Три дня до вечности

Если хоть когда-нибудь Маша захочет написать книгу о своей жизни, она начнёт с того, что, чёрт возьми, ненавидит утро. Она чувствовала, как гудит голова от вчерашней истерики. Босые ступни ступали на холодный паркет, и девушка поморщилась. Несколько глотков воды расслабило тело, и Маша выглянула в окно.  Беседка была пустой, как и улица вокруг. Она всё чаще думала о том, как там Саша. Всё чаще представляла самые плохие сценарии, или сама дорисовывала события той самой ночи. В одиннадцать утра у неё допрос. Внутри всё холодело, звонко теребя нервные окончания. Что говорить? Как себя вести? Маша точно знала, что будет говорить правду, но если дело будет касаться Саши… она соврёт. Возможно, впервые в жизни получит за это, но точно не подставит брата. Она не готова бороться с последствиями.

***

— Блять, Машка, оно не отэтывается! — рявкнул брюнет, пытаясь уже битые пятнадцать минут высунуть из пиджака нитку. — Может, ты просто криворукий? — закатила глаза девушка, подходя к Космосу и выдёргивая нитку. — А ты чё такая языкастая? — Ша! — прервал обмен колкостями Витя и затянулся. — Кароче, Маша, у мусора говоришь, что Сашка поехал с друзьями. Ты ничего не знаешь и не видела. Вернулся он в десять вечера, поняла? — Поняла, — кивнула Маша. Маша примерно представляла, как именно должен выглядеть допрос, но никогда не представляла, по каким именно обстоятельствам случится данное мероприятие. Она хмыкнула про себя, потирая глаза. Хотелось, чтобы это поскорее закончилось. — Я боюсь туда идти, — честно призналась девушка, присматриваясь с Космосом. — Я тоже, — усмехнулся Космос. Маша натянуто улыбнулась, закидывая ногу на ногу. Не из-за удобства, чтобы ноги не дрожали. Она в каких-то моментах ощущала себя сумасшедшей. — Всё будет хорошо, — Витя приблизился к её уху, грея дыханием кожу. Маша еле заметно кивнула. — Салют уголовникам и тунеядцам, — подошедшая только что Вика, не могла позволить себе роскошь в виде молчания. — Привет, — Антипова поцеловала девушку в щёку, и Вика не по-доброму на неё взглянула. Обеспокоено. — Я узнала от отца, что про Витю ты тоже должна молчать. Иначе, они используют это против Саши. — Я догадалась, — фыркнула Маша. Их отношения с Витей никогда не были тайной, скорее оставались чем-то недоговорённым. Когда они целовались, все либо пошло шутили, либо тактично молчали.  Не то чтобы Антипова интересовалась общественным мнением, скорее наоборот. Ей было плевать. Главное, что он рядом. Осталось только надеяться, что он думает так же. Они с Витей отошли на несколько минут, потратив тридцать секунд на разговор, а остальные три минуты тридцать секунд целовались. Так, что губы начали болезненно пульсировать. Витя не умел быть нежным, или не хотел

***

— Получается, на тебя блядей не брать? — Кос сложил руки на груди, с некой досадой смотря на лучшего друга. — Ты дурак? — вопрос был скорее риторический. — Ну ты же с Машкой, — встрял Филатов. — А ты мне в няньки заделался? — Витя поднял на друга взгляд исподлобья. — Ты такой нервный стал, Машка что ли не даёт? — хмыкнул Космос. — Завали, а? — Хули ты пенишься? Не говори, что у вас любовь. — Я сказал тебе завалить! — рявкнул Витя, подрываясь со своего места. — Боюсь, — проговорил Космос, но его тон сочился кичливостью. Витя послал уничтожающий взгляд в сторону друзей и сорвался на быстрый шаг.  Он заебался всё это слушать. Все думают, что любовь — это член, который можно пихать по каждому поводу в каждую дырку, надеясь, что жертва станет плакать, пуская розовые сопли, убеждая, что кого-то любит. Витя был способен на любовь, или он был обязан вбивать это себе в голову, прокручивая раз за разом её образ в голове. Он чувствовал себя как сопливый девственник, который первый раз увидел грудь. Блять. Он хотел её. В прямом смысле. Хотел её себе, хотел её трогать, целовать, заставлять повторять, что она его,словно тупой стишок. Хотел заняться с ней сексом, не просто трахнуть до звона в ушах, а почувствовать это с ней. Господи, он ёбаный кретин. Ведь он хотел быть с ней. Точнее, не на уровне отношений. Такие люди, как он, определённо не подходят хорошим девочкам, а она была хорошей. Слишком. Её первый раз должен произойти с послушным учеником медицинского, должен быть спланирован до мелочей. Но, Господи. Чем ближе она была, тем сложнее было себя контролировать.  Сколько времени ему понадобится, чтобы заставить её делать всё, что он хочет? Пчёлкин даже улыбнулся, он бы посмотрел. Любое упоминание о ней, в ключе больше чем обоюдном, выводило его из себя. Подогревало кровь в кипяток, разгоняя по телу злость. Хотелось запретить всему миру говорить о ней, упоминать её до безумия красивое имя. Она была словно крохотная язвочка на губе, которая зажила бы, если к ней не прикасаться языком. Но он хотел прикосаться к ней языком. Витя удивлялся, откуда в нём всё это. Он никогда не был в отношениях. Ну, если не считать поход за ручку в кино с одноклассницей Таней Котовой и первый поцелуй у подъезда, то нет. Не был. Хотел ли вообще? Определённо точно нет. Он не хотел, а уж тем более не был готов мириться с последствиями. Но какие, к черту, последствия, если она смотрела на него так, словно в нём заключался весь её мир. Витя хотел её себе. Как только он задумывается, что её присутствие не меняет в его жизни ровным счётом ничего, становится до тошноты ебано. Вот как сейчас. Пчёлкин вошёл в кухню, где мама упорно накладывала в тарелку блинчики с мёдом. — Витюш, ты что ли все варенье малиновое съел? — женщина упёрла руки в бока, уставившись на сына. Витя рассмеялся тихо, чтобы мама не стала переживать о его психологическом состоянии, и, театрально нахмурившись, произнёс: — Я просто в последнее время очень сладкое полюбил, представляешь? — он искривил губы в перевёрнутой улыбке. — Так, давай я, может, тебе что-то сладкое приготовлю, — мама кричала уже вслед сыну, который скрылся за дверью собственной комнаты. — Витюш? — А? Да, приготовишь печенье? — он упёрся головой о дверной косяк, наблюдая, как мама тепло улыбается.

***

Кабинет был маленьким, пахнуло выветрившимся табаком и чем-то железным, вроде ржавой батареи.  Лампа давила тусклым жёлтым светом на стол, и Маша чувствоваласебя под прожектором.  На другой стороне сидел один — не молодой уже в голубой рубашке, с усталым лицом и равнодушными глазам. Он не спешил открывать папку, будто хотел, чтобы тишина сама давила на неё.  — Гражданка Антипова Мария Александровна? — заинтересованный голос следователя раздался в тишине.  — Да, — Антипова кивнула.  — Где вы были в субботу вечером? — Дома, — правда сорвалась с уст легко,только лишь дрожащие пальцы выдавали волнение.  — Кто это может подтвердить? —следователь прищурился.  — Тётя.  — Мать вашего двоюродного брата? — он сделал небольшую запись в блокноте.  — Да, — она снова кивнула.  — Отлично, — снова сделал запись мужик, поднимая на девушку взгляд.  — А где был ваш брат? — Он уехал с друзьями отдыхать с девушками, подробностями мы, к сожалению, не обменялись.  — Среди них был ваш парень, верно? Виктор Пчёлкин.  Маша побледнела. Упоминание Вити отдалась ударом в солнечное сплетение.  — Мы едва знакомы, какие там отношения, — Маша сжала губы в тонкую линию, оставляя следы от ногтей на собственных коленках.  — Ясно,— кивнул следовать.  — Ознакомься, подпиши. Подписка о невыезде, повестка в суд прийдет адрес.  Маша схватилась за ручку в надежде , что та поможет унять дрожь.  Подпись вышла корявая. Буква «М» не была ровной и размашистой, а скорее судорожно пританцовывала на листке бумаги.  — Я свободна? — она смерила следователявзглядом.   — Пошла вон, — с пренебрежением бросил мужик ей в лицо.  Маша усмехнулась,вылетая из кабинета, словно её там пытали. Ещё минута с ним в кабинете, она бы вскрыла ему горло той же ручкой. Господи.  — Ну чё там? — Космос вышел из-за угла, манерно двигая челюстью.  — Да ничё, сдала вас всех,а про тебя я вообще гадостей наговорила, — её глаза сверкнули, улавливая нотку страха строящего рядом друга.  — Это когда ты такшутить научилась? — он хмыкнул, открывая ей дверь авто.  — Когда с вами повелась, — рассмеялась Антипова.  По пути они подобрали Филатова с Пчёлкиным. Их на допрос вызовут завтра.  Тот же текст, словно по скрипту.  Дача тех самых Царёвых выгладила хорошо. Опрятный двухэтажный домик с простым ремонтом внутри. Саша вышел на крыльцо, виновато улыбаясь, смотря только на Машу.  — Прости, сестрёнка,— он протянул руки к сестре, обнимая ту за талию.  — Убить тебя мало, — шикнула Маша ему в плечо.  Она наблюдала за тем, как парни уплетали еду из холодильника, которую Маша собирала пол утра, а Витя с театральным  видом умного расхаживал с книгой руках.  — Македоняне или Македоне? — спросил тот, следя взглядом за Машей. — Македоняне, —закатила глаза Маша.  — Будешь? — Саша протянул девушке колбасу, а Маша поморщилась. Аппетита не было вовсе, в отличии от голодающего весь день Белова.  — Слушай, что опять что-ли пилит? — Кос указал пальцем на окно, из которого лилась живая музыка.  — Да, весь день заколебала уже, — с набитым ртом возмутился брат. — У меня уши в трубочку.  — Хорошо играет, — пожала плечами Антипова. Витя всё никак не успокаивался, озвучивая факты из книги всё громче.  — Погоди! — прервал его Саша.  — Вот так дураком и помрёте, — недовольно буркнул Пчёла.  — Про муху спрашивал, следак знает, что ты сним дрался, — толковал Кос.  — У меня спрашивал про Саню и Пчёлкина, — сухо бросила Маша. — Он вообще больной какой-то, нахамил мне.  — Чё сделал? — Витя повернулся к ней, а в глазах не по доброму сверкнуло.  — У меня та же хуйня, — фыркнул Кос.  — Пацаны, ну если бы я знал,что так получится , не стал бы я звать, — виновато встрял Филатов.  Маша откинулась на руках, упираясь в диван за спиной. Чем больше фактов про это дело она узнавала, тем страшнее становилось. Господи, неужели это всё реальность. Реальность была слишком явна с каждым днём, а сейчас, когда четверо молодых парней стояли перед ней, абсолютно не понимая, что делать дальше, вот тогда понимание ломало нос, врезалось в кожу шипами и выворачивала кости.  Она прикрыла глаза, словно это могло бы помочь хоть чуть-чуть. Она пыталась вспомнить, в какой именно момент упустила собственного брата, нет, те то, чтобы она за ним следила, будучи на два года младше, но никого не замечала у него повадок хулигана. У Пчёлкина, к примеру, всё было наоборот, он никого не задумывался о том, чтобы учиться быть покладистым и правильным. Он всегда был хулиганом, но Саша всегда был его полной противоположностью. Она на сто процентов была уверена, что его подставили.  Видимо, сделали друзья или приспешники того самого «Мухи», которого он избил, либо его родственники, братья. Чёрт возьми, кто угодно! В груди неприятно щипало от мысли, что кто-то, словно по щелчку пальцев, может искалечить жизнь её родному человеку. Она чувствовала на себе прожигающий собственнический взгляд Пчёлкина, и по груди разливался приятный тёплый мёд. К слову, на мед у Антиповой была аллергия. Маша нервно смахнула с лица волосы. Жара уже спала, и к счастью, Маша смогла дышать полной грудью, наслаждаясь вечерним воздухом. Августовские вечера были по особенному приятными. Запах стоял лёгкий, свежий, мед смешивался с мятой и лёгкой дымкой он жженых вдалеке костров. Ее тонкое белое платье оголяло стройные ноги, пуская по щиколоткам холодок. Она поёжилась, садясь на самодельную дворовыми ребятами качелю. Доска в виде сиденья и верёвка крепко завязана на дереве. К земле девушка не доставала ногами, поэтому поддалась всем телом вперёд, качнувшись. Ветер обдувал лицо, растрёпывая длинные прямые волосы. — Красавица, с вами можно познакомиться? — раздался голос сзади. — У меня парень есть, — игриво закусив губу, ответила Маша, не оборачиваясь. — И кто же этот счастливчик? — парень стоял сзади, наматывая волосы девушки на кулак. — Витя Пчёлкин, знаешь такого? — Дай подумать, — его рука сжалась сильнее, и он притянул макушку к себе, её голова откинулась, и он поцеловал её в губы. Мокро с шлепком, оттягивая нижнюю губу. — Я скучала, — призналась Антипова, облизывая губы, чувствуя его слюну. — Я тоже, — кивнул Пчёлкин. Он обошел качелю, становясь между её бедер. Он проследил, как Маша смутилась и сжала колени вокруг его ног. — Вить? — позвала Маша, а Витя нехотя оторвался от рисования невидимых узоров на нежной коже её бёдер. Он вопросительно взглянул, и Маша прочистила горло.  — Ты уверен, что та дорога, которую ты, выбрал правильная?  — Политика капать на мозги тоже не очень правильная, ты знала? — его лицо вытянулось, и он склонил голову вправо.  — Я задала тебе вопрос, — надавила Маша.  — Давай ты не будешь в это лезть, ладно?  — Мы в отношениях или нет?  — А это допрос?  Они перекидывались, словами словно играли в волейбол, и каждое едкое и саркастичное выражение отдавалось где-то в груди болезненным скрежетом. Она выдохнула через нос, поднимая на него полный обиды взгляд.  — Считай это допросом, — она вскинула подбородок, смотря ему в глаза.  — Ну тогда, гражданка следователь, мне пора, — он отодвинулся от неё, словно отрешённый, не смотря в глаза, а куда-то выше.  — Пожалуйста, — она вскочила с качели, пока та покачивалась сзади.  — Не уходи от разговора со мной.  — Маш, тебе пора домой, — прошипел он, когда девушка подошла к нему почти вплотную.  — Вить…— последний жалобный звук из груди, и она сдалась. Став на носочки,  она поцеловала его в щёку, а он даже не пошевелился, чтобы ответить ей хотя бы тем же. Он лишь взглянул на неё в последний раз и ушёл. Ушёл, накидывая на голову капюшон и, судя по всему, закуривая на ходу сигарету. Маша тяжело выдохнула, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Она чувствовала себя так, будто её за волосы ткнули в то, чего она так старательно избегала. Он ушёл, Маш, нужны ли ещё слова? Антипова шла домой одна, осматривая уже почти родной район впервые. Лето подходило к концу медленно, заставляя всех будущих учащихся хмуро вздыхать, слыша о предстоящей учебе. Маша и не подозревала, что этот август станет именно таким. 

***

Девушка обеспокоено ходила из стороны в сторону.  — Когда мама то будет? — Вика перелистывала страницы модного журнала,  сидя на подоконнике, грызя ногти, покрытые чёрным лаком.  — Да я по чём знаю? — психанула Антипова, плюхаясь в полосатое кресло. Таким темпом она поседеет раз так в тридцать!  — Ты всегда такая нервная?  — А у тебя тоже брат может сесть?  Молчание. В Машиных глазах боль, в её сожаление.  — Может, адвокат сможет что-то сделать? — Вика закусила нижнюю губу.  — Откуда у тёти Тани деньги? Она вон последние на собаку Саньке дала, — отрицательно покачала головой Маша.  — Только если мама что-то решит…  — Надо делать что-то по-любому, — хмурилась Самойлова.  Маша кивнула, задумавшись.  Матери она позвонила вчера ночью, когда захлёбываясь в слезах, сообразила, что мама действительно может помочь. Как минимум, привести в чувства растерянную тётю Таню, которая днями пила валерьянку, рассаживая из стороны в сторону. Было болезненно смотреть на измученную тревогой женщину, которая плюс минус понимает, что действительно может потерять сына. По настоящему. Одна ошибка — и всё. Ты становишься подозреваемым в убийстве, которого даже не совершал. Саша никогда бы не убил человека. Он первый кричал «Никогда не наводи оружие на человека». Маша была с ним согласна, кто такие люди, чтобы решать кому жить, а кому нет. Смерть стала всё чаще посещать её мысли. Жизнь была не из лучших, хватает одного только Рижского с теми остолопами, что гоняют невинных девушек вроде Маши с Викой, в надежде вытрясти из них хоть копейку. Страшнее было, что Пчёлкин как раз таки этим и занимался.  Она фыркнула, вспоминая о его вчерашнем поступке. Она боялась делиться этим с Викой, боялась видеть это болезненное сочувствие в глазах или слушать пятиминутку,  которая состоит из промывки мозгов. А ещё Маша, словно маленькая девочка, надеялась, что он позвонит или прибежит той же ночью, дабы извиниться. Хватило бы просто его объятия, и она бы простила. Сейчас же в груди засела обида вперемешку с ненавистью ко всему, что связано с беззаконной деятельностью. Знала бы Антипова раньше, пошла бы учиться на юриста или следователя. Всегда не поздно начать творить правосудие в стране, где бандиты имели самую большую власть.  Её плечи упали от безвыходности. Она чувствовала, что пытается потушить пожар слезами, а огонь, будь он не ладен, начинает полыхать ещё сильнее.  Пожар слезами не зальёшь… — эта мысль застряла у Маши в голове, и чем больше она о ней думала, тем отчётливее понимала, что именно в огне и живёт. В огне чужих ошибок, чужих решений, чужой силы, против которой она не могла выставить ничего, кроме своей упрямой злости. Она резко подняла взгляд к потолку, чувствуя, как глаза наполняются влагой. Нет, плакать нельзя. Слёзы — это слабость, а слабость тут как запах крови для хищника. Учуяли — сожрут. Она и так слишком часто показывала, что ей больно. Что-то внутри подсказывало: нельзя. Нужно держать лицо, зубы сжать, даже если всё внутри горит Мир вокруг казался каким-то кривым. В нём всё было перевёрнуто. Честные сидят, виновные ходят на свободе, матери сходят с ума, а сильные жрут слабых. И если ты не находишь в себе сил стать волком — будь готова стать добычей. Маша закрыла глаза. Внутри неё копилось что-то, похожее на крик. Только крик этот никто не услышит. Её поджатые колени к подбородку судорожно приподнимались, когда она снова вздыхала. Парень рядом курил «Мальборо», прищуриваясь каждый раз, как выдыхал едкий дым. Они оба вышли к беседке в одно и то же время — без уговоров, скорее по какой-то интуиции. Молча сели, молча стали смотреть в вечер, который медленно затягивался закатом. — Витя, он… — она всхлипнула. — Он всегда такой? Космос усмехнулся, уголком губ. — Да. — Почему? — Потому-что он сволочь по натуре, Маша. Не думай, что твои чувства смогут хоть что-то изменить. — он искривил губы в перевёрнутой улыбке, будто сам себя высмеял. — Странно… — она усмехнулась горько, переводя взгляд на тлеющую сигарету у него в пальцах. — Будешь? — протянул пачку Холмогоров. Маша секунду колебалась, потом вытянула сигарету и поднесла к носу. Запах табака и папиросной бумаги врезался в память, резкий и тягучий. В нём было что-то чужое, но одновременно странно притягательное. Космос щёлкнул зажигалкой — огонёк на секунду подсветил его глаза. Она затянулась и тут же почувствовала, как лёгкие сжались, будто в них налили кипятка. Кашель сорвался с губ, дыхание сбилось, пришлось хватать воздух носом. — Ну, лёгкие будут в порядке, наверное, — он с размаху хлопнул её по спине. — Больной? — она закашлялась ещё сильнее и оттолкнула его коленом. Вторая затяжка прошла так же тяжело, но уже без слёз. Горло саднило, во рту осталась горечь, а в голове — странная лёгкость. Табак действовал успокаивающе: будто кто-то выключил все эмоции одним рычагом и оставил только горький привкус дыма. Мысли развеивались вместе с кольцами, что поднимались в воздух. — Зря вы это всё. Пчёлкин точно не создан для такой жизни, — после паузы заговорил Космос. Маша нахмурилась. Сложила ногу на ногу, локтем упершись в колено. — Мне плевать — зря или не зря! — резко перебила она, уловив его тяжёлый вздох. — Может, он и вправду меня не любит? — Шлюх трахать он отказался, — пожал плечами Космос. — Ну спасибо, утешил, — хмыкнула Маша, чувствуя, как сердце болезненно дёрнулось. Они не виделись с того вечера. Он даже не пришёл поговорить, будто слов, сказанных тогда, было достаточно. Будто ей и так понятно, что она в его жизни — случайность. Маша по-настоящему верила, что он способен измениться. Что может вырваться из этой грязи ради неё. Ради того, чтобы у них был дом, где она в его свитере готовит ужин, а он играет с детьми. Но чем сильнее она рисовала эту картину, тем явственнее понимала: Витя никогда не выберет её. Он выбирает только улицу. И это стало чем-то вроде закона, от которого не убежишь. — Витя хочет денег, понимаешь? — тихо сказал Космос. — Он не будет жить на зарплату разнорабочего, пока ты сутками пропадаешь в больнице. Я понимаю, что не должен тебе этого говорить, но… ты ему не пара. — Кос, если ты тонко намекнул, что нам пора расстаться, то получишь в лоб, — она фыркнула и с силой затушила сигарету об перила. — Я не намекнул. Я сказал прямо. Ты его не сломаешь. Это не твои книжечки о любви и чистом сердце. Витя землю будет жрать, но никогда не предаст себя. — Разве так можно? — голос её дрогнул, но глаза горели злостью. — Неужели ваши «увлечения» могут быть выше безопасности? Вы уже забрали у меня брата, а теперь хотите забрать того, кого я, блять, люблю! — Не знал, что ты ругаешься, — он окинул её взглядом, будто разглядывал новую сторону Маши. — Это вы живёте в мечтах. В ваших сказках вы — криминальные авторитеты, вам платят все вокруг. Но почему-то пока что мы видим, как Саша может сесть на несколько лет. — Я сказал, что развяжу! — рявкнул Космос, глаза на секунду блеснули яростью. — Пупок ты себе развяжешь, — усмехнулась Маша, вернув ему его же фразу. Он снова усмехнулся, дернув головой, будто отгонял собственные мысли. Они сидели в тишине ещё долго. Огонёк его сигареты то загорался, то гас, закат окончательно превращался в ночь. Каждый из них думал о своём — и каждый был уверен, что именно он прав. Но в глубине души оба знали: правда была ядом, и они только сделали вид, что им нравится пить её. Она ненавидела себя за это. За то, что продолжала верить, что всё можно изменить. Что стоит ещё раз поговорить, ещё раз дождаться, ещё раз простить — и он останется. Витя. Всего лишь Витя. Но на самом деле за этим именем стояла стена, бетонная и холодная. И она ломала ногти, царапая её, а там даже следа не оставалось. Она чувствовала в горле сухость от сигареты, будто проглотила пепел, и чем дольше сидела, тем сильнее понимала: вот оно, это чувство тупика. Маша подняла взгляд в темноту, где уже не было заката. Лишь редкие фонари разрывали ночь, и казалось, что свет от них тоже скоро поглотит тьма. Всё вокруг было символом — даже дым, который ещё висел между ними с Космосом, казался зловещим напоминанием: в этой компании светлых концов не бывает. Она сжала ладони, чтобы не дать себе разрыдаться, и тихо усмехнулась. Смешно, что всё её «взросление» случилось именно здесь, в их вонючей беседке, среди сигаретного пепла и грязных слов. Не в школе, не дома, не с родителями. А здесь, с людьми, которых она должна была ненавидеть. Но судьба решила сыграть грязно, когда заставила этих людей полюбить.