Три дня до вечности

Весна — 1996 год. 

Пчёлкин любил это состояние. Состояние, когда ему было похуй. Он любил это сильнее, чем алкоголь, чем девушек, чем сигареты. Ему было чертовски тяжело даже думать о том, что он всё испортил. Чем он вообще думал? Сознание смеялось над ним, подбрасывая картинки, которые обязательно испортят ему чертов день. Витя долго думал о том, что случится, если она скажет нет? Точнее, он прекрасно знал, что она так не скажет, но Маша больше не играла по его правилам. Она поставила ему шах и мат. Витя знал, что такое предательство, боль или, куда хуже, — потерянная вера. Но он не знал, что такое быть брошенным. Отвергнутым той, кого всё это время считал своей. Пчёлкин помнил, что с ним было, когда он застал Космоса с Машей тогда в отеле. Их взаимодействия были интимнее, чем секс, чем-то большим, чем любовь. Он помнил её горящие глаза в тот день и знал, что, возможно, впервые за несколько лет она счастлива, но желание всё испортить было куда более приоритетным. Сколько раз он пожалел? Тысячу? Две? Миллион? Видит ебаный Бог, он не считал, но чувствовал, как вина расстреливает его тело пулемётом, заставляя упасть на колени и содрогаться в судорогах. Пчёла пытался отвлечься. «Метелица», бар, который он присмотрел себе для покупки, стал его вторым домом. Не сосчитать, сколько раз он оставался там ночевать в объятиях другой милой барышни, которая за несколько купюр готова была сделать всё, что клиент пожелает. И иногда ему это удавалось — правда, ночью ему снились Антипова, а когда он просыпался и видел рядом другую — хотелось вскрыться. Нет, даже больше. Умереть без смерти. Перестать существовать, зная, что у него нет ебучей машины времени, чтобы повернуть время вспять. Всё это было как издёвки судьбы, как бумеранг, который зарядил ему в лоб с баснословной силой. Чёртов. Чёртов пиздец.

***

Паршивые будни. Именно так Маша называла те дни, когда работа в больнице превращалась в ад. Антипова перестала считать, сколько раз она бегала между этажами, носилась как угорелая, не позволяя себе даже чашку кофе в собственный перерыв. Работы было чересчур много. — Антипова, где расписание дежурств? — рявкнул кто-то из-за двери, и девушка тяжело выдохнула. Антипова осталась работать в больнице старшей медсестрой. И вот тогда она действительно почувствовала, что такое это затасканное «пахать как лошадь». Она чувствовала, как пот струйкой течёт по позвоночнику, щекоча кожу, и единственным её желанием было помыться. А ещё лучше — захлебнуться чёртовой водой. Сука, что вообще происходит? Взять себя в руки после лет жизненной мясорубки оказалось легко. Маша даже искренне позавидовала своему теперешнему энтузиазму. Почти забыв о прошлом, она шла вперёд с высоко поднятой головой и прямой спиной. И она была уверена: ни одна тварь не нарушит её спокойствия. Но больница жила по своим законам. Она дышала — тяжело, хрипло, как старый астматик. По коридорам тянуло хлоркой, лекарствами и чем-то ещё — тем запахом, который не выветривается никогда. Запахом страха. Он въедался в стены, в одежду, в кожу. Люди здесь плакали, умирали, рождались, молились, проклинали — и всё это оставалось в воздухе тонкой, невидимой пылью. Маша шла по коридору, и её шаги глухо отдавались в линолеуме, будто она двигалась не по полу, а по чьей-то грудной клетке. Больница была огромным организмом: лифты — его сосуды, палаты — внутренности, операционные — распоротое брюхо, где копошатся в крови и свете ламп. И она была частью этого тела. Маленькой, но необходимой клеткой, которая обязана работать, даже если всё внутри орёт от усталости. Её халат лип к спине, волосы выбились из пучка, под глазами легли серые тени — как следы пальцев самой жизни, сжимающей лицо слишком крепко. И ей безумно нравилась такая рутина. — Ой! — Петя отшатнулся, прижимая к груди историю болезни так, будто это был бронежилет. — Мария Александровна, вы как призрак, честное слово. Маша устало улыбнулась. — Петя, если ты опять что-то уронил, сломал или случайно оживил — говори сразу. У меня сегодня лимит на сюрпризы закончился ещё на втором этаже. — Я ничего не оживлял! — оскорбился он. — Только почти. Капельницу перепутал… но пациент жив, бодр и даже шутит. Это успех. — Для тебя — да. Для медицины — так себе эксперимент. Петя зашагал рядом, подстраиваясь под её темп, который больше напоминал марш-бросок. — Вы сегодня опять без обеда? — Я сегодня без кофе, Петя. Обед — это уже уровень на голову выше моего. — Понял. Тогда план такой: вы не умираете, я приношу вам ваш любимый кофе. Настоящий. С сахаром. Из врачебной, украденный с риском для репутации. — У тебя её нет. — Вот именно. Терять нечего. Я идеальный преступник. Маша фыркнула. Почти смеясь. — Почему ты вообще такой бодрый? Ты же третьи сутки тут. — Я молодой, у меня внутри батарейка и иллюзии, — серьёзно кивнул он. — Думаю, медицина — это помогать людям, спасать жизни… — Пройдёт. — Но я пока держусь. Не ломайте мне психику раньше времени. Они остановились у поста. Петя заговорщически наклонился к ней: — А можно личный вопрос? — Если он тупой — нет. — Вы всегда такая суровая или это профессиональное? Маша посмотрела на него долгим взглядом человека, у которого внутри всё сидело обострённое чувство юмора. — Это семейное, — она хмыкнула. Он помолчал секунду. Потом кивнул. — Круто. Я тоже так хочу. — Не хочешь. — Тогда хотя бы кофе хотите? И вот тут она всё-таки улыбнулась. Коротко. Устало. Настояще. — Неси уже, герой подполья. И если тебя поймают — я тебя не знаю. — Предательство! Я ради вас на преступление иду! — Петя. — Да, Мария Александровна? — Беги. Пока я не дала тебе ещё работу. Он сорвался с места, чуть не снеся каталку, извинился перед ней, перед каталкой и, кажется, перед вселенной. А Маша осталась стоять на посту регистратуры. И впервые за весь день внутри стало не так давяще. Будто в бетонной стене её будней кто-то аккуратно просверлил маленькую дырку — и туда просочился воздух.

***

— Блять, завали ебало, — фыркнул Витя, всё же растягивая губы в улыбке после очередной тупой шутки Холмогорова. — Ты просто расист, — закатил глаза брюнет, надевая бронежилет. — Я не просто расист, — рассмеялся Пчёла. — Я Ку-клукс-клан. — Дебилы, — бросил Саша, выходя из машины. Когда они приезжали на очередные разборки, Витя всегда предвкушал на языке вкус крови тех, кто ебал ему мозг. Он любил разгружать мозг вот так, ведь от шлюх в клубах его воротило. Оружие в руках больше не казалось тяжёлым — теперь оно было привычно нужным. И совсем не ощущалось как что-то морально недопустимое. Что-то, что обязательно должно его уничтожить. Обстановка вокруг теперь была привычной. — Чё, Пчёлкин, очко жим-жим? — усмехнулся Кос, садясь на капот тачки. — Ага, — Пчёла кивнул, выплюнув жвачку куда-то в сторону. Солнце уже давно заходило за горизонт, приближалось лето, а значит, дни будут длиннее, а работы будет меньше. Пчёла хотел разгрузить голову, но пока что получилось только тело. — Пацаны, мы без наезда, — замотал головой кто-то напротив. — Тебя не спрашивали, — бросил Витя, уставившись на потенциального противника исподлобья. Саша шагнул вперёд, на секунду придержав Витю за плечо, попросив быть спокойнее, чтобы этот намёк понял только он. Голос ровный, будто о погоде: — Мы вам ничего не торчим. Вы на чужую точку залезли. Когда вы начинаете работать с такими людьми, как мы, нужно просить вежливо. — Точка теперь общая. Время такое. Ты считаешь себя дохера моральным, а, Белый? — Забыл, как оружие поставлял чуркам? — хмыкнул кто-то из-за спины главаря, и будет проклята та секунда. Тишина. Ветер. Где-то скрипнуло железо. Витя смотрел не на «говорящего». Он смотрел на руки тех двоих за его спиной. И увидел первым. Плечо дёрнулось. Слишком резко. — Пацаны! — рявкнул тот, сев на корточки за машину. Хлопок. Потом ещё. И ещё. Мир схлопнулся до вспышек. Крики. Мат. Эхо в бетоне. Витя уже стрелял, даже не помня, как решил применить автомат. Один из тех сложился сразу, будто верёвки обрезали. — Блять! — рыкнул Космос, поднимаясь на ноги, чтобы выстрелить несколько раз. Пчёлкин увидел, как кто-то из их пацанов упал на асфальт, и, переглянувшись с Филом, они пошли вперёд. Пули летели из разных сторон — ты обычно этого даже не замечаешь, когда стоишь на поле боя, но когда рядом с тобой идёт твой лучший друг, ты следишь за каждой чёртовой пулей. Но даже Витя Пчёлкин был способен облажаться. И именно в этот момент Витя почувствовал, как в него что-то вошло. Не боль. Сначала — тупой удар, будто кулаком в плечо. Потом воздух вышел из лёгких резко, некрасиво. Он даже не понял, что захрипел. Ноги стали ватными. Земля подскочила навстречу. Он опустился на колено, упёрся рукой в асфальт и почувствовал, как ладонь сразу стала мокрой. Тепло. Слишком тёплое для такого холода. Он посмотрел на себя, не сразу осознавая, что видит. Плащ темнел, ткань липла к пальцам. — Блять… — выдохнул он почти спокойно. Удивлённо. Пчёла схватил себя за плечо, резко, больно. — Пчёлкин, назад! — рявкнул, судя по голосу, Белый, но Витя не слышал. Ничего, кроме блядского шума в ушах. Он почувствовал, как кто-то стал тащить его за бронежилет, и, спохватившись, Витя подобрался. В несколько мгновений его затолкали в тачку, и парни расчистили себе путь, стреляя на поражение. Витя тихо простонал, сжав зубы, и направил АК-47 через окно, нажав на курок почти с закрытыми глазами. — Снимаемся! — рявкнул Белый, прыгая в машину. — Пчёл, ты как? — Фил стал стягивать с друга верхнюю одежду, дабы оценить ситуацию. — Не чувствую почти нихера, — рыкнул тот. Взглянув на собственную руку, он заметил, что плечо кровоточит настолько сильно, что былая белая рубашка вмиг стала ярко-красной. — Пуля, скорее всего, застряла в плече, я хуй знает, — замотал головой Филатов. — Просто блеск, — выдохнул Витя, чувствуя, как тело слабеет. — Едем к Антиповой в больницу, а там посмотрим, — решительно отчеканил Саша, но его выдал дрожащий от страха голос и мимолётный взгляд на Витю. Он лежал полулёжа на сиденье, держась за перевязанное плечо, которое, в принципе, и не болело так сильно, чтобы ехать в больницу. В ту самую больницу. Витя представил её обеспокоенный взгляд, ужас, который застынет в её глазах, ведь она всегда боится. Трусишка. Мысль о ней притупила ощущение беспокойства, опасности и злости. Притупила все чувства. Чёртова панацея.

***

— Ага, точно, не хватало нам ещё такого практиканта лишиться, — рассмеялась Маша, делая глоток кофе. — Будете скучать по мне, Мария Александровна? — усмехнулся Петя. — Конечно, — кивнула девушка. Почти подходил конец смены, Антипова предвкушала на языке вкус вина и вкусного ужина под просмотр любого сериала. Но кто, мать вашу, она такая, чтобы испытать на себе хоть крупицу спокойствия? Или жизнь всерьёз собиралась, словно пылесос, высосать из неё все силы, даже не поперхнувшись? — Что там, мать вашу, происходит? — вздохнула медсестра, вытащив голову в коридор. Маша закатила глаза, натянув на тело белый плащ, она спустилась к регистратуре. Иногда ей казалось, что жизнь уже достаточно её удивила и потрепала и что ничего больше не сможет её удивить. Как же она ошиблась. — Космос, какого хрена? — её глаза напоролись на бегающие скулы друга, который переговаривался с кем-то на повышенных тонах. — Подожди! — шикнул он. Спокойно, Антипова. Дыши. — Что, блять, значит «подожди»? — она рявкнула, схватив Холмогорова за руку. Если прямо сейчас он ей ничего не скажет, она, мать вашу, его убьёт. — Пчёлу подстрелили, — выдохнул он, чертыхнувшись. — Ч-ч-то? — Маша отшатнулась, прижав руку ко рту. — Его наверх отвезли, — он поднял взгляд к лестнице. Блять. Блять. Блять. Её мир рушился, как дом во время землетрясения.

***

— Не смей спорить со мной! — крикнула Маша, пытаясь унять дрожь в руках. — Маша, коли местный, — Саша схватил её за плечо, по-отцовски заглянув в глаза. — Ненавижу вас! — захотелось разбить, раскурочить, уничтожить всё, что происходит вокруг. Стянув с Пчёлкина рубашку, она приказала парню лечь на бок. Он послушался. Стиснул зубы. Ни звука — только тяжёлое дыхание, будто каждый вдох стоил ему отдельного усилия. Маша провела пальцами по его плечу — быстро, уверенно, но в груди что-то болезненно ёкнуло. Кожа была горячей, напряжённой, как натянутая струна. Пуля сидела глубже, чем хотелось. Глупая, злая мысль мелькнула: если бы ушла на сантиметр в сторону… — Чёрт, — выдохнула она. Не ругательство — приговор. — Петя, нашатырь мне принеси, — через плечо бросила девушка. Металл инструментов звякнул, и этот звук вернул её в реальность. Больница. Практика. Дежурства. Всё, чему её учили, теперь сжималось в узкий коридор между страхом и действием. Когда она полезла внутрь, Пчёлкин дёрнулся. Мышцы под её пальцами рвались, сопротивлялись, словно тело само не хотело отдавать проклятый кусок свинца. — Пиздец, — выдохнул Космос, отвернувшись то ли от страха, то ли от отвращения. Прижав руку ко рту, он сел на кушетку напротив, протерев лицо. — Терпи, — прошептала она уже тише. Почти нежно. — Бог терпел и нам велел? — девушка коротко усмехнулась. — Ого… — Витя скосил глаза, пытаясь рассмотреть собственное плечо. — Слушай, а можно было как-нибудь романтичнее? Ну, там, свечи, музыка… а не вот это всё. — Закрой рот, — отрезала Маша. — Или я тебе его зашью первым. — Да я молчу, молчу, — хмыкнул он и тут же поморщился. — Просто подумал, что раз ты меня раздеваешь, я имею право пошутить. Вдруг последний раз. Она резко подняла на него взгляд. Кровь выступила сильнее, тёплая, густая, и на секунду её замутило. Не от вида — от осознания, что всё это по-настоящему. Не учебный муляж. Не чужой пациент. Это он. Живой. И может перестать им быть, если она дрогнет. Пуля вышла с глухим, мерзким щелчком. Маша сжала её в пинцете, будто поймала насекомое, которое слишком долго жило под кожей. — Есть… — сказала она и только тогда поняла, что всё это время почти не дышала. Но радоваться было рано. Рана зияла, рваная, злая. Она взялась за иглу. Каждый стежок отзывался внутри неё тупым ударом — как будто она зашивала не плечо, а собственные нервы. — Господи… — Маша всхлипнула, сползая по стене вниз. — Ты умница, — Космос сел рядом, прижав подругу к себе, зарываясь пальцами в волосы. Маша чувствовала, как руки начинают трястись и насколько тяжело становится дышать. Насколько это ощущение было острым. Маша никогда не могла бы подумать, что нечто такое всерьёз уничтожит её в несколько секунд. Он бы мог умереть. Сегодня — от потери крови, завтра — от очередной перестрелки, через год — из-за покушения. Она могла его потерять. Он мог умереть — и она ничего не смогла бы с этим сделать. Она вдруг отчётливо поняла, насколько это всё хрупко. Насколько обманчиво ощущение «ещё есть время». Сколько раз она отталкивала от себя мысли о нём, делала вид, что всё под контролем, что это не её война, не её выбор, не её жизнь. А теперь эта жизнь лежала рядом, дышала неровно, цеплялась за реальность — и могла исчезнуть. Она могла его потерять. От этого стало по-настоящему страшно. Не истерично — глубоко, вязко, так, что страх оседал где-то в животе и не давал выпрямиться. Перед глазами вдруг мелькнули обрывки будущего, которого могло не быть: пустота вместо голоса, тишина вместо его кривой улыбки, вещи без хозяина, шутки без продолжения. Маша сжала челюсть так сильно, что заболели зубы. Нет. Только не так. Она заставила себя дышать. Раз. Ещё раз. Считая, как на дежурствах, когда накрывает, когда нельзя сорваться. Она знала этот алгоритм. Всегда знала. Просто никогда не думала, что однажды он понадобится из-за него. Руки всё ещё дрожали, но теперь в этом была не паника — решимость. Злая, упрямая, почти отчаянная. Если мир так любит забирать, пусть попробует сделать это у неё на глазах. Она не позволит. Даже если потом всё развалится. Даже если за это придётся заплатить слишком дорого.

***

Девушка почему-то хмурилась, поднимаясь по лестнице подъезда. Пакеты в руках шуршали нервно, раздражающе, будто сами знали, что она идёт туда, куда идти не должна. Каблуки отыгрывали ритм — чёткий, упрямый, разгоняя эхо под потолком, как в церкви перед вечерней службой. Гул возвращался к ней чужим, осуждающим. Маша остановилась на пролёте, перевела дыхание. Дура. Но назад уже было поздно. Она нажала на звонок. Раз. Второй. За дверью что-то грохнуло, кто-то выругался. — Да иду я, блять… — донеслось изнутри. Дверь распахнулась резко. На пороге стоял Витя — растрёпанный, с покрасневшими глазами, в расстёгнутой рубашке, от которого ощутимо тянуло алкоголем. Он несколько секунд просто смотрел на неё, как на мираж, потом криво усмехнулся. — Охуеть, — протянул он. — Это у меня уже галлюцинации или ты реально пришла? — Уйди с прохода, — сухо сказала Маша. — Ты рану обрабатывал? — Конечно, — он сделал шаг в сторону, едва не зацепив косяк плечом. — Запил водкой. Говорят, отлично дезинфицирует. Внутренне. Она закатила глаза и прошла внутрь. Квартира была полутёмной, пропахшей табаком и чем-то крепким. На столе — бутылка, стакан, рядом бинты, вскрытые кое-как, словно он с ними подрался и проиграл. — Ты идиот, — сказала она, ставя пакеты. — Я предупреждала. — А я думал, ты шутила, — он уселся на диван и поморщился. — Ты вообще в курсе, как странно выглядит, когда ко мне ночью приходит женщина с медицинскими принадлежностями? Это почти интимно. — Раздевайся, — отрезала Маша, надевая перчатки. — Слушай, — он прищурился, — я бы, конечно, не отказался, но темп у тебя агрессивный. Я, конечно, люблю жёстко, но ты явно слишком… Она посмотрела на него так, что он сразу поднял руки. — Всё-всё, молчу. Прости. Когда он стянул рубашку, Маша скривилась. Повязка была съехавшая, пропитанная кровью и алкоголем. — Ты вообще понимаешь, что мог устроить воспаление? — Да. Она начала осторожно снимать бинты. Он дёрнулся. — Ай. Ты точно врач, а не палач? — Ты пьяный, — буркнула она. — И мешаешь. — А ты красивая, — невпопад сказал он и усмехнулся. — Особенно когда злишься и трогаешь меня за плечо. Прямо как сейчас. Маша на секунду замерла. Потом продолжила, делая вид, что ничего не услышала. — Сиди спокойно. — Слушаюсь, доктор, — он понизил голос. — Знаешь, я не думал, что ты придёшь. Реально не думал. Она сжала губы. — Я тоже. Тишина повисла густая, липкая. Только её дыхание и его неровный смех, который он пытался сдержать. — Господи, я не верю в происходящее, — всё ещё ворковала Маша, разогревая ему ужин, который принесла из дому. Жареная курица с картошкой и овощи. — Всё бывает в первый раз, да, мелочь? — он усмехнулся, проведя взглядом по её телу. Маша почувствовала, как кровь прилила к лицу, а сердце забилось сильнее. — Не смешно, — фыркнула Маша, с силой кидая что-то на сковороду. Масло зашипело, как будто поддерживая её возмущение. — У тебя воспаление может пойти. Температура. Осложнения. А ты лежишь, довольный, как кот. — Потому что коту принесли ужин, — он усмехнулся и чуть приподнялся на локте, чтобы лучше её видеть. — И коту неожиданно хорошо. Она покачала головой. Насыпав в тарелку еду и заварив чай для сна, она наконец обернулась. Взгляд — колючий, но под ним усталость и что-то ещё, невысказанное. — Ты не должен привыкать, — сказала она строго. — Это разово. — Конечно, — легко согласился он. — Все самые важные вещи в жизни случаются разово. — Сядь нормально, — продолжила она уже деловым тоном. — Не разваливайся, тебе нельзя. — Мне вообще много чего нельзя, — он усмехнулся. — Но ты сейчас единственная, кого я слушаю. Маша поставила перед ним тарелку. Просто. Без пафоса. Домашняя еда, тёплая, настоящая. Он посмотрел на неё, потом снова на Машу. — Ты знаешь, — сказал он негромко, — я бы и с пулей в плече согласился на это. На тебя. На этот вечер. Она замерла. Всего на мгновение. Потом выдохнула. — Ешь, — сказала она тихо. — И молчи хотя бы пять минут. Он улыбнулся. Не криво. Не нагло. По-настоящему. И продолжал смотреть на неё, даже когда начал есть. — Та ситуация в отеле… — он сделал глоток чая, поморщившись. — Я не считаю так и не хочу тебя терять. Маша застыла с сумкой в руках. Повернувшись к нему в пол-оборота, девушка едва заметно усмехнулась. — Я знаю. Витя медленно поднялся, прищуриваясь и хитро улыбаясь. Он был таким Пчёлкиным абсолютно в каждой ситуации. — Доброй ночи, — девушка подошла к двери, прикоснувшись к ручке двери, словно у неё не было сил, чтобы применить силу и наконец выйти. Витя медленно повернул её к себе, прижимая спиной к двери. Он смотрел только ей в глаза, не опускал взгляд на губы, тело, не пытался её поцеловать. — Я даже тени твоей не заслуживаю, — выдохнул он, проводя рёбрами пальцев по скуле. — Если бы я знал, что ты станешь такой красивой и прекрасной, я бы не прикоснулся к тебе никогда. — Тогда зачем всё это? — девушка укусила себя за язык, дабы не заплакать. Нужно было срочно отвлечься, но как, если он смотрел вот так… — Ради момента, — он ласково вдохнул аромат её волос. — Печенье… Маша почувствовала, как слёзы стекают по её щекам, а она не чувствовала влаги или кома в горле. Она не чувствовала ничего, кроме того, что мир прямо сейчас взрывается, а они остаются лишь вдвоём. — Не плачь из-за меня, детка, умоляю, больше не плачь. Маша хотела что-то ответить. Хотела прикоснуться — хотя бы кончиками пальцев, проверить, настоящий ли он, тёплый ли. Хотела встать на носочки и почувствовать его дыхание, его язык во рту, этот почти забытый жест, от которого всё внутри сдаётся без боя. Но тело сковало. Будто её аккуратно, без шума, заковали в собственную кожу. Каждое движение стало невозможным, лишним, опасным. Оставалось только смотреть ему в глаза — тёмные, как грозовое небо, внимательные, слишком живые, — или слушать его голос. Низкий. Спокойный. Такой, каким говорят люди, уже принявшие боль как часть себя. Он говорил что-то ещё — тихо, лениво, будто между делом, — а она ловила не слова, а паузы между ними. В этих паузах было больше, чем в любых признаниях. Там жила та самая правда, которую нельзя произнести вслух, не разрушив всё. Маша вдруг поняла: боль — это не когда он может умереть. Боль — это когда он жив, сидит напротив, улыбается, смотрит на неё с любовью, а она не может сделать ни шага навстречу. Маша отвела взгляд первой. Потому что, если бы задержалась ещё на секунду, — сломалась бы. А он продолжал смотреть. С усмешкой. С любовью. Как смотрят на то, что уже однажды потеряли — и боятся захотеть снова.