Три дня до вечности

Осень — 1991 год.

В больнице пахло карболкой, сыростью и чем-то металлическим — как будто сам воздух пропитался железом от инструментов. Сквозняк из распахнутого окна гнал по коридору запах осени. Дежурные халаты шуршали о пол, колёса каталок стучали по плитке, вдалеке слышался кашель и редкие окрики медсестёр. Всё вокруг жило своим замкнутым, тягучим ритмом, который не менялся ни от времени года, ни от новостей за стенами. — Ты можешь, наконец, убрать это чёртово ведро отсюда? — рявкнула Антипова, даже не поднимая глаз, но с таким холодом в голосе, что санитар моментально подобрался. — Извините… — испуганно пролепетал паренёк, поправляя кривые очки. — Что же ты за человек… ни говна, ни ложки, — буркнула она, выхватывая у него из руки ампулу. Руки работали чётко, как заведённый механизм: отмерить ровно шприц, пару раз постучать ногтем по стеклу, чтобы пузырьки ушли. Всё. Это было её спасение — механика, в которой нет места для мыслей. — Антон Вадимович, расслабьтесь, — тихо сказала она уже другим голосом, почти ласковым, присаживаясь рядом с пациентом. Шёл третий курс… или уже какой? Маша иногда путалась — всё слилось в одну длинную, затянутую рабочими сменами жизнь. Когда-то она устроилась сюда «по блату», чтобы платить за общагу. Теперь — просто потому, что надо было платить за всё остальное. Игла вошла в кожу, пациент чуть дёрнулся, и она, как всегда, поймала этот момент, вводя препарат медленно и безболезненно. — Вот и всё, а вы боялись, — сухо сказала она, но уголки губ всё же дрогнули. — Спасибо вам, милая девушка, — кивнул старичок. Она кивнула в ответ, стараясь не показать, что от этих слов вдруг защипало глаза. Сегодняшний день и без того был тяжёлым: мигрень, холодный ветер по дороге на работу… и пустота внутри, с которой она научилась жить. — Мария Александровна, а вы почему не учитесь? — неуверенно спросил тот же санитар. — Работать надо. Или меня государство будет кормить? — отрезала она, перебирая справки. — Антипова! — из коридора крикнула коллега. — Тебя к телефону. — Кто? — Маша даже не подняла головы. — Белов какой-то, — пожала плечами медсестра, выглянув из-за двери. Секунда. Падение. Как будто что-то холодное и острое вошло в грудь. Медицинская карта выскользнула из рук и упала на пол. Маша почувствовала, как в пальцах — колючие иголки, а под рёбрами — ледяной ком. Она почти побежала в регистратуру. — Ты чего? — удивлённо спросила Матвеева, развалившись в кресле. Маша только махнула рукой и схватила трубку. — Саша? — голос дрогнул. — Привет, Машка, — в трубке была та же интонация, что и когда-то… до всего. На секунду перед глазами — Пчёлкин. Его руки, запах табака и дорогого одеколона. — Родная, с нами всё хорошо, — продолжал Саша. — Я, в общем… женюсь. Придёшь с мамой на свадьбу? Она замерла. — Ты… что? — хрипло выдохнула. — Конечно… конечно, я буду. — Всё, родная, я побежал. Люблю тебя. На днях заеду. Гудки. Маша стояла, прижимаясь спиной к стене, медленно сползая вниз. Перед глазами снова был Пчёлкин — злой, уставший, с бутылкой коньяка и тем взглядом, в котором она читала всё, что боялась услышать. Слёзы жгли глаза. Она вытерла их тыльной стороной ладони. Она зажмурилась, будто это могло вытолкнуть его из памяти, но стало только хуже. Картины лезли одна за другой — вечерние улицы, он с прищуром под сигаретный дым, его хриплое: «Ты такая красивая». Слова, которые намертво врезались в память. Его отпечатки на теле, прикосновение губ к губам. Она поставила трубку на рычаг, и на секунду в коридоре стало так тихо, что слышно было, как где-то капает вода из крана в медпункте. Маша поднялась на ноги, уперевшись ладонью в стену. Колени дрожали, но она привычно заставила себя идти в кабинет. На пороге задержалась, глубоко вдохнула — и натянула на лицо ту самую рабочую маску, за которой можно было спрятаться. — Проходите, — ровно сказала она, хотя голос чуть осип. Пациент сел на стул. Руки Маши работали автоматически — взять карту, проверить фамилию, достать шприц. Она умела быть чёткой, почти холодной. И это спасало. Потому что внутри была усталость такая, что хотелось просто лечь где-нибудь в подсобке на мешок с бельём и никуда не вставать. Когда-то, на первом курсе, ей казалось, что она «пробивается» в жизнь. Что всё это — временно. А теперь «временно» стало образом жизни. Смена за сменой, копейки на руках, вечная беготня, усталые глаза в зеркале. Звонок Саши был словно молния, бьющая в самую грудь. Удар на секунду обжигает, а потом тело ещё долго тлеет где-то на мокрой, пахнущей талой водой земле. Голова наполнялась тяжёлым свинцовым камнем, так что шею будто ломило под этим весом. Мысли, как назло, начинали играть в догонялки, выкидывая мозгу разные картинки — такие, от которых хотелось либо выть, либо блевать. Он не позвонил. Не дал ни весточки, ни намёка, что помнит. А ведь ещё, казалось, вчера — он держал её на руках, сжимал, как что-то хрупкое, тёплое, своё, шепча что-то, что, может, и было любовью. Маша не помнила слов — память уцепилась за другое. За тепло его ладоней, крепость пальцев, которые умели и нежно гладить, и безжалостно сжимать. За вкус его губ, чуть терпких от табака. За запах кожи, смешанный с бензином и коньяком. То, что в здравых умах забывается за два года, она носила с собой, как проклятую иконку. И чем дальше — тем чаще ловила себя на том, что представляет его. Не раз, не два, а каждый чёртов день. В любом сквозняке, в сигаретном дыме, в мужской фигуре на углу улицы. Витя остался тяжёлым отпечатком в её голове. Не фотографией, не воспоминанием — а живой тенью. Он приходил в её мыслях, садился рядом, молча прижимал к себе, целовал в лоб… а потом, с той же мягкой улыбкой, топтал её ногами. И Маша снова оказывалась в том самом месте, откуда когда-то выбралась с мясом из сердца. Она не знала, дружат ли они всё ещё с Беловым. Не знала, живёт ли он в том же районе, сидит ли за тем же столом, пьёт ли из той же рюмки. Саша, будь что-то серьёзное, предупредил бы. А раз молчит — значит, Витя просто не искал встречи. Или, хуже, избегал её. Два года. Два грёбаных года. 17 520 часов без него — словно столько же в аду. Наверное, довольно гуманная плата за ошибки молодости. Но самое страшное — ад, в котором она жила, был не чёрным и огненным, а серым, вязким, похожим на московскую осень. И даже в нём она всё равно ловила себя на том, что ждёт его шагов за спиной.

Продолжение следует…