на своём ломаном, но абсолютно очаровательном французском.       Эффект был мгновенным. Мама ахнула, поднеся руку к груди, а на её лице расцвела улыбка, какой я не видела со дня приезда кузена из Канады. Даже отец, казалось, на секунду сдал свои оборонительные позиции. Его брови поползли вверх.       — Oh, mais il est charmant! — воскликнула мама, уже обращаясь ко мне, но глядя на Мэтта. Она сделала шаг вперёд и, забыв про все формальности, схватила его за плечи и поцеловала в обе щеки. —Андреа, почему ты ничего не говорила?       — Это было… спонтанно, — сдавленно пробормотала я, чувствуя, как отец изучает меня взглядом. Папа не спешил. Он медленно сложил газету, положил её на консоль, и только потом протянул руку. Его рукопожатие, как я знала, было твёрдым и оценивающим.       — Александр Розье, — сказал он просто, по-английски, но с густым, бархатистым акцентом. — Спонтанно, вы говорите? Это как-то связано с тем, что моя дочь пропускает занятия в Академии?       Мэтт не отвёл взгляда. Его рука так же твёрдо ответила на рукопожатие: — Виноват полностью я, месье. Я уговорил Андрею приехать со мной. У меня выступление в Лионе, и я не хотел приезжать без неё, зная еще, что она соскучилась по вам. Надеюсь, вы сможете простить мне эту наглость.       Папа что-то промычал, отпуская его руку, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Прямота Мэтта, его отсутствие попыток оправдаться или солгать, сработала. Он кивнул, коротко и четко.       — Выступление? — переспросила мама, уже хозяйственно хватая наши чемоданы и катя их в сторону. — Ты артист, Мэтт?       Вот он. Момент истины. Я видела, как мышцы на спине Мэтта напряглись под тонкой тканью футболки.       — В каком-то смысле, мадам, — кивнул он, и его акцент внезапно стал чуть заметнее, будто он сознательно позволил ему проявиться, чтобы казаться более уязвимым и искренним. — Я импровизатор и комик. Работаю в направлении stand-up.       Наступила короткая, но оглушительная пауза. Мама замерла с моим чемоданом в руках, а папа скрестил руки на груди. Я знала, о чём они думают. Неустойчивая профессия. Человек из мира развлечений. Американец.       — Комик, — произнёс отец без особой интонации. Он снял очки и принялся методично протирать линзы шелковым платочком, что всегда делал, когда ему нужно было время на обдумывание. — Это… интересно.       — Да, конечно не игра на скрипке и учеба в Сорбонне, но тоже не плохо, — говорит Мэтт. Я замираю видя, как мама смотрит на Мэтта, а папа пытается сдержать смех.       Мама закатила глаза, но губы её дрогнули в сдерживаемой улыбке. Папа же издал короткий, хриплый звук, нечто среднее между покашливанием и смешком, и снова надел очки, чтобы скрыть внезапно появившуюся в глазах искорку.       — Реми будет разочарован, — с притворной грустью вздохнула мама, но тут же махнула рукой. — Хотя, честно говоря, его интерпретация Вивальди на последнем семейном ужине немного наводила тоску.       — Софи! — строго сказал папа, но было видно, что он с трудом сдерживает улыбку. — Реми — талантливый молодой человек. Просто… несколько скучноватый. Как несолёный суп.       Мэтт ухмыльнулся, поймав мой взгляд. Он явно понимал, что прошел первый, и самый важный, рубеж.       — Ну, я не могу обещать вам Вивальди, — сказал он, — но пару хороших шуток о французском хлебе и американском кофе я гарантирую. Это, кажется, универсальный язык.       — О, только не начинайте с этого! — засмеялась мама. — Александр до сих пор вспоминает тот ужасный растворимый кофе, который ему подали в Штатах на какой-то конференции, как личное оскорбление.       — Это было не кофе, — мрачно провозгласил папа. — Это была тёмная вода с привкусом тоски и поражения. Но мы отвлеклись. Мэтт, вы сказали, импровизатор? Это как… психиатрия наоборот? Вы выявляете абсурд в обыденном, вместо того чтобы лечить его?