Más vale tarde que nunca

Когда Изуку очнулся не дома, и даже не в больнице, его охватила легкая паника. Он вообще не знал, где он. Вокруг ни стен, ни потолка, только туманное пространство цвета закатного неба: оранжевое с проблесками пурпурного света. Воздух был прохладным и сухим. Он лежал на чём-то мягком, неосязаемом. Первое, что он почувствовал после легкого недоумения — облегчение. Не было боли. Ни от побоев за школой, ни от одиночества в многолюдном пространстве, ни от злобных голосов одноклассников. Ничего этого больше не было. Изуку оглянулся и увидел его. Парень-призрак с бледно-голубыми волосами, свободно парящими вокруг головы, лежал животом на маленьком белом облаке в воздухе. Его юное лицо освещала озорная улыбка. — Ну наконец-то! Ты так долго формировался, я думал состарюсь ждать… Ха-ха, шучу, я не могу состариться, — парень широко улыбнулся. — Где я…? — голос Изуку был слабым и хриплым, словно он отвык произносить какие-либо звуки. Парень привстал, облокачиваясь на облако: — Добро пожаловать в Пограничьe, малыш! Это не между жизнью и смертью, как ты мог бы подумать, а между смертью и упокоением. Здесь мы существуем не живые, но и не совсем мёртвые. Меня можешь звать Оборо. Он щёлкнул пальцами — облачко мягко поднялось с ним вверх и испарилось. Оборо одним плавным движением приземлился прямо напротив Изуку. — Пошли! Нужно пройти регистрацию! Тебя ждёт Айзава, — он пошел прочь в неизвестном направлении и приглашающе махнул Изуку. — Кто? — честно говоря, Изуку задал вопрос по инерции. Он ощущал себя как-будто онемевшим, замороженным. Должен ли он чувствовать удивление и потерянность в незнакомой обстановке? Кто все эти люди, и были ли они вообще людьми? Почему-то сейчас эти вопросы не беспокоили его. — Твой будущий наставник. Заранее предупрежу, чтоб не пугался — он мрачный, как бирюк, но заботливый, так что не обращай внимания на внешний вид, — Оборо шутливо закатил глаза, но тут же с улыбкой перевел взгляд на Изуку. — Он проводит всех новеньких, выдаёт им первую задачу. Если справишься, получишь шанс стать частью мира духов по-настоящему. Ну а если нет, то исчезнешь. Изуку остановился. Оборо заметил, что рядом с ним никто не идет, и обернулся: — Не обязательно всё понимать сейчас. Главное знай: здесь тебя никто мучить не будет. Никаких «уродов», «слабаков», «отбросов»… Здесь есть просто «ты». Если захочешь остаться, мы поможем. А ещё мы также помогаем тем, кто хочет развеяться, но не может. После этих слов он двинулся в том же направлении, в котором они шли ранее. Горизонт был совершенно пуст, никаких опознавательных построек, даже земли не было. Со всех сторон клубился лишь фиолетовый туман. По пути Оборо начал рассказывать: — Духи здесь заняты делами. Не потому что обязаны, а потому что это даёт им смысл существования. К примеру, есть Эми: она каждую ночь превращается в светлячка, чтобы заглянуть во сны одиноких детей. Если кто-то плачет во сне — она рассказывает забавные истории, и ребёнок просыпается уже без слёз. Иногда даже улыбаясь. Один старик-призрак каждый рассвет чинит мосты из тех слов людей, что они не успели сказать близким: «прости», «я люблю тебя» или «не уходи». Он собирает эти обрывки из воздуха и сплетает их в канаты, по которым души могут перейти к тем, кто их помнит. А я вот таких как ты встречаю, чтоб не потерялись. Всё здесь работает ради порядка и ради памяти, понимаешь? Мир духов живёт тем, что люди чувствуют. Их боль, надежды, раскаяние. Чем сильнее эмоции живых, тем прочнее наш мир. И чем больше делаешь ты как дух, тем сложнее тебе исчезнуть окончательно. Солнце в Пограничье, как и Луну, невозможно увидеть такими, какими их видят на Земле. Вездесущий туман скрывает в себе всё. Но свет, который они оставляют после себя, покрывает пространство и окрашивает его в теплые или прохладные оттенки. Время так же течёт странно: судя по освещению, закаты длятся часами, а ночь протекает так незаметно, словно её и вовсе не было. Можно идти до бесконечности долго, но так и не наткнуться ни на живое присутствие, ни на здание. Но стоит лишь пожелать оказаться рядом — туман словно услышит и проложит нужный путь. Добравшись до нужного здания, есть большая вероятность встретить того или иного духа. Им не нужен сон, но они могут спать или просто отключать сознание на время. Им не нужна еда, но иногда приятно окунуться в ощущение ностальгии по прошлой жизни, снова почувствовать с ней связь, или же просто иметь возможность потакать своим старым земным привычкам. Они не обязаны держаться вместе или общаться, но могут искать компанию для отдыха или помощи в делах. Обязательные дела нужны только по прибытию в Пограничье, чтобы зафиксироваться в нём, дальше обязанности смягчаются, и всё зависит от желания духа. Одни духи спасают забытые жизни. Другие следят за порядком. А кто-то просто путешествует между зонами, словно дети цветов прошлого века. Одним они помогают, а другим мешают, хоть и не всегда специально. Вдалеке начал проглядываться силуэт высокой старинной башни, верх которой был скрыт туманом. Шириной она была не меньше многоквартирного дома. Подойдя ближе, Изуку заметил у входа мужчину, облаченного в чёрные одежды. Чёрные волосы слегка трепал ветер. Круги под глазами такие глубокие, будто он проводил ночи за чтением тысяч судеб сразу. Он стоял спиной к дверям и по виду курил, хотя при затяжке огонёк загорался лазурным. Заметив приближающихся, он посмотрел на Изуку. Потом перевёл взгляд на Оборо: — Поздновато вы. — Да ладно тебе! Мы же почти вовремя! Вот он, новенький. Умер не так давно в Мусутафу, в школе Орудера. Обычный случай. Айзава снова посмотрел на Изуку: — Имя? Помедлив, тот всё же ответил: — Мидория Изуку. Айзава кивнул: — Пойдём внутрь. Тебе нужно задание. Без смысла существования тебя начнёт растягивать между мирами, и через пару дней просто растворит. Он шагнул вперёд, распахнув тяжёлые двери Башни Душ рукой, и пространство за ними открылось: огромный массив из живых книг и прочих мелких вещей типа игрушек или ручек, которые вылетали из бесконечных полок при приближении духов малого порядка прямо в их светящиеся ручки; в углублениях в стене, которые были свободны от полок, виднелись небольшие светлые порталы, чтобы хранить чувства; по углам сновали духи помельче, едва оформившиеся, чинили обрывки памяти иголками из света. Айзава, не оглядываясь, продвигался вглубь старинного здания, поэтому Изуку пришлось слепо следовать за ним, не задавая вопросов. Зато все объяснения взял на себя Оборо. По его восторгу было видно, какое удовольствие ему доставляет проводить экскурсию новому юному коллеге. Глаз Изуку зацепился за большую тёмную тень, возвышающуюся над полками и столами. В центре стояло огромное чёрное дерево. Его корни пронзали пол башни, ветви распространялись во все стороны, охватывая всю территорию помещения. А на ветках были развешены сумки, портфели и чемоданы разных времён: из ткани, кожи, пластика. На каждом — имя владельца, вышитое нитками, начерканное ручкой или маркером, а чьё-то словно помечено кровью или слезами. Оборо заметил интерес Изуку: — О! Это Дерево оставленных грузов. Здесь хранятся самые тяжёлые воспоминания тех, кто пытался отринуть прошлое. Некоторым это помогает, а других заставляет стагнировать. Изуку склонил голову, гадая, есть ли там его рюкзак. Наконец, они остановились у древнего на вид стола. На столе у окна лежала карта Пограничья. Айзава ткнул пальцем в одну из зон: — Здесь, около Склона времени, есть каньон. Хотя, глядя на него сверху, можно сказать, что это просто трещина в земле. В нём периодически застревают потерянные души у Ручья забвения. Вот и сейчас нам надо вернуть одного малыша. Без лишних движений он достал из ящика под столешницей коробку с маленьким угловатым камнем серого цвета с фиолетовой прожилкой внутри. Сквозь камень проходила тонкая кожаная нить, чтобы носить его на шее. Он лежал в ладони тяжело для своих размеров. Возле указанного места на карте перемещающимися чернилами было выведено имя. — Мальчик ушёл слишком глубоко в Пограничье. Симплекс приведёт тебя к нему, когда начнёт греться — значит близко. Нужно удержать его хотя бы ненадолго, вернуть имя обратно в мир духов. Если забудешь имя полностью, исчезнешь насовсем. Он посмотрел на Изуку: — Придётся пройти путь самому после границы каньона. Я провожу до Склона времени, дальше ты сам. Оборо уронил руку на плечо Изуку: — Не переживай! Если что-то пойдёт не так, я проберусь следом! Оборо проигнорировал скептический взгляд от Айзавы. Даже если плечо Изуку и вздрогнуло, он сделал вид, что ничего не произошло. В голове крутился вопрос: «Разве я на что-то способен?». Но стремление помогать, появившееся едва ли не с рождения, затмило прочие сомнения. «Может быть…», — подумал он осторожно, — «может быть, кто-то действительно будет рад меня видеть?» Айзава повернулся к выходу: — Надо выходить, пока свет ещё держится. Ручей активируется при первых возникновениях сумрака. Они вышли вместе за пределы Башни Душ, к ранее отсутствующей тропе из покрытых мхом плит, что вели в сторону медленного спуска в каньон. По ощущениям, прошло больше часа с момента появления Изуку в этом мире. Небо над ними загорелось малиновым. Тропа привела их к разлому. Они пошли вдоль трещины в земле, в которой воздух мерцал от холода. Камень в руке Изуку оставался холодным. — Ручей Забвения находится на дне каньона, — сказал Айзава без оглядки. — Там живут те, кого никто не называет вслух. Имена стираются. Сначала из памяти других, потом из собственной головы. — А если он уже забыл себя? — спросил Изуку. Айзава замедлился и посмотрел на него: — Тогда камень просто потухнет. А малыш станет неупокоенным и будет пакостить разумным духам. Оборо добавил: — Ты же хотел помогать? Вот тебе шанс! Просто найди малыша и скажи его имя. Изуку стиснул камень ладонью. Он не знал этого мальчика. Никогда о нём не слышал. Но странно… внутри возникло чувство, будто именно ему он обязан помочь. — Вот спуск в каньон. Дальше я идти не могу официально, но буду наблюдать со скалы справа. Если камень нагреется сильно — значит, ты близко. Если начнёт светиться красным, — голос Айзавы стал серьёзнее, — выходи сразу. Он достал фляжку: — Выпей это перед спуском — временно получишь форму духа-путника: одежда станет серой, как туман, голос исчезнет на время. Это защитит тебя от ловушек Ручья. Изуку взял фляжку руками чуть дрожавшими от напряжения. Поднёс ко рту. Глотнул. Вкус был горький, будто пожевал старую газетную бумагу. Сразу почувствовалось: кожа стала плотнее, движения чётче. Его школьная форма исчезла под слоями серого полупрозрачного материала, словно его закутали в дым. Голос при попытке говорить больше не вышел. Оборо показал большой палец: — Круто смотрится! Прям дух-невидимка! Изуку сделал шаг к началу узкой тропы вниз. С каждым движением ниже становилось холоднее. Камешек в кармане еле заметно зашипел теплом. Первый признак присутствия внутри него проснулся. Каждый шаг по узкой тропе вниз отзывался лёгкой дрожью в ногах. Стены каньона сжимались по бокам — серые, гладкие, отполированные веками тишины. Над головой небо превратилось в щель света, и она становилась уже с каждым метром. Камень в кармане начал слабо греться. Не сильно. Так, как будто кто-то положил руку на стекло окна изнутри дома. Когда спуск закончился, Изуку остановился. Посмотрел вокруг: ни звуков, ни следов, ни теней. Только холодный воздух двигался сам по себе среди черных каменных стен, медленно, как дыхание спящего животного. Под землей оказалось много пустого пространства, больше похожего на пещеру, нежели разлом. Шаг. Ещё шаг. На стене справа — царапины пальцами. Имя, которое плутало по карте на столе. Изуку замер. Снова взял в руки симплекс — теперь тепло было явным. Фиолетовая прожилка внутри пульсировала раз за разом. — Тенко?.. — попытался сказать он вслух, но голос не вышел, только лёгкий шелест воздуха. Тогда он повторил мысленно: «Тебя зовут Тенко». В ответ из глубины каньона раздалось: — …никому не нужно знать моё имя… Голос был детским, но и старым одновременно. После нескольких шагов в сторону голоса, перед Изуку раскинулась маленькая подземная долина: плоская поверхность чёрного песка, по центру которой текла узкая полоска воды, но это была не настоящая река. Это были слова. Тысячи имён, выписанные буквами прямо на поверхности потока, плывущие медленно по течению и растворяющиеся при прикосновении к берегу. Ручей Забвения. На коленях у воды сидел мальчик лет пяти: бледный, хрупкий. Глаза закрывала чёрная чёлка. Он тихо шептал: — Я никому не нужен… Я всё испортил… Изуку медленно приблизился к нему. Не стал говорить вслух, мальчик всё равно бы ничего не услышал. Просто опустился напротив него на колени и протянул камень на ладони так, чтобы тот светился прямо перед глазами Тенко. Через секунду мальчик вздрогнул от тепла светящегося камня. Поднял голову. Пустые глаза встретились с глазами Изуку. И тогда Изуку прошептал одним движением губ: «Ты Тенко». Мальчик сидел неподвижно. Его глаза — пустые, как два мутных прожектора, — медленно фокусировались на камне в руках Изуку. Свет изнутри пульсировал ровнее. Фиолетовая жила замерцала тепле, будто откликнулась на имя. — Нет… — прошептал он едва слышимо. — Я был никем… меня никто не звал… Но что-то дрогнуло в его голосе. Сомнение. Изуку почувствовал, как сердце бьётся слишком быстро. Оно вообще есть у духов? Он не знал этого мальчика. Никогда его не видел до этого дня. Но внутри было странное чувство: будто он помогает самому себе. Тому, который потерялся и застрял здесь, если бы просто сдался и перестал верить, что имя что-нибудь значит. Когда его самого называли по имени, а не по прозвищу или оскорблению? Он протянул камень ближе. Тот начал тихо вибрировать между ладонями. Затем внезапно загорелся ярче, короткая вспышка фиолетового света ударила по песку вокруг них. Из тени за спиной Тенко начали проступать обрывки: шипящий звук радио, женщина напевает раздающуюся мелодию, стук ножа о деревянную доску составляет ей аккомпанемент. «А она хоть раз задумывалась о тех, кого оставляла позади?!.. Я не хочу слышать эти оправдания! Ей всегда было плевать на семью!» Лай собаки, шелест скользящих по паркету когтей. Картинки возникали и исчезали. Тенко вздрогнул: — Я помню… У меня была мама… Она называла меня «мой лучик»… — его голос дрогнул. — После садика я гулял с друзьями… А потом… потом всё стало серым… — голос стал чуть жёстче. — Мне говорили, папа знает лучше… Не жаловаться, не плакать… Им ведь… Кажется… Им было всё равно? Он посмотрел на свои расчёсанные сухие руки: — Я ведь и вправду плакать перестал… Изуку положил ему на плечо ладонь. Холодную, как и у любого призрака, но настоящую. Никаких слов теперь не требовалось. Простое прикосновение было громче тысячи криков. «Ты есть». «Ты был». «Ты значил». В этот момент симплекс заговорил сам собой, без голоса, но оба услышали мысль внутри головы: «Тебя помнят». Тенко поднял глаза — и впервые за долгое время что-то блеснуло там, глубоко внутри. Не надежда ещё, только её первый всполох, будто кто-то чиркнул спичкой во мгле. С реки послышалось мягкое журчание: одно из имён перестало растворяться у берегов. На грязной воде теперь можно было прочесть: «Т Е Н К О». Медленно, буква за буквой, слово закреплялось. Где-то сверху раздалась слабая рябь — сигнал через связующий поток воздуха — это Оборо шипел радостным шепотом прямо со скалы: — Эй! Он восстанавливается! Шота, смотри! Контур стабилизируется! Айзава действительно наблюдал сверху с обычным выражением лица, немного хмурым, единственное изменение — он чуть дольше затянулся пустой сигаретой. Тихо произнёс одно слово: — Держится. На дне каньона Тенко неуверенно поднялся на слабые ноги и посмотрел на Изуку. — Спасибо… — выдохнул хрипло мальчик. Слово повисло в воздухе — тихое, но оно не растворилось, как раньше. Просто осталось здесь, между ними. Камень в руке Изуку перестал греться и потускнел, но не погас полностью. Он мелко дрожал теперь — как уставшее сердце после долгого бега. Изуку кивнул. Больше ничего не надо было говорить. Тенко всё ещё был слаб. Его форма едва держала чёткие очертания, края рук чуть мерцали, словно он то появляется, то исчезает из реальности. Но он вспоминал. Имя на воде вспыхнуло ярче, расширилось, притянуло рядом другие буквы: «мама», «парк», «лучик», начали складываться короткие строки памяти прямо на реке. Вода больше не стирала их. Теперь она отражала. — Пора выходить, — раздался голос сверху. Айзава невозмутимо ждал их у спуска. Посмотрел сначала на Тенко: — Как ты? Тот напрягся, когда появились незнакомые люди, но еле заметно кивнул: — Я… помню себя… Айзава кивнул и повернулся к Изуку: — Ты справился. Лучше, чем ожидалось для новичка. — Небольшая пауза. Если приглядеться, можно было заметить едва уловимую улыбку одним уголком рта. Почти. — Ты показал, что можешь сохранять. Не ради признания, или иных корыстных мотивов. Это важно здесь. Оборо в победном жесте поднял обе руки вверх: — У тебя получилось! Тенко жив! Ну, не в прямом смысле, но дух восстановил вес! Он уже точно больше никуда не денется! Только по своему желанию. Изуку встретил отрешённо-пугливый взгляд мальчика и протянул ему руку. Тенко задумался на пару секунд, но всё-таки неуверенно положил прозрачную ладошку поверх. Поднявшись выше по склону, Айзава остановился, достал из кармана маленькую чёрную заколку и протянул её Изуку: — Возьми. Это метка Проводника первого уровня. Ты теперь можешь ходить в пределах безопасных зон без сопровождения, можешь помогать находить потерянных. Можешь вызывать свет-фантом одной мыслью. Он понадобится, если придется отгонять мелких духов-дебоширов. Правда против стаи он погоды не сделает… Айзава щёлкнул пальцами и оставил их в том же положении. Между указательным и большим пальцем загорелся маленький огонёк. — Попробуй. Изуку осторожно взял заколку. Чёрная, простая, конец напомнил школьную пуговицу. Изуку легко закрепил её за форму одной рукой, второй он всё ёщё держал руку Тенко. Секунда тишины. Потом внутри головы пронеслось: «свет». Щелчок, и перед глазами возник точечный свет размером с монетку, подрагивающий от ветра. Изуку вздрогнул от удивления и почувствовал, как его руку нервно сжали. Он тут же расцепил пальцы, и огонь исчез. Оборо хохотнул: — Вот это я понимаю, схватывает на лету. Вижу будущего лидера групп! Айзава, повернувшись спиной ко всем троим, сказал с присущим в голосе флегматизмом: — Завтра следующее задание. Но случай потяжелее будет. Если к детям относительно легко найти подход, то подростки сами себя не слушают, куда уж им слушать других. Шаг за шагом они начали подниматься обратно к Башне Душ. Сумерки Пограничья медленно сгущались. *** Хоть Айзава и сказал, что Изуку не обязательно сразу погружаться в новое дело, мальчик настаивал. После первого успешного задания он впервые в этом мире почувствовал себя нужным. А может, впервые, включая всю свою земную жизнь. И он не хотел расставаться с этим чувством, хотел получить больше подтверждения своей значимости. Наконец-то. — Отправишься один, — Айзава передал планшет с листком, на котором вкратце была отображена информация о потерянной душе. Лицо знакомое, но имя Изуку видел впервые. — В старую школу Юэй. Там сохранилось эхо дня одного подростка, прыгнувшего с крыши после массового буллинга. Она умерла немногим позже после того, как ты… — он бросил взгляд на Изуку, — тебя не стало в мире живых. Это был последний день перед закрытием школы по причине нарушений. Но странно одно: никто её имя так и не восстановил. Ни родные. Ни друзья. А когда человек исчезает без причины, его душа начинает тянуться к тем, кто мог бы стать спасением, но так им и не стал. Айзава повернулся и встал напротив Изуку, скрестив руки: — Забвение не главная её проблема. Из-за внутреннего конфликта, который разрывает её по крайностям, и из-за непрожитых чувств, она вынуждена застрять в цикле. Она не может получить успокоение и развеяться, равно как не может остаться с нами и существовать в Пограничье. Попробуй достучаться до неё. Только она сможет прервать свой цикл. *** Изуку нашёл её на крыше. Девушка стояла у самого края — прозрачная, будто сделанная из вечернего воздуха. Когда Изуку подошёл, она обернулась и сказала высоким хрипловатым голосом: — Изуку. Я так рада тебя видеть. Знаешь, я долго ждала кого‑нибудь такого… Человека, который понимает боль. Который бы стал для меня героем. Жаль, что уже поздно, — она грустно, но широко улыбнулась. Изуку сделал шаг ближе: — Это неправда. Я могу помочь тебе. — Такой смелый, как всегда, — глаза девушки лучились теплотой. На её лице не было страха или отчаяния. Скорее наоборот, она выглядела расслабленной, словно уже приняла свою судьбу. — Может быть, мне просто пришла пора исчезнуть? На этом моменте пространство вокруг них начало раскалываться по швам времени. Голос внутри головы Изуку впился страхом: «Даже если ты хочешь спасти всех…» «Разве это значит…» «Что кто‑нибудь когда‑либо захочет быть спасённым тобой?» Эти слова сдавили тисками грудь. Изуку замер. Не от страха. От знакомой боли. Но его собственная боль подождёт, сперва надо помочь девушке. Он вспомнил её. Он вспомнил, как, несмотря на свою неуверенность, переступил через самоуничижительные мысли, растолкал столпившихся вокруг неё девушек в форме старшей школы, схватил её за руку и понёсся прочь. Её лицо и руки были в крови, она боролась, но когда ей протянули руку помощи… Изуку был очарован её улыбкой. Пусть и ненадолго, но он смог помочь человеку. Они бежали несколько кварталов, лёгкие горели, но рук они так и не расцепили. Он медленно опустил голову, сжал кулаки. Голос был негромким, но чётким. — Нет… Я не знаю… Может быть… Может и не найдётся того, кто захотел бы принять мою помощь… Он поднял глаза на девушку: — Но это не значит, что я перестану пытаться! — в глазах горела решимость. — Мне жаль, что я не знал тебя тогда, Тога. Я боялся даже надеяться, что где-то рядом есть люди, которые смогли бы меня понять. Он сделал шаг ближе. — Может быть, мы могли бы стать друзьями? Могли бы обсуждать свои увлечения, жаловаться на обидчиков, — Изуку нервно усмехнулся. Но на следующих словах голос его дрогнул. — Я хотел бы иметь друга. Хотел бы быть нужным. Чтобы рядом со мной кому-то становилось легче… Слова Изуку повисают в воздухе. Показалось, что лицо Тоги осветил призрак надежды. Но через секунду прежнее равнодушие вернулось. Она улыбнулась, хотя улыбка не коснулась её глаз: — Хорошо сказал… Ты единственный, кто мне ответил. Изуку стоял всего в трёх шагах. Он медленно протянул руку. Но девушка только качнула головой и сделала шаг назад — последний шаг к краю. Отвергнула помощь. Тело Тоги исчезло за краем крыши. И лишь слабый след из алых искр потянулся за ней вниз, будто душа распадалась на части при падении. На мгновения всё вокруг замерло. Изуку только и мог, что стоять изваянием. Первое, что он смог осознать — вокруг стояла звенящая тишина. Крик так и не вырвался наружу. Глубокий вдох не помог. Лёгкие всё туже затягивало тишиной. Цикл времени остановился. Позади раздался треск воздуха. Оборо, нарушив правила, залез через трещину воспоминаний. Дыхание его было прерывистым: — Эй… Изуку… Ты как?.. Кха-кха, кажись тут был мощный импульс… Мы кого-то потеряли? Он перевел взгляд на пустой край крыши. Присутствие девушки исчезло. Изуку подошёл к обрыву и опустился на колени у края. Глаза широко открыты. — Бесполезно… — прошептал он вслух отрешённо. Свет камня Проводника начал мерцать красным. Но никто не ответил. Только пустота и холод внутри него самого — темнее и глубже любого каньона. Оборо попытался заглянуть ему в глаза: — Слушай… это не твоя вина. Она решила прыгнуть до того, как ты дошёл до сути её боли… Но Изуку покачал головой и попытался встать, несмотря на слабость в ногах: — Не в этом дело. Он тяжело выдохнул и закрыл глаза. Слабая слеза скатилась по щеке духа, но не достигла поверхности, растворившись в падении. Боль, которая должна была сопутствовать ей, была словно не его, Изуку. Он знал, что где-то глубоко в нём она есть, но сам он чувствовал лишь дыру там, где раньше были эмоции. — Она меня узнала. Сказала: «Я ждала такого человека». А я ничего не сделал, когда был жив. И если даже здесь… даже теперь… мне не хватает сил, чтобы достучаться хотя бы до одного… Зачем мне вообще быть Проводником, если моя помощь никому не сдалась? Если я никого не могу спасти?! Слова Изуку повисли эхом в воздухе. Внезапно свет его камня-связи на груди начал менять цвет: с фиолетового в тускло-зелёный, словно среагировал на что-то внутри. — Эй… — напряжённо позвал Оборо. — Твой симплекс… Он шевелится… Кулон на груди Изуку слегка задрожал, а потом из него вытянулась тонкая нить зелёного света — вниз, сквозь пол школы, прямо к месту падения. — Что это?.. — Это не конец, — раздался голос из ниоткуда. Айзава появился внезапно — без шагов, просто материализовался у входа на крышу. — В Пограничье смерть от падения не равна окончательной потере. Если дух ушёл без прощания, без принятия, его часть так и останется застрявшей в циклах. Он посмотрел прямо на Изуку: — Твое стремление помогать глубже обычного долга службы. Ты знаешь горечь отрешённых. Это плохо для новичков. Но хорошо для тех, кто хочет проводить даже самые трудные души. — Значит… Её душа ещё где-то здесь? Не всё потеряно? Айзава кивнул чуть заметно: — Её дух раскололся при ударе. Теперь фрагменты блуждают под школой. Через какое-то время цикл начнётся заново, и она вновь сформируется здесь. Изуку вытер след ледяной слезы рукавом школьной формы. Он упёрся взглядом в пол, в то место, где скрывалась светящаяся нить. — Даже если она снова сдастся, сейчас я могу быть рядом хотя бы как дух. Как друг. Камень теперь горел стабильно зелёным. *** На балконе Башни Душ Оборо, пока хлопотал над своим квотерстаффом, размахивал им так сильно, что задел летящего сквозь туман маленького духа-курьера — тот от неожиданности отлетел с курса, но быстро пришёл в себя и на скорости стукнул своим тельцем лоб Оборо. — Звиняй, — засмеялся Оборо, потирая фантомную шишку. Айзава стоял чуть поодаль, затягивался сигаретой и следил за потоком освободившихся. Те, лишившись явной оболочки, проходили через Врата на юге. Там они решали: развеяться окончательно или переродиться. Кто–то резко вылетел из облаков на длинной звуковой волне. В воздухе раздался мощный даунстрок с сильным дисторшном. Эхо электрогитары ещё дрожало в воздухе, когда на балкон приземлился он: высокий, в чёрных потёртых джинсах и кожанке, блондинистые волосы стояли торчком. Эффектное и странное зрелище, но в Пограничье встретить подобное уже не редкость. Глаза закрывали жёлтые непрозрачные очки. Голос — хриплый и оглушительный: — Эй, мёртвые соны! Что за кислые мины?! Я не слышу ваш энтузиазм! Оборо радостно похлопал мужчину по плечу: — Ямада! Ты где был? Ямада улыбнулся до ушей: — Я только что назначил сбор группы по рассеиванию тоски! — Мы думали, ты опять нарушил закон трёх. Ямада отмахнулся с хриплым смехом: — Да я просто выступал для нижней публики! Там же теперь концертный зал для забытых чувств. Выдал сет: «Гнев», «Обида», «Одиночество»… Финальный трек вызвал сотрясение у слушателей! За спиной донёсся чей-то голос сквозь туман: «…я больше никогда не буду равнодушным… я обязан измениться…» Оборо закрыл глаза в восхищении и зааплодировал: — Гений! Не все духи заняты спасением других. Большинство просто живут здесь — так долго или коротко, как могут или хотят. Некоторые обосновались в заброшенных станциях: бывших школах, домах культуры, кинотеатрах старых воспоминаний. Ямада жил прямо под сценой Амфитеатра Эмоций — там установил себе жилище из осколков музыки: стены были увешаны расколотыми виниловыми и пластиковыми пластинами старых CD, которые, на удивление, работали, потолок был украшен мерцающими лампочками от гирлянд рождественских вечеров. Время от времени он давал концерты тем духам, что ещё помнят радость чувства единения с музыкой. Способность Ямады оживлять звуки давно стала легендарной среди местных. Поэтому все вольные духи Пограничья следили за его выступлениями. Большая часть слушателей — мёртвые. От одиноких девочек-подростков до сонных дедушек. Но есть и живые. Их мало, и они почти не ощущаются, но они есть. Люди с особым слухом — те, кто в жизни слишком долго прислушивались к тишине. Подростки, гуляющие в одиночестве среди пустых заброшенных зданий. Старики у окон, шепчущие имена давно ушедших. Художники, рисующие лица близких по памяти. Они не видят духа напрямую, но слышат музыку Ямады — как внезапный приступ радости или грусти без причины. Как песню из детства, которую никто никогда не записывал. Ямада находил и подшивал трещины в границе между мирами. Иногда после его концертов в мире живых находили новые граффити со словами: «Я был здесь»; анонимные записи исповедей на потерянных диктофонах; детей, которые начинали петь одну и ту же мелодию, но никто не знал, откуда она взялась. Когда Ямада наконец перестал рассказывать о своём «эпическом триумфе перед 17 коматозными духами», Айзава медленно повернулся к нему: — Мы должны были начать задание полчаса назад. Ямада вплотную приблизился к Айзаве и выхватил из его пальцев сигарету: — Брось, Шота, ты же знаешь, что здесь нет времени, лишь бы побубнить! После затяжки он выпустил вместо дыма короткую мелодию. Оборо фыркнул: — Он даже курит песнями… Тут взгляд Ямады опустился на Изуку — тот стоял чуть поодаль и смотрел вдаль на каньон Пограничья: бесконечные уровни забвения раскинулись под ними, как лес из теней и светящихся имён. Ямада медленно приблизился. Голос спустился к обычной средней громкости: — Это ты у нас тут новенький, маленький слушатель? Оборо ответил за мальчика: — Да! Это Мидория Изуку! Сегодня большая задача — нужно будет достать имя одного парня. Его существование тщательно затирали на Земле. Последние слова он произносил уже серьёзнее, голос стал мягче, словно вернулся на секунду во что–то далёкое. Айзава положил руку Изуку на плечо и перевёл взгляд на каньон Пограничья. Внизу, среди длинных тусклых линий имён в долине, были видны тени безликих духов. Они собирались здесь: для кого–то это единственное место в целой вселенной, где их кто–то слышит. Изуку молчал, слушая их тихие голоса. — У тебя не всегда будет получаться, — начал Айзава, — но если ты сможешь каждый раз находить в себе смелость продолжать… Этого будет достаточно. Пауза. Только шум ветра из разрывов времени. Ямада неожиданно достал из-за спины… воздух? Он схватил пустоту, и между его рук в перчатках без пальцев сформировалась чёрная гитара. Струны её сделаны из нитей забытых клятв, а на верхней деке выбито: «DON’T SILENCE ME». Ямада извлёк мягкий, отдающий ностальгией звук. Изуку удивился, услышав знакомые ноты — так звучал припев опенинга его любимого шоу из детства. На секунду это вывело его из подавленного состояния. Ямада ухмыльнулся и запрыгнул на возникший звуковой путь, который тянулся к зданию, отдалённо напоминающему больницу и большой частный дом одновременно. — Мы итак прилично задержались. Ну что, погнали?! — Интересно из-за кого… — Ямада уже направился по проложенной дороге, намеренно игнорируя ворчание Айзавы. *** Они стояли у главных ворот здания. Разбитые окна. Трещины по стенам. Группа решила разделиться — кто-то пошёл в обход здания, Оборо же полетел осматривать крышу. Изуку почувствовал холод внутри камня на груди и сделал шаг вперёд. Дверь скрипнула и открылась, пропуская Проводника. Запах старых парт и пыльных книг ударил в лицо, хотя холл был пустым. Было тихо, как-будто всё затаилось. Даже эхо собственного дыхания не было слышно. Словно звук сожрало что-то большое и голодное. Камень на его груди мерцал слабо — свет тревожно мигал, как сердце перед прыжком в воду без дна. Изуку сделал шаг по коридору. Из-под паркета проступили тени рук, тянущиеся к нему. Изуку создал огонь просто на всякий случай, вряд ли бы это спугнуло их. И всё же они исчезли через пару секунд, но осталось неприятное ощущение, холодящее спину мурашками. Айзава рассказывал про них по дороге — Поглотители. Они тоже стражи порядка, хотя потерявшие осознанность, в отличие от разумных духов. Поглотители живут под пустующими зданиями, в которых застревают травмированные души. Они питаются чужими сожалениями. Если Поглотители заберут все сожаления у потерянного, тот станет одним из них. Не самая худшая участь, но всё же Проводники стараются дать выбор, а не привязать душу навсегда к одному месту и одной стае. На стенах виднелись записи маркером: «Недостаточно», «ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!!!», под ними слабо виднелось выцарапанное чем-то острым «Прошлое никогда не умирает». Изуку остановился у надписи, когда воздух пошёл рябью. Где-то далеко раздался школьный звонок, но вместо сигнала к уроку, он прогудел, как похоронный колокол. Изуку заметил первый фрагмент. Простая вещь: больничная пижама, покрытая плесенью воспоминаний. Над ней — полупрозрачная надпись: «Слабый». Изуку подошёл ближе. Прикоснуться боялся — тронешь, и она рассыплется окончательно. Пижама внезапно зашевелилась, как от дуновения ветра, хотя в помещении не было окон. Плесень стала ярче — красной, словно от старых ссадин, и из неё вытекла капля светящегося пепла. Она упала на пол, превратилась в короткий голос: «…мне казалось… если я буду сильным… здоровым… идеальным… меня заметят…» Пауза. «…никогда больше не буду надеяться…» Камень пульсировал зелёным светом синхронно с каждым мысленно произнесённым словом: «Я пришёл за тобой» Симплекс Изуку больше не просто горел зелёным, он гудел — тихо и глубоко, словно древний двигатель воскрешения запущен после тысячелетия ожидания. Где-то под полами раздался смех. Неестественно высокий и низкий одновременно. Нечеловеческий. Тусклый свет в ближайшем коридоре начал меркнуть. Тени удлинялись сами собой. А затем над потолком послышался шёпот: «Хочешь знать правду?» «Если бы ты бросился следом тогда…» «Она всё равно бы тебя оттолкнула.» «Потому что ты никому не нужен.» Поглотители начали свою работу. С тяжестью на сердце, Изуку старался игнорировать их шёпот и двигаться дальше. Внезапно школа содрогнулась. Пол затрещал под ногами. Стены вытянулись вверх и побелели. Реальность перед глазами стремительно менялась. В воздухе запахло антисептиком и чем-то сладковато-гнилым. Где-то капала вода. Перед ним появилась и тут же неспешно открылась белая высокая дверь. Белые шторы у окна возле койки, а за окном — осенний дождь, льющийся бесконечно. На кровати лежал человек. Бледный. Глаза запавшие. Руки прозрачные от капельниц. Слишком мал для взрослого, слишком неподвижен для живого. — Почему ты здесь? — раздался голос прямо из воздуха, усталый и сухой до хруста костей. Тень мальчика возникла рядом с Изуку — подросток лет семнадцати: высокий, но худой до жуткого выступания ключиц под рубашкой больничной пижамы. Голова опущена чуть набок, тусклые глаза уставились с подозрением. Под ними пролегли глубокие тени усталости от многолетней борьбы за выживание. — Ты тоже пришёл проверить? — прошипел он сквозь зубы. — Что я действительно был ничтожеством? — Нет, — тихо ответил Изуку. — Я пришёл помочь тебе. Подросток фыркнул: — Мило… Очень благородно для того, кто меня даже не знал. Вместо ответа Изуку просто молча сделал шаг внутрь воспоминания. Он оказался в необжитой на вид комнате. Кроме кровати, шкафа и стола единственным, что могло привлечь внимание, были пыльные гантели и тренажеры. На полках стояли книги по теории бега, биографии чемпионов, учебники по медицине. Бледный подросток сидел за столом в школьной форме, перекатывая в руке чашку с остывшим травяным чаем. Пустой взгляд плутал по пустой стене. Откуда-то снаружи, а может и в самой голове, раздались незнакомые голоса. «Как ты себя чувствуешь, дорогой? Идти можешь? Может вернёмся в больницу? Я всё равно собиралась заскочить к…» «…этой неделе решающие соревнования! Пойдешь поболеть за брата?.. Э-э, знаешь, я не думаю, что…» «Отец сказал, что Шото заинтересовались какие-то спонсоры. Круть, скажи?» Но громче других прогремело: «Я же сказал тебе остановиться!» Изуку слышал это издалека, звук доносился словно из-под воды. Он подошёл к окну, и вдалеке увидел более юную версию Тойи. Тот бежал по кругу стадиона, расположенного во дворе дома. Мальчик по виду едва держался в сознании, слабость разрушала движения, тело просило остановиться, но он продолжал. Изуку ощутил, как вливается в сознание воспоминания. Это был девятый круг. Седьмая неделя тренировок без перерыва. Сукровица и синяки на коленях от падений. И вот, на восьмую неделю, случилось неизбежное: падение в обморок, не первое в его жизни, но удар так неудачно пришёлся головой о каменный выступ. Позже рассказали, что его нашёл садовник и сразу вызвал скорую, но… Через два месяца после операции он подслушал разговор матери с врачом: «Мне правда тяжело Вам это говорить, но… Он сможет прожить ещё лет десять максимум, если полностью прекратит любую физическую активность. Но даже тогда риск осложнений очень высок. Его сердце… оно не создано для нагрузок.» Тойя лежал молча. Лицо разгладилось, будто отлитое из воска — без трещин и мимических морщин. Его тело предало его мечту раньше, чем он успел хоть чего-то достичь. Окружение резко изменилось. Массивный кабинет в доме по периметру частного спорткомплекса. На стенах — сотни фотографий с одним и тем же лицом молодого рыжего мужчины с серебряной медалью на шее. Бывший чемпион международных Олимпийских игр, ни разу за всю свою карьеру так и не взявший золото. Все свои поражения он превратил в одну цель: «Моя кровь победит там, где я проиграл». Сейчас он разговаривал по телефону: — …Да, Шото уже прошёл региональный отбор. Думаю, в этом году попадём на соревнования от ISF… Да, благодарю… Хорошо хоть есть кому этот самый опыт передавать! — мужчина низко посмеялся. — Это точно, а то молодёжь совсем несмышлённая пошла, что с них взять. Стараться никто не хочет… Позорище… Изуку стоял за дверью этого кабинета во времени воспоминания, видел всё сквозь щель между реальным Пограничьем и чужими эмоциями, слышал каждое слово как гвоздь в плоть детства Тойи. — Он никогда тебя не замечал, — с грустью констатировал Изуку. Картинка вновь поплыла перед глазами, сменяясь на вид пустой ночной больницы. То был последний день жизни Тойи. Ему семнадцать и три месяца. Шёл четвертый час утра. В палате никого нет — ни мамы, ни врача. Только экран ЭКГ мерцал слабым зелёным светом. Пульс был неровным, сердце капризничало после очередного скачка давления. Тойя сидел на краю кровати. Футболка промокла от пота. Зубы стучали. Глаза не фокусировались. Он только что проснулся после ночного кошмара: видел себя на олимпийском стадионе, все трибуны кричали его имя. Но когда он поднял руку вверх — все замолкли. На медали была надпись: «Подделка». Ненастоящий спортсмен. Недостойный. Тойя задрожал. Он попытался взять чашку воды со столика, но не смог поднять её — руки слишком плохо слушались. Он горько усмехнулся. — Позорище. Вместо чашки он взял лежащие рядом с ней жгут, флакон дигоксина и шприц. Отпилил верхушку и втянул шприцом содержимое. Негнущимися пальцами едва затянул жгут на бицепсе. Отработанным движением ввёл инъекцию себе в исколотый фиолетовый изгиб плеча, не поморщившись — уже давно научился игнорировать боль тела. В скором времени дыхание замедлилось, тело замерло. Пульс на мониторе начал снижаться, интервалы ударов звучали всё реже. Через минуту ЭКГ издал длинный протяжный писк. Изуку стоял рядом с экраном, но теперь кровать была пуста, а справа от него стоял Тойя — его пронзительные голубые глаза впивались в участливые зелёные. — Почему?.. — прохрипел Изуку. — Ты же боролся так долго! Размытый по краям образ повернулся к нему: — Да кто ж знал, — в ответ на изумлённый взгляд Тойя лишь пожал плечами. — Просто в тот раз, видимо, это было лишним. Но какая уже разница? Днём раньше, днём позже, меня ждал один исход. Я всегда существовал на пределе своих возможностей, я выбирал жизнь. Но даже моё собственное тело считало меня ошибкой. Отец считал тебя ошибкой, с гневом подумал Изуку. Как отвратительна была система, где значимость родного человека, живого существа, мерилась физической выносливостью и количеством собранного металла. Где родители забывали, что любовь не нужно заслуживать, она должна быть априори. Тойя каждый день, когда мог вставать с кровати, усердно трудился, перебарывал боль в суставах и игнорировал бешено колотящееся сердце, просто чтобы доказать, что он достоин внимания. Изуку сжал кулаки. Он так хотел помочь Тойе, разделить его боль. Не как герой. Не как спаситель. Просто как человек, который тоже знает, что значит чувствовать себя недостаточным. — Ты не должен был один нести это, — сказал он тихо. Тень Тойи теперь стояла у окна больничной палаты — прозрачная, дрожащая от холода забвения. — Может быть. Но я нёс. И даже моя мама… Она старалась. Но её глаза всё время искали Шото, потому что он был здоровым. Потому что он мог стать той самой «гордостью семьи». А я? Я был просто диагнозом на бумаге. Вдруг что-то проскользнуло в его взгляде, неуловимый всплеск эмоций. — А отец?.. Он вообще хоть что-то чувствовал после моей смерти? Изуку встал рядом и посмотрел прямо перед собой — туда же, куда смотрел и подросток. — Знаешь, есть одна вещь, которую ни один отец-чемпион, ни одна система побед и поражений не может украсть у тебя. Они все тренировали мышцы, а ты тренировал душу — каждый день, который ты проживал, был доказательством несгибаемой воли, проверкой на стойкость, которую ты раз за разом проходил. — Изуку повернулся лицом к Тойе. — Я горжусь тобой. Изуку терпеливо наблюдал за внутренней борьбой духа. За тем, как в глазах Тойи глазах загорался крошечный свет радости, который стирался тусклой пеленой закостенелой боли. — Мне всё равно никто больше этого не скажет, — прошептал он почти обречённо. — Может быть, нет, — согласился Изуку. — Но ты не один. Я здесь для тебя, Тойя. И я говорю это тебе: ты имел право существовать именно таким. Болезненным, неудобным. Одиноким. Представь себе мир, где бы твой отец узнал правду только после того, как потерял тебя? Где бы нашлось письмо среди бумаг. Где бы ты написал ему всё, что не мог высказать, всё, что он не желал слушать. Что если этот момент существует где-то вне времени? Что если мы можем его создать? Тойя задумчиво перевёл взгляд на сумрачную пустоту тумана. Для своего отца он всегда был ошибкой природы. Пространством между поколениями настоящих спортсменов. Не ребёнком, а лишь погрешностью в ДНК. Изуку взял воображаемый лист бумаги из воздуха Пограничья, прозрачное перо, и передал Тойе, с легким любопытством наблюдавшему за нехитрыми действиями. Тот, помедлив, взял предметы и начал скрупулёзно выводить слова. Каждая буква — шрам, заживающий на коже времени. «Отец. Я знаю, когда ты смотришь на Шото, ты видишь своё отражение. Я знаю, ты хочешь золота — потому что сам всегда был вторым. Но я не пытался победить других. Я боролся за возможность просто быть, не чувствуя стыда за свою слабость. Ты говорил: «Достижения решают всё». Но разве любовь к ребёнку не важнее медали? Если бы ты сказал мне хотя бы раз: «Ты мой сын, и этого достаточно» — я мог бы прожить дольше… или хотя бы умереть спокойнее. Я не хотел быть чемпионом. Я лишь хотел, чтобы ты меня заметил. Я хотел, чтобы ты мной гордился.» Когда последняя точка поставлена, воздух между ними пошёл рябью и тёплой волной унёс лист сквозь окно в бескрайнюю пустошь. Словно только что опомнившись, Тойя посмотрел на Изуку. Впервые без горечи. Без недоверия. Лишь с тихим изумлением: — Почему ты делаешь это? Ты ведь даже не знал меня. Изуку задумался. Раньше его ответ был бы другим, но сейчас, после всех встреченных им духов… — Иногда спасение другого — это единственный способ вытащить себя из тени собственных травм. Ну, — Изуку почесал затылок, внезапно смутившись от концентрации пафоса в своих словах. — Или мне так кажется. Они стояли рядом у окна больничной палаты, где когда-то мальчик в первый и последний раз почувствовал себя невидимым. Но сейчас… Тойя повернул голову к стене напротив своей кровати — серая, покрытая следами старых записок от медсестёр: «Вы справитесь!», «Поправляйтесь!». Он вспомнил маму и её нежный мелодичный голос, когда она читала сказки перед сном и держала его маленькую ручку. Перед глазами мелькнуло лицо маленького Шото, как смешно он корчил рожицы, пародируя хмурого отца. Фуюми иногда заглядывала в палату, приносила лично приготовленную холодную собу и рассказывала последние сплетни из школы. А Нацу втихаря приносил игровые приставки, и они часами обсуждали крутые техники любимых персонажей, либо плохой сюжет продолжения любимой франшизы. За окном начало светать. Вместе с восходом невидимого солнца внутри Тойи начало что-то оттаивать. — Спасибо. Ветер мягко шевелил белые волосы. Форма Тойи постепенно теряла свои очертания. Если долго смотреть на восток, за плотным слоем тумана можно было разглядеть очертания солнца. Наблюдать, как оно неспешно поднимается всё выше, меняет палитру окружения. А если закрыть глаза, можно было представить, как его тёплые лучи мягко гладят макушку, путаются в густой челке, обжигают ярким светом веки и нежно греют щеки. Сквозь закрытые веки Изуку заметил слабое свечение, в этот раз вовсе не иллюзорное. Он повернулся и увидел вместо Тойи небольшой сгусток света. Огонёк был похож на тех освободившихся, за которыми Изуку с Айзавой наблюдали накануне вечером. Он поднялся на уровень глаз Изуку и плавно вылетел из окна в сторону Врат, а может и в сторону исчезнувшего письма. Изуку не стал провожать его взглядом, лишь молча попрощался и пошёл прочь от окна. Свет камня на груди Изуку потихоньку мерк — не потому, что исчезла цель, а потому, что дальше всё зависело только от Проводника. Ветер гулял по карнизам. Утренняя дымка укрывала пустую крышу здания, скрывала от посторонних глаз. На парапете сидела девушка. Просто смотрела вперёд — сквозь туман, прямо в синее пустое небо. Одной рукой она обнимала подогнутое колено, а во второй перекатывала между пальцами маленький перочинный ножик. В какой-то момент она сжала его в кулак — фантомная кровь тут же хлынула сквозь пальцы, но капли растворялись ещё до того, как могли коснуться поверхности. И тогда на краю крыши рядом с ней появился силуэт. — Я знаю это чувство, — начал он спокойно, присаживаясь на край парапета, — когда ты стоишь так близко к границе, и хочется просто шагнуть, чтобы проверить: прекратится ли боль? — Ты опоздал, — хмыкнула она, не оборачиваясь. — Мир уже решил за меня. Я больше не существую. — Неправда, — ответил Изуку мягко. — Я нашёл тебя именно потому, что ты здесь, и ты существуешь, Химико. Молчание длилось десять секунд или минут. — …А если я не хочу существовать? Мне придется торчать тут вечно? — нахмурилась Химико. — Тогда мы будем начинать заново каждый раз до тех пор, пока не избавим тебя от всех сожалений. Вместе. Девушка ухмыльнулась. — А ты не устанешь? Их взгляды пересеклись. В этот момент Изуку осознал слишком многое. Он видел каждую эмоцию, каждое чувство, которое мелькало в душе Химико, но он был уверен, что на самом деле не понял и десятой доли. Они с ней были похожи, но так сильно отличались. Он смотрел в её глаза, как в зеркало, и не знал, сколько видит в них Химико, а сколько его самого. И эта разница, это непонимание — то, что учило его понимать самого себя. Только познав себя, можно пытаться познать других. В различии кроется правда, и только после его постижения можно найти что-то общее. Изуку встал и протянул ей руку: — Если хочешь, пойдём со мной. Я просто буду рядом столько, сколько тебе понадобится. Химико посмотрела сперва на чужую руку, потом на Изуку и снова на руку. С обречённостью побеждённой, которая на самом деле хотела бы в этот раз сдаться, она наигранно вздохнула. Когда Химико плавно протягивала свою руку, Изуку заметил блеск благодарности в её глазах. А на её губах растянулась самая красивая улыбка на свете. *** — Ты справился. Айзава стоял спиной к серому рассвету. Голос — как всегда: ровный, будто ничего особенного не произошло. Но в уголке губ закрался почти незаметный изгиб улыбки. — Последние дни были довольно насыщенными для тебя. Отдыхай. Тебе стоит пока просто посуществовать здесь без заданий. Изуку хотел было возразить: — Но я могу продолжать… — Я знаю, — прервал его Айзава, — поэтому и говорю: остановись. Иногда самое сложное — позволить себе спокойно стоять, когда весь мир учит тебя только бежать. Изуку не нашёлся, что ответить. Стоявший поодаль Оборо оторвался от шутливого спора с Ямадой и подлетел нахваливать и приободрять Изуку. На вопрос о том, где, по его мнению, Изуку мог бы провести время вне заданий, Оборо лишь загадочно улыбнулся и позвал за собой. Через некоторое время они остановилисьу массивной двери, верх которой невозможно разглядеть за облаками. «Архив Имён» — гласила табличка у входа. — Дальше, думаю, разберешься? У меня дел поднакопилось, пока я с вами зависал… Я не жалуюсь, ты не подумай! Было весело! — махнул на прощание Оборо и растворился в тумане быстрее, чем донеслась его последняя фраза. На самом деле Изуку просто не знал, чем он мог бы занять себя, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями, пустыми и неясными, как воспоминания о сне после пробуждения. Ощущение принадлежности так и не появилось, но здесь он хотя бы мог кому-то помогать, быть нужным, полезным. С момента попадания в этот пространный мир все чувства словно проходили через воду. Глухие, на выходе колышется лишь рябь отголосков чего-то яркого, сильного. Хотя, может так было уже давно, при жизни? Воспоминания постепенно затирались, теряли краски, если и захочется на них взглянуть — перед картинкой белый туман, похожий на Пограничный. Изуку снова не понимал, жалеет ли он об этом или благодарен. В любом случае, занять мозг анализом — тем, что когда-то ему, вроде как, нравилось, — лучше, чем копаться в болоте своих мыслей и чувств. Поэтому Изуку положил обе руки на ставни и приготовился приложить всю силу, на которую сейчас был способен. С легким удивлением он понял, что этого и не требовалось — массивные двери бесшумно и плавно открылись от небольшого толчка. Перед Изуку предстало пространство, похожее на библиотеку, которую кто-то вытянул в бесконечность. Высокие полки из тёмного дерева растворялись в сером тумане потолка. Свет приглушён до мягкого оранжевого мерцания ламп над рядами шкафов. Каждый стеллаж имел свою численно-буквенную нумеровку и был заполнен книгами и папками разной толщины и высоты. У некоторых томов переплёты потрескались от времени или покрылись паутиной воспоминаний; у других — яркие и свежие, словно только что поставленные сюда после чьей-то смерти. Где-то далеко зазвучал стук клавиш старой пишущей машинки, и Изуку направился вглубь, навстречу щелчкам. За следующим поворотом шкафы расступались перед громоздким столом, заваленным стопками книг. Посреди на нём стола стояла печатная машинка, над которой виднелся пучок седых волос. — Чего тебе, милок? — прозвучал бодрый, слегка хрипловатый голос старушки. Она задрала голову, и вместо пучка на Изуку взглянули два маленьких, но тёплых глаза. Что-то такое родное и тоскливое в нём подобралось от этого взгляда, что он не смог вытащить из себя ни звука, нервно мотнул головой и поспешил завернуть в спасительную чащу стеллажей. Эмоциональная плотность здесь слишком высока для него сейчас. Слишком много непонятных чувств из прошлого мира настигли его, уже привыкшего к прохладному онемению. Он пытался просто двигаться, не думать о Тойе, не думать о маме, не думать о том моменте, когда Каччан… Но здесь невозможно спрятаться ни от себя, ни от других. Чуть дальше в проходе, на деревянной скамье, полубоком сидел мальчик лет пятнадцати с фиолетовыми волосами, странно стоящими вверх. Впрочем, стоит перестать удивляться странным прическам местных обитателей. Кто знает, может через десяток-другой у Изуку тоже появятся мистические особенности в прическе? Хаотичные зеленоватые кудри сейчас не в счёт. Глаза незнакомца были прикрыты, под ними пролегли глубокие тени, спина чуть сгорбилась от чтения. Школьная рубашка расстегнута сверху, сумка рядом со старым ноутбуком, лежащим на коленях. Заметив шаги, мальчик медленно поднял голову. Глаза — тёмные, неестественного оттенка, в тон волосам. Но самое завораживающее — его белые, светящиеся зрачки. Пугающе-притягательное зрелище, почти гипнотическое. — О. Его флегматичный вид напомнил Изуку об Айзаве, как если бы парень перед ним был его младшей версией. Пока Изуку разглядывал духа, необычные зрачки просканировали его уже с большим вниманием. — Такими темпами ты на рекорд пойдёшь. Троих вытащил в кратчайшие сроки. Глаза Изуку расширились: — Как ты узнал?.. — Я знаю и вижу всё. А ты как ходячая открытая книга, — всё так же флегматично констатировал дух. Изуку слегка содрогнулся, представив, с каким могущественным существом удалось пересечься. Он уже был готов поверить в любые невероятные вещи, учитывая его недолгое пребывание здесь, но вдруг уголки парня чуть приподнялись, а в глазах заиграли смешинки. — Шучу, мне Айзава рассказал о тебе. Шинсо Хитоши, рад знакомству, Мидория. Изуку не знал, негодовать ему или смеяться, потому просто промолчал. Он вовсе не надулся, нет. Но, немного помолчав, решил, что не помешало бы узнать об этом мире побольше, если он планировал задержаться. — И много ещё таких, как Тойя? Шинсо закрыл ноутбук и положил на сумку. — Тысячи. Если считать тех, кто уже начал стираться — десятки тысяч. Он сделал паузу. Потом добавил с лёгкой иронией: — Мне тоже когда-то пытались помочь так же, как ты сейчас его вытаскивал. Правда, нашли слишком поздно, чтобы я ещё мог пойти за тем духом обратно. Случайно сам вернулся в последний момент. Изуку присел на свободное место: — А почему ты здесь? — Я работаю наблюдателем за именами на грани удаления. Проверяю связи, слежу за теми редкими случаями, когда кто-то пытается вернуться сам или когда теряются на полпути… Но я серьёзно, ты пытаешься рекорд поставить что ли? В таком режиме ты скорее истончишься, чем дойдёшь до воображаемой цели. Изуку качнул головой: — Я просто хочу, чтобы никому больше не пришлось чувствовать себя пустым местом. Шинсо хмыкнул и уставился в глаза Изуку, то ли пытаясь его прочесть, то ли безмолвно что-то донести. Неестественные зрачки сверлили зелёные. Когда молчание затянулось, а Изуку захотелось сбросить с себя странное чувство и сказать хоть что-то, Шинсо внезапно произнёс: — Чай будешь? Изуку растерянно моргнул. Он ни разу не задумывался о базовых потребностях с тех пор, как попал в Пограничье. Ему и не требовалось, нынешняя оболочка была лишь воспоминанием о том физиологическом, земном теле. И всё же… — А можно? Ответом ему стала зубастая ухмылка. Шинсо взял свои вещи и пошёл вдоль стеллажей. Изуку ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. — Обычно я завариваю прямо за столом хранителей. Они ворчат только для вида, а потом сами просят сделать и им. Сам понимаешь, тут выбор такой, насколько тебе позволяет разгуляться фантазия. Хотя я обычно предпочитаю чёрный. В своё время только он меня и бодрил. Изуку первый раз за долгое время ощутил странную лёгкость внутри. Несмотря на обстановку и внешний вид спутника, всё ощущалось так повседневно. Будь его жизнь нормальной, среднестатистической, точно так же он мог бы идти после школы к другу в гости. Побродив вдоль архивных рядов, они вышли к уютному офисному закуточку в углу с замшевыми креслами, мягким красным ковром и расставленными тут и там столами. Одни из них были заняты массивными мониторами старых компьютеров, другие — печатными машинками, а некоторые и вовсе без техники, зато с чернилами и перьями. За центральным столом действительно стоял потрепанный белый электрический чайник с сервизом. Шинсо наполнил обе чашки темноватой жидкостью прямо из чайника. Когда Изуку осторожно сделал первый глоток, он едва не подавился от возникшего кома в горле и поспешил закрыть глаза. Терпкость, сладость, аромат… Всё это было так ему знакомо, вкус был идеальным, точь-в-точь как… Он поспешил протолкнуть ком вторым глотком и поморщился от обжигающей температуры. Тепло опускалось по горлу и распространялось в груди, успокаивая боль, осушая застывшие за ресницами слёзы. — И давно ты здесь? Шинсо тактично проигнорировал эмоциональный всплеск собеседника и облокотился о стол. — Достаточно, чтобы перестать мучиться прошлым, — он равнодушно пожал плечами и скрестил руки. — Забавно, что только после смерти я смог найти место, которому я нужен. Ещё и такое удобное, ведь в мире живых нельзя просто по желанию избавиться от всех своих воспоминаний. Изуку дёрнулся. Он ведь тоже почти не помнил свою жизнь, когда только попал сюда, скорее какие-то обрывочные воспоминания без контекста, и те затёрлись. Лишь после Тойи общая картина его жизни начала приобретать знакомые очертания, но вместе с памятью пришли и все те чувства, что сопровождали его по жизни. Хотел бы он навсегда избавиться от них? Изуку опустил взгляд в чашку. — Я каждый день спрашивал себя одно и то же. «Могу ли я быть полезным хоть кому-то? Нужен ли я кому-нибудь? Зачем я существую?..». А когда увидел Тойю, подумал, что… даже если всему миру будет плевать на тебя, ты всё равно есть сам у себя. Ты не обязан что-то делать для того, чтобы быть ценным. — «Я не обязан», молчит он. — Личность ценна уже по факту своего существования. Шинсо долго молчал. Потом наклонил голову и бросил: — Иронично. Да, поморщился про себя Изуку. Понял бы он это чуть раньше, может быть и не попал бы сюда, по крайней мере не так скоро. — А чего ты хочешь сейчас? Изуку ненадолго задумался. — Отсюда нет никакой связи с тем миром? Ну, живых… Шинсо невпечатлённо кивнул, словно только и ждал этих слов. — Сам подумай, если бы каждый отсюда связывался с их миром, границы бы размылись, а понятие смерти и потери — исказилось, — Шинсо уставился на поникшего мальчика. Когда Изуку грустно отхлебнул целебного чая, то услышал тяжёлый вздох. — Ха, ладно. Разок можно. На самом деле… Изуку с надеждой приготовился хватать каждое слово, но из-за спины раздалось грозное: — Молодой человек! Шинсо на мгновение застыл как олень в свете фар, но быстро вернул себе непроницаемый вид. Когда Изуку обернулся, увидел стремительно приближающуюся невысокую бабушку, которую встретил ранее за печатной машинкой. Он проигнорировал вновь возникшее чувство тоски и ностальгии. — Что за акт щедрости? Тебе в прошлый раз уже было сказано, что… — Вы всё не так поняли, Чиё, я не собирался ничего делать, — Шинсо отвёл взгляд и почесал затылок. — Ага, как же, тогда ты тоже так говорил, — Чиё упёрла руки в бока, её грозно-умилительный взгляд метнулся к Изуку. — И к кому же вы, молодой человек, намылились? — Я? — Изуку удивлённо указал на себя. — Никуда! Совсем никуда. Я просто, это так… В теории… Он нервно сглотнул под пристальным взором бабушки. Она просканировала его от кудрей до красных ботинок. Что-то в её взгляде смягчилось, и она вынесла вердикт: — Сперва поработаешь у нас, потом посмотрим. И так же стремительно, как она появилась, Чиё развернулась и резвым шагом направилась вглубь рядов. Со стороны Шинсо вновь послышался тяжёлый вздох. — Сам слышал. В общем, есть один способ, но абы кому не разрешается им пользоваться. Судя по имеющимся у меня данным, как раз через несколько временных циклов ты сможешь им воспользоваться. А пока я всё-таки дам тебе задание, тебе же нравится помогать или как там писали… Голос Шинсо затихал по мере того, как он копался в ящике соседнего стола. Поднялся с корточек он уже вместе со стопкой листов, облачённых в белую мягкую картонную обложку. Они были сшиты мерцающими золотыми нитями, а на обложке напечатано: «Том IXI. Опись возвращённых за период 25.18.4». — Я дам тебе список номеров, поищи их в этом томе и выпиши те, что найдёшь вместе с именами. Когда всё сделаешь, отдашь мне, — дух отдал стопку и уже было направился по направлению ушедшей Чиё, как Изуку остановил его. — Подожди! Но как мы найдёмся снова? Я больше не смогу работать с Айзавой? И что за способ такой? В ответ Шинсо слегка улыбнулся. — Прости, пока не могу сказать большего. Айзава в курсе, где ты, если что — свяжется. А насчёт нас с тобой… Ты забыл, где ты? — Шинсо подмигнул. — Просто подумай о том, что хочешь меня найти, ноги сами приведут тебя ко мне. *** Архив не меняется — вечный, тихий, мерцающий. Но теперь Изуку ходил здесь увереннее. Он уже знал, где лежали имена тех, кто умер в полном одиночестве; где хранились «голоса-призраки», ещё не до конца смирившиеся со смертью; он научился различать те книги, которые проявляются слабее — это признак того, что имя вот-вот исчезнет навсегда. Пару раз он виделся с Шинсо, случайно натыкаясь на него то тут, то там. Дух поведал ему об особенностях своей работы, рассказал несколько необычных случаев, услышанных от Айзавы, познакомил с Чиё и другими хранителями. Но о своём прошлом Шинсо никогда больше не заговаривал. Он рассказал, что, поскольку Архив Имён — особое место со своей атмосферой, не лишним будет симулировать естественные потребности живого человека, без них тяжесть места начнёт разрушать дух изнутри. Поэтому Шинсо провёл экскурсию по местным пристанищам кухонь и спален, спрятанных то тут, то там среди бесконечных шкафов с именами. Изуку и не думал, что скучал по ощущению прохладной подушки и тяжелого одеяла на плечах, но вот он здесь. Ещё одним открытием было то, что сон не просто симулировался, но как-будто действительно был. Изуку видел сны. Самые настоящие, красочные, похожие скорее на воспоминания. Хотя, возможно, так и было. Ночи тянули его назад. Он видел улыбающееся лицо своей матери, улыбающегося Всемогущего на плакатах в его комнате, ухмыляющегося Каччана. Холодный кафельный пол ванной, пятнистый линолеум школьного кабинета, жесткий пыльный асфальт. Протёртые окровавленные руки на ладошках от падения, протёртые брюки на коленках, протёртая тетрадь с записями. Говорили, что боль во сне не ощущаешь, но раз это не сны, а воспоминания, то болело всё. Теперь он вспомнил, зачем сделал это. Изуку просто хотел, чтобы всё прекратилось. Чтобы перестало так болеть, внутри и снаружи. Каждый раз он пробуждался с ощущением дрожи во всём теле. Таким настоящим, что на мгновение казалось, словно он снова был живым. По утрам Шинсо встречали трясущиеся пальцы Изуку вокруг чашки чая, потускневший взгляд и нервное почёсывание. На третий раз вместо того, чтобы передать от Чиё новое задание, Шинсо обошёл стол и встал перед Изуку. — Тебя преследуют воспоминания? Изуку замер, так и не прикоснувшись к чаю. — Откуда ты знаешь?.. — Я сам когда-то выглядел так же. Понимаешь, Архив чувствует боль. И тех людей внутри нас, самых важных… Но не волнуйся, время как раз пришло. Ты ведь не боишься встретить прошлое, да? Изуку медленно поднял глаза: — Что ты имеешь в виду? Шинсо указал на один из дальних углов Архива — туда, где полки заканчивались стеной из переплетённых корешков старых снов. Во время экскурсии Шинсо проигнорировал вопрос Изуку об этом месте. — Перепутье Снов. Место между сном живого и эхом мёртвого. Архив может направить тебя внутрь последнего состояния человека. Твой Бакуго всё ещё боится потерять контроль. Большинство его снов строятся вокруг силы — борьбы за превосходство, но глубже, очень глубоко есть момент: тот единственный раз на берегу Хашикавы, когда он был уязвимее всего. Я помогу войти туда. — Погоди… Ты это имел ввиду под другим способом? Я смогу с ним связаться? — Да, но это будет нелегко. Твоё место внутри его снов будет шататься. Он может нападать на тебя инстинктивно. Или вы оба можете оказаться выброшены за пределы реальности этого места. — И что с нами тогда случится?.. — осторожно спросил Изуку. В ответ Шинсо пугающе ухмыльнулся. — Сам как думаешь? — зловеще прошептал Шинсо. Но затем он фыркнул. — Да ничего с вами не будет, буквально кто угодно может пойти к живым в сон поболтать, особенно после девятого дня. Изуку не стал припоминать реакцию Чиё в прошлый раз. Вместо этого он уткнулся в остывающий чай. — Я всю жизнь хотел нормально с ним поговорить. Может, даже дать сдачи. Спросить почему, — ком чувств опять мешал говорить, но Изуку отмахнулся от него и вернул себе самообладание. — Думаю, я смогу отпустить своё прошлое окончательно, если встречу его в последний раз. Шинсо смотрел на него долгое мгновение. В глазах — что-то тёплое, почти гордое. — Тогда завтра ночью начнём. А пока нужно подготовить путь. *** Перепутье Снов — не место. Это ощущение. Стены здесь не из бетона, а из эфира. Вокруг фиолетовый полумрак, полупрозрачные дымные колонны мешают разглядеть всё помещение разом. Но видимость пространства скорее иллюзия мозга, который не может осознать концепцию ничего и шестого измерения, поэтому генерирует визуал самостоятельно. По крайней мере, не остаётся ничего, кроме как принять данное объяснение от Шинсо. Тот шёл впереди, оглядываясь по сторонам с закрытыми глазами. Затем он резко свернул на северо-восток и ускорился. Изуку заметил в том направлении белый свет на полу. Когда они подошли к нему, перед ними предстала воронка размером с небольшую лужу. Если заглянуть в неё, можно было заметить отражение какого-то лесного ландшафта. — Это точка входа. Чем сильнее эмоциональная связь между событиями, тем стабильнее переход во сне живущего. Мы используем твои воспоминания, чтобы спровоцировать его сон и войти внутрь. — Шинсо повернулся к Изуку и указал рукой на свет. — Прошу, как будешь готов. Глубоко вздохнув, Изуку закрыл глаза. Иллюзорный пол под ногами исчез совсем. Он почувствовал, как растворился, смешался с эфиром, пропустил его сквозь себя. Когда странное ощущение исчезло, он снова мог ощутить себя целостным, а пол под ногами стал осязаемым, Изуку открыл глаза. С непривычки он сощурился от яркого солнечного света и прикрыл глаза рукой. Осмотревшись, он понял, что находится в том самом лесу, где так часто они с Каччаном и другими ребятами проводили время. Ноги сами повели его к реке. Шелест листьев, прохлада ветра, слепящие блики солнца, пробивающиеся сквозь кроны деревьев… Прошло не так много времени с момента его появления в Пограничье, но оказалось, что Изуку ужасно соскучился по своему миру. Он соскучился по ощущению жизни вокруг себя, в себе, в других. Жаль, что нельзя отмотать время, передумать. Проблемы бы никуда не ушли, а с жизнью в его тело так же вернулась бы и боль, но всё же. Может быть, оно того стоило бы. Может быть, потерпи он ещё немного, жизнь бы перестала быть такой невыносимой. Но в этих мыслях больше не было смысла. Сейчас у него другая цель. Пусть он больше никогда не сможет вдохнуть полной грудью или погладить живого кота, он может принять нынешнюю реальность и работать с тем, что есть. Двигаться дальше. Поэтому, когда Изуку выходит из леса и видит склонившуюся над рекой белокурую макушку, он без промедления идёт к своей судьбе.