Смутные времена, осторожно

Лаванда врывается в комнату и с разбегу валится на мою кровать. И, полежав с минуту молча, начинает реветь. Мне часто кажется, что она гораздо младше меня. Её настроение меняется, как у двухлетнего ребёнка, играющего с зачарованной бабочкой, то есть способно мгновенно перемениться из абсолютного счастья в умопомрачительное горе. Она рыдает, я глажу её по светлым волнистым волосам и думаю, как здорово иметь волнистые волосы. Ещё думаю, что где-то на кровати лежал свиток с домашкой по чарам. Теперь на нём, наверное, лежит Лаванда. В моей жизни мало эмоций. Мало чувств. Шляпа предлагала Когтевран, а я понимала, что предложит и Падме. Я чувствовала себя отражением в зеркале, вынужденным повторять каждое движение за человеком по ту сторону стекла. Падма ни за что на свете не пошла бы на Гриффиндор. Даже за мной. Какое это было облегчение. Я её любила. И всё же моей любви нужно было расстояние. — Рон сказал, что любит Ромильд-у-у-у, — выдыхает Лаванда. — Да с чего бы ему? Он же с тобой встречается. — Ромильда Вейн должна умереть, — зло говорит Лаванда. Она, как всегда, не слушает. Главное, что слушаю я. Я глажу её по волосам и думаю о силе слова волшебника. И о войне, которая будет. О том, как мать накричала на меня, когда Падма решила остаться в школе вместе со мной: «Я не могу потерять обеих дочерей». Мне надо перестать врать себе. В моей жизни не так уж и мало эмоций. И можно ли назвать мои выборы рациональными — большой вопрос.

***

Когда я вечером сталкиваюсь с Вейн в душевых, мне вдруг становится страшно. Может, дело в предсказательном сборе, который Лаванда жгла весь остаток вечера, а может, я невольно думаю о силе слова волшебника. Если бы это работало так просто, то Тот-Кого-Нельзя-Называть не стал бы проблемой. — Зачем тебе Рон Уизли? — говорю я. Вейн дёргается, роняет мочалку и недовольно смотрит на меня. — Я не виновата, что твой Уизли ворует еду у Гарри. — Уизли не мой, — открещиваюсь я. Не хватало ещё драться с малолеткой за Уизли. — Я не знаю, чей он там. Мне нужен только Гарри. — Ясно, — киваю я и начинаю раздеваться. Ну не просто так же я пришла в душевые. Вейн продолжает пялиться. Я стаскиваю нижнее бельё. — Ну что тебе? — Классные сиськи, — хмыкает Вейн. — Я знаю. Спасибо. — Помоги мне, ты же ходила на Святочный бал с Гарри! — Ну, после того как ты попыталась отравить его приворотным, вряд ли у тебя есть шансы, — я шагаю под струи душа. — Я могу только предсказать, что будет. — Судьбу нужно делать своими руками, а не предсказывать, — возмущается она. — Как хочешь. Она пыхтит и мнётся, шлёпает туда-сюда по душевым. Я успеваю намылить голову, смыть шампунь, нанести бальзам, смыть бальзам… — Ладно. Парвати, давай хотя бы предскажем? — жалобно просит Вейн. — Я тебе должна буду! И я соглашаюсь. Ну потому что Лаванда и так всё время занята. Мы давно не гадали. В Лаванде сейчас слишком много мужской энергии Уизли. Для чистых ведьмовских ритуалов нельзя находиться на пороге какого-то значения. Либо ты физически чиста, либо проходишь инициацию и принимаешь женскую природу. Нет среднего варианта, где ты даёшь парню мять твою грудь и остаёшься так же близка к изнанке мира.

***

— Нет, желательно, чтобы ведущая ведьма была в фазе убывающей луны, — фыркаю я, когда Вейн предлагает перенести. Заметила, как я весь день потираю живот. — Ну то есть с месячными? — стыдливо хихикает Вейн. Мы стоим у кромки Чёрного озера. Тихо и безветренно. Вода такая гладкая, что я не знаю, кто из нас реальные, а кто просто отражение. Может, это они смотрят на нас. — Считается, что во время месячных женщина ближе к потустороннему, бессознательному, что делает её более уязвимой, но и более проницательной, — говорю негромко, но голос всё равно разносится по всему озеру. Я зачем-то оборачиваюсь. Смотрю на горящие окна домика Хагрида — там бдительно пьёт чай с кексами профессор Трелони. Не настолько я Гриффиндорка, чтобы создавать лишние проблемы с побегом из гостиной после отбоя, проще договориться. Вейн снова хихикает. Прячет глаза. «Вейн» — волшебная фамилия. Но Ромильда Вейн либо однофамилец, либо, что вероятнее, воспитывалась в маггловской традиции. Она входит в воду, дёргается от холода. Я смотрю на рябь, словно сминающую волшебный прекрасный замок и тонкий лучик новорождённого месяца. Вейн спотыкается и отчаянно крепко цепляется за моё предплечье, я вздрагиваю. Руки у неё такие горячие, что я сама себе кажусь местной русалкой. Только их так обжигают людские прикосновения. — Спасибо, — бормочет Вейн, глаза у неё совсем тёмные, волосы дыбом почти как у Гермионы. Она убирает руку. — Травы принесла, надеюсь? — Конечно. И под подушку клала, — она копается, достаёт из кармана юбки мешочек из тёмного бархата, вышитого серебряной нитью. Возвращает мне. — Теперь травы знают твои чувства, — со значением объявляю я. А у самой руки дрожат — не от холода, от предвкушения первого собственного гадания. Лаванда в нашей паре — ведущая, даже когда обряд направлен на саму Лаванду. А теперь я одна. И это страшно. И хорошо. Я шагаю вперёд, пока не оказываюсь в воде по колено, Вейн попискивает, но не сопротивляется. После я вручаю ей медную курильницу и высыпаю травы из мешочка: лепестки дамасской розы, полынь, ягоды боярышника, цветки вереска с кладбищенских земель, веточки лаванды и чёрный янтарь из мёртвых деревьев фейри. В стандартном сборе для любовных гаданий, на мой взгляд, слишком много смерти. Раньше мне так казалось. А потом Лаванда влюбилась. И любовь словно бы стёрла Лаванду. — Инсендио, — говорю я и думаю, что не хочу быть стёртой любовью. Я забираю курильницу, Вейн стыдливо бросает на тлеющие травы обрывок бумаги с вопросом. Я закрываю ажурную крышку кадила. Обхожу вокруг Вейн круг, не чувствую ступней, холода воды, только дымный запах трав. Останавливаюсь за спиной. В одной руке цепочка курильницы, в другой перо птицы-гром. — Закрой глаза, — приказываю я. — Дальше не открывай, пока я не велю. Это может нарушить ход ритуала. Взмахом пера я рассекаю воздух от затылка до поясницы. Летят крохотные лучики — дети молний. — Ромильда Вейн, готова ли шагнуть сквозь воду, как сквозь завесу, и увидеть призраки будущего? — Да, — стучит она зубами. — Расслабь тело. Дыши глубоко, думай, а потом повтори. Она пыхтит, как соплохвост Хагрида. — Да! — Открой глаза и посмотри в воду. Она опускает голову. И тут я коварно толкаю её вперёд. Она неожиданно легко опрокидывается. Лицом в воду. Мягко словно подхваченная взмахом огромного крыла птицы-гром. Вода вокруг её тела не колышется — густая, как патока. Я считаю десять секунд, прежде чем дёрнуть её наверх. Десять секунд у нас, и гораздо больше там, за гладью воды. — Ты с ума сошла? — визжит она, делая судорожный вздох. А потом воспоминания той стороны просачиваются в её тёмные разгневанные глаза. Взгляд затухает. И Вейн выглядит совсем испуганной девчонкой. Её трясёт крупной дрожью. Я тащу её на берег, и она вцепляется, как мокрая кошка. Царапает и не отпускает, словно вода всё ещё вокруг. Я пытаюсь высушить её заклинанием, но не могу как следует взмахнуть палочкой. А она вдруг тычется ледяным ртом в мои губы. И целует. Солёные от слёз, металлические от крови и сладкие от дыма. Целует. — Уезжай, — бормочет она. — Не оставайся. Не оставайся здесь, Парвати. Я глажу кончиками пальцев её мокрое лицо, смазываю кровь с прокушенной губы. Она смотрит требовательно, мелкая и такая наглая. Гриффиндорка. — Я остаюсь, — я не знаю, что она там увидела. Я когда-то тоже видела. Теперь это стёрто из памяти. Только я помню, что должна остаться в Хогвартсе до самого конца. Конца чего? Неважно. Вейн на секунду затихает, а потом разражается рыданиями: тяжёлыми, как практические у Снейпа, и горькими, как абсент, которым любит угощать учениц Трелони. Я путаю пальцы в мокрых холодных волосах, качаюсь с ней и сама почти плачу. Я тоже боюсь. Боюсь. А потом к нам выбегают профессор Трелони и Хагрид. Вейн забирают в больничное крыло. Она поправляется: снова строит глазки Гарри в коридорах и покупает у старшекурсников нелегальные приворотные зелья. Но больше не разговаривает со мной.

***

Ромильда Вейн не разговаривает со мной до следующего мая. До утра второго мая 1998 года. Утра, когда ни над кем из нас больше не нависают пугающие пророчества. Я глажу заплаканную Лаванду по спутанным волнистым волосам, ноет плечо и затылок. На губах — вкус крови. А в ушах до сих пор — крики толпы и грохот заклинаний. — Пойдёшь со мной типа на свидание? — нависает над нами Вейн. — Нет. — Я тебе жизнь, вообще-то, спасла! — Спасибо. А над Хогвартсом — рассвет. Утреннее, робкое солнце розовыми прямоугольниками ложится на пол Большого зала, в последний раз целует мёртвые лица друзей. Я крепче обнимаю Лаванду. Шрамы — это ничего. Даже оборотничество — это ничего. Вейн пыхтит, садится рядом. И солнце блестит в её живых тёмных глазах, и щёки кажутся ещё розовее. — Ты всё равно станешь моей, — ворчит она. — Я почувствовала это в пророчестве. — Мы же должны сами творить свою судьбу, нет? Она злобно посылает мне воздушный поцелуй и краснеет так сильно, что рискует слиться с флагом Гриффиндора, когда его снова повесят. Я прячу улыбку. Мы живы. И над Хогвартсом — рассвет.