единственное, что важно

      

Please, just take me with you when you go

Or let me follow

Let me follow

After you

      В первое время им сложно — так сложно, как никогда и никому из людей не должно быть ни в этом мире, ни в каком-либо ещё.       ЭйДжей кашляет и не может уснуть дольше, чем на час, а с ним не спит и Клементина, успокаивая его своим голосом и пустышкой, найденной в бардачке одной из тех машин, что попадались им по пути, — он всё-таки простыл в том холодном салоне без тепла рук его согревающих непрерывно с рождения, и Клем до сих пор не может поверить, что Джейн оставила без присмотра беззащитного младенца в бушующую метель на опасном участке, просто, чтобы доказать, что Кенни набросится на неё разъяренным зверем, способным на убийство.       Хотя это был понятно изначально, с той самой минуты, как Кенни взял ЭйДжея и прижал к себе.       Подобные привязанности — не пустой звук.       Клем знает — он убьёт и за неё.       Он умрёт за неё, и этого более чем достаточно, чтобы она так и не подняла пистолет.       Одичавший пёс, которого она не смогла застрелить.       Они идут — мёрзнут и голодают, теряют целые годы жизни за каждый шаг, но продолжают путь в надежде увидеть город, символ их правоты, показательный жест всем недоверчивым, потерянный рай… — который не приютит их, а поставит перед выбором, предложит разлуку в обмен на мнимую безопасность места, навсегда чужого без того, кого ты считаешь родным, — так что Клементина не думает даже секунды, для неё нет двух вариантов и времени на размышления, она не взвешивает чаши весов и не взывает к голосу разума, она готова бежать отсюда с пустыми руками, если кто-то попробует оставить её в Веллингтоне силой без человека, с которым она разделила самое страшное, что только можно себе вообразить в их вывернутом наизнанку мире.       Но всё же она едва не плачет от облегчения, открывая вторую сумку из тех, которые отдала им Эдит, потому что всё сухое пространство её забито бутылочками с чистой водой и детским питанием, — целых три закупоренных жестяные банки этого чудесного четырехсотграмового «Симилака», которого хватит недели на две, — а в свёртке с простынками заботливой рукой припрятан сироп от кашля и капельки в нос — настоящее сокровище.       Клементина полностью уверена, что Эдит ждёт выговор за такую щедрость, проявленную к незнакомцам, но впервые за последние дни они могут не переживать за ЭйДжея ежеминутно, — (на пути в Веллингтон им с Кенни дважды чуть не досталось от ходячих, когда они пытались добыть еды для ребёнка в аптечных уголках на редких придорожных заправках), — так что это просто благословенная передышка для них.       Её собственное простреленное плечо болит при каждом неосторожном движении, и Клементина сейчас может думать только о том, что этому сукиному сыну Арво слабовато досталось, чёрт возьми, ведь в него хотя бы никто так и не разрядил ружье, — а собачий укус её всё ещё ноет запоздало, и места, которых касалась злая швейная игла в дрожащих пальцах Клем — дёргает и тянет фантомной нитью.       Но больше всего её беспокоит глаз Кенни, — даже сильнее, чем прежде, потому что Джейн острыми ногтями изодрала половину из того, что уже успело затянуться, и Клементина не может не злиться и на неё, даже мертвую, потому что Кенни плохо спит и постоянно морщится.       А ещё у него на животе ножевой порез, перечеркнувший его почти от края до края, оставленный той же рукой, который Клем всё же пришлось шить, — откинув передние сиденья назад в стылом салоне брошенного автомобиля, мысленно содрогаясь от каждого прокола, задыхаясь от запаха крови, потому как она ещё слишком хорошо помнит эту слепящую боль, — и сухо всхлипывала, когда Кенни рычал ругательства и цеплялся мучительно за её руки, — так что Джейн мысленно не дождётся ни капли понимания и сожаления — во всяком случае сейчас.       Они прислушиваются к совету и держаться неподалёку от города выживших, изучая периметр, — на вторые бессонные сутки у дороги им встречается небольшой мотель — здание одноэтажное и обшарпанное, явно не имевшее спроса и в лучшее время, но угловой номер сохранил свою дверь, а из жильцов здесь никого, кроме парочки ходячих, — так что Кенни и Клементина топят снег, кипятят оставшиеся бинты и лоскуты ткани, умываются впервые за последнее время тёплой водой и залечивают друг друга, буквально изучают карты событий по кровавым следам на коже, убаюкивают сытого ЭйДжея, едят разогретые консервированные персики сами, — Кенни тоже замечает, что девчонка на этикетке похожа на Клементину, это действительно забавно, но ему Клем верит, — и они беспокойно спят целых два дня, сдвинув кровати вплотную, закутавшись в тряпьё, заколотив окно и загородив шкафом дверь.       Они ещё трижды возвращаются к запертым воротам Веллингтона, но результат остаётся неизменным, — и если во второй раз им снова везёт и Эдит встречает их как старых друзей, не скупясь на припасы, то вот в последующем Клем и Кенни уходят почти с пустыми руками, потому что они уже успели примелькаться у этого самопровозглашенного города — мужчина, молодая, — юная, — женщина и крошечный ребёнок.       Их зовут семьёй, — Клементина ничего не придумала, она слышала, как со сторожевых вышек дозорные друг другу передавали это слово, завидев их у наружной стены, — и она чувствовала в тот миг в груди что-то звенящее, хрупкое и острое, как битые осколки стекла.       В конечном итоге им приходится идти дальше.       В первую очередь — на базу Карвера, уже разграбленную на половину, но так уж им везёт, что мало кому в мире апокалипсиса нужны питательные смеси для младенцев, а обычной еды у этого сукиного сына было так много, что хватит ещё на двадцать рейдов, — а ещё там есть рации, те самые чёртовы рации, из-за которых Кенни слеп на один глаз, а на щеке Клем горит затянувшийся удар, — когда они идут туда, хотя изначально не планировали возвращаться, Клементина вспоминает Джейн и её цель на будущее, с этим местом напрямую связанную — и не жалеет ни о чём.       В её жизни уже была Молли, недоверчивая и вольная, — она смотрела на Клем с подобным узнаванием, потому что у неё есть тот же потенциал, есть сила и ловкость, она способна на многое и стержень этот держит её на ногах — его-то и уважал в ней Карвер, — но Клементина воспитана Ли, она всегда рядом с людьми, она не одиночка, она за ближнего будет сражаться до конца — это то, что было вшито ей под кожу в самые первые дни после падения привычного.       Клем до последнего держалась группы — неорганизованной, трусливой, неблагодарной, жалеющей Арво, который за горсть таблеток выследил их, собираясь по-настоящему ограбить и убить, наплевав на женщин и ребёнка; они сочувствовали потери всех его людей, полчаса назад вышедших к ним с оружием и жаждой крови.       В конечном итоге, это всё закончилось тем, что Арво прострелил Клементине плечо и сбежал.       А когда Карвер искал пропавшую рацию — только Кенни заступился за неё, шагнул вперёд в тот миг, когда с губ Клем было готово сорваться решительное признание, — он легко и мягко скользнул пальцами в её ладонь, вынимая пластмассовый бок передатчика и вскидывая руку жестом добровольца, хотя это изначально даже не было их планом, хотя они отговаривали остальных от этой затеи, — и никто из этого молчаливого стада, — ожидающего спасения в лице Ника, одинокого, изголодавшегося и измученного бессонными ночами, — не бросился её защищать; и не бросился защищать Кенни.       Кроме неё самой.       Клементина думает, что им стоило уйти раньше — в тот миг, когда Бонни появилась под окнами, убедительная, но изворотливая, как лиса, им с Кенни, заподозрившим что-то нехорошее, стоило забрать свои вещи и уйти, потому что в конце концов все эти добрые люди, — точнее, оставшиеся из них, таков уж этот мир, — собирались бросить их в снегах, забрать машину, — которую им не хватало ума даже починить без помощи того, кого они считали слетевшим с катушек! — и исчезнуть.       Клементина чувствует, как в ней вскипает злость, — абсолютная, оглушающая, разрушительная, — подобная той, которую чувствовал Кенни все эти годы после потери семьи.       В конечном итоге, он всегда оказывался прав — и Карвер не простил им кражи, и Арво ударил в спину, и Джейн бросила Элви в ледяной машине без присмотра.       Всё сложилось так, что Кенни был единственным, кому Клем могла бы доверить этого ребёнка.       И себя саму.       Она не знает наверняка, не может утверждать со всей уверенностью, но ей кажется, будто бы Ли хотел, чтобы после того, как всё пойдёт не по плану, — а это всегда так и происходит, — Клементина осталась бы с Кенни.       Так что они всё ещё держатся группы — только теперь она крошечная, разделённая на троих, легконогая, быстрая, сильная, позволяющая прятаться, перебираться с места на место и не следовать за мнением большинства       Потому что они и есть большинство.       Кенни и Клем потеряли друг друга столько лет назад, — он спрашивал о девочке в кепке без особой надежды, а она не искала его и вовсе, мысленно простившись, — но они смогли отыскаться сейчас, хотя шанс был до такой степени прозрачно-призрачным, что за него невозможно было даже ухватиться.       Кенни пошутил тогда, — я умер, а это всё сон, — и Клементина до сих пор держит его слова в своей голове, боится открыть глаза, проснуться в один миг и оказаться там, где Криста смотрит сквозь неё на тень мертвого Омида, идущую за ними след в след, а Кенни остаётся лежать в том переулке, потратив последний выстрел на себя, — потому что эта лыжная база с ветряной турбиной, этот камин и эта рождественская ель, эта возможность встретиться вновь, и то, как Кенни смотрел на Клем тогда, вглядывался в её лицо тёплыми глазами, узнать пытаясь прошлые черты, — они оба всё ещё носят эти старые дурацкие кепки, — и как он тут же, по щелчку меняясь, бросал резкие взгляды на остальную группу за её спиной, готовясь рвануть вперёд, собой заслонить, несмотря на то, что Клементина явно пришла с ними — всё это действительно больше всего похоже на безмятежный сон в летнюю ночь.       И пусть сейчас они словно неприкаянные души, оставленные у края города-надежды, пусть на руках у них свой-чужой ребёнок, пусть они искалеченные, избитые, изрешеченные — всё равно Клем не собирается просыпаться.       Потому что Кенни — мост между прошлым и будущим, между потерянным навеки и ещё не найденным домом, между тем, какими они были и тем, какими ещё не стали; у него в ладонях младенец, чистый лист, нетронутая судьба, а за спиной — отголоски смертей.       И Клементина цепляется за него, как за ломкий край утёса.       Они идут на юг, к теплу и океану, держатся леса и маленьких городов, внимательные, по-звериному напряжённые, выискивают по углам детскую смесь, потому что ЭйДжею стало плохо от перетертой на марле консервированной зелёной фасоли, а ничего более подходящего из продуктов у них не осталось, и в одном из домов Клементина находит женщину, — та сидит в подвале, запертом снаружи, а не изнутри, измученная и ослабленная; она говорит, что супруг спрятал её, когда на остальную группу напали ходячие, но так и не вернулся, чтобы открыть дверь; она говорит, что потеряла здесь ребёнка, родила его в одиночестве, подержала на руках меньше минуты, пока он не перестал дышать, и убила повторно, уже обратившегося.       Она осторожная и хрупкая, словно сплетенная из виноградной лозы, у неё огромные глаза и спокойный взгляд, и Клементина не хочет, не имеет права сравнивать, но вспоминает Кристу, которая оказалась в похожей ситуации и яростно ненавидела всё живое, бросая в Клем сухие фразы и ледяное, снежным комом нарастающее, призрение, — а здесь, словно в контраст ей — эта женщина, — Мэри, — держит Элви без зависти, тепло и мягко, кормит его грудью в обмен на еду, которой Кенни и Клементина щедро делятся с ней, потому что в этом мире, — в их мире, — нет ничего важнее этого ребёнка.       И Мэри говорит ей, говорит Клементине, отогреваясь у костра, глядя в огонь, будто бы нет ничего удивительного в том, что в подобных условиях у неё нет молока, — ты такая молоденькая, а уже мама, это и в обычное время непросто, но хорошо, что хотя бы ваша семья осталась целой, я так рада, что твой муж жив, береги его.       А Клем вскидывает голову, оглядываясь пристыженно на Кенни, который обходит периметр с винтовой за границей кольца огненного света, их не слыша, — и лепечет, словно загнанная в угол неправильностью, абсурдность ситуации:       — Я… Он не… Кенни вовсе не мой…       — Тебе нечего стесняться, милая. Я видела за эти годы и более странные союзы. Главное, что он любит вас. Главное, что вы живы.       И Клементина замолкает, потому что ей не хочется забирать у этой женщины надежду, потому что у неё нет сил объясняться и спорить, рассказывать ей их долгую историю, — и потому что Клем знает, как они с Кенни выглядят со стороны, держащиеся рядом, глядящие друг другу в глаза тепло и мягко, понимающие с полуслова, успокаивающие младенца на руках с родительским терпением, готовые рвать друг за друга зубами, — и то, что они зовут Элвина-младшего смешными прозвищами, и то, какими ласковыми словами Кенни называет саму Клементину — лишь добавляет путаницы.       Мэри утром отдаёт им сумку с детским питанием и одеждой, которую собирала для своего ребёнка; и уходит, так и не попросившись присоединиться к ним.       Несчастье одного всегда становится благом для другого — так и работает их мир.       А в следующий раз, когда Кенни будет подстригать Клементине волосы и коснётся шеи так, как и десятки раз до этого, — своими огрубевшими, но заботливыми пальцами, к которым хочется прильнуть доверчиво открытым горлом, потому что не осталось больше кого-то, с кем можно чувствовать себя так же безопасно, — Клем внезапно застынет, окаменеет и испугается самой себя: какая разница, что сказала ей та женщина, разбитая потерей своей семьи, ищущая в других то, чего сама лишилась? какая разница, кем она назвала их, кем посчитала, глядя со стороны незамутнённым взглядом незнакомца? — верно, никакой нет.       Но воспоминания о том, как Клем лечила его разбитый глаз, как смягчала свои движения, отточенные выживанием до хищной резкости, нависала над Кенни ползучим вьюнком, отбрасывая тень на его лицо, дышала дымом и металлической терпкостью, старалась не вглядываться в карту его лица, не отслеживать тонкие нити шрамов и морщинок, не задевать рассечённой мягкости губ, об дыхание обжигаясь; и как он сам перевязывал ей плечо, дрогнувшими сочувственно пальцами пряча страшную рану и накрывая её шаткую спину тяжёлой ладонью, пока Клем сидела, прижимая к груди футболку, обнажённая по пояс, — сейчас все эти воспоминания, — раньше казавшиеся пылью, — окрашиваются новыми оттенками, вспышками мелькают в самый неподходящий момент, тянут её куда-то тревожно и жарко, не позволяя спокойно спать.       Ведь не было ничего такого за всё это время — кроме давнишнего случая в особенно морозную ночь под Веллингтоном, когда огни города контрастировали с окружающей темнотой исключительно сильно, а Клементина отдала свой спальник ЭйДжею, свернув в несколько раз и сделав гнездо для младенца, укутывая его гусенично, — сама она нырнула в узкое тепло мешка рядом с Кенни, прижимаясь к его жаркому и жёсткому телу руками и ногами, холодными и длинными, как у закатной тени, — и чувствовала себя судовым канатом, который медленно завязывают, затягивают узел там, где её тело разделяется на две части, заставляя её извиваться в тесноте, как это делает в змеином клубке медянка.       Они не обсуждали это утром, но Кенни был ершист и замкнут, как после бессонной ночи.       Сейчас же Клементине не оправдать саму себя желанием согреться — пусть она и жила все эти годы на обочине прошлого мира, жадной до объяснений и разговоров по душам, но Клем ещё помнит, какими были её родители, она видела неуверенные искры этого между Ли и Карли, ровное пламя Омида и Кристы, знала о подобном у Люка и Джейн, — Клементина не понимает многого, но от ощущений это не избавляет.       А природа их такова — то, что они с Кенни единственные родители, которые есть у ЭйДжея, так же истинно как и то, что друг у друга они тоже единственные, — вот лица, которые они примерили на себя, потому что встали на место те знакомо и просто; вот роли, с которыми они срослись, сроднились за месяцы, проведенные бок о бок.       Вот они – сшитые общей жизнью, целью и смыслом.       Всё это ещё только предстоит принять не на словах, а на деле, но когда придёт время, Элви начнёт рисовать их обломками цветных карандашей рядом стоящими, за руки держащимися, и называть он их будет мамой и папой, потому что Клем и Кенни — вот они живые и настоящие, не сказки о тех, кто смотрит с неба глазами-звёздами.       Это позже они смогут всё ему рассказать, объяснить его историю и то, почему он зовётся Элвином-младшим, а пока — цыпленок считает семьёй первого, кого увидит.       Особенно, если они и есть — семья.       Они держатся серверного берега Флориды — вновь ищут лодку и впервые за последние годы наедаются по-настоящему дикими фруктами и рыбой, которую Кенни ловит с сохранившейся сноровкой и готовит на углях, давая возможность Клементине перестать напоминать древесную щепу, а ЭйДжею — начать идти в рост.       Они всякий раз выбирают прибрежные бунгало, выкрашенные именно в облезлый лазурный и затянутые вьющимся плющом — изнутри они все светлые и схожие, почти не тронутые влагой и солью.       Они напоминают друг друга — и напоминают дом.       Здесь чаще всего спокойно, — Клем думает, что это из-за солнца и болотистой местности, а раз так, то терзать себя морозами не было и смысла, — и впервые по-настоящему радуется, что Веллингтон их не принял, потому что сейчас под ногами их хрустит не снег, а выжженный песок и ракушки, которые они собирают с ЭйДжеем, и каждое утро они встречают рассвет и провожают закат, уходят спать на большую кровать втроём — Клем, обнимая Элви, в кольце рук Кенни, по правую сторону которого лежит винтовка.       А в тихую погоду они плавают до тех пор, пока Клементина не становится от океанической воды шероховатой, словно ящерка — и тогда Кенни выносит к берегу её на плечах, потому что Клем опутывает его шею по-русалочьи цепкими руками и уговаривает побыть здесь ещё чуть-чуть, — а Кенни рычит на неё, дразнит изнеженной нахалкой, которая ездит на больной спине старика, и тогда Клементина рычит на него в ответ, прямо в бронзовое от солнца плечо, называет притворщиком и симулянтом, тянет его за отросшие волосы, когда он щиплет её за смуглое бедро — и они рычат вместе.       И смеются, потому что ЭйДжей неуклюже танцует с волнами, шатко стоя у кромки воды.       Смеются, потому что потерянный рай оказался не у ворот Веллингтона; и ещё — потому что они втроём остаются живы.       И это — единственное, что важно по-настоящему.       Так уж устроен их мир.