Три дня до вечности

В кухне приятно пахло печёными яблоками. Антипова могла отругать себя за то, что сидела без дела, но занималась она куда более тяжёлым занятием, нежели готовка пирога. Сегодня она была психологом. — Ты не можешь винить его за это, — замотала головой Маша, стряхивая пепел в пепельницу. — Он покушался на жизнь сразу троих, на твоего мужа в том числе. Это было как минимум тупо. Жене Белова стоило бы позаботиться о том, чтобы развестись с ним по причине, к примеру, того, что он пару чёртовых лет ей изменяет, даже, по сути, не скрывая. Антипова не была сторонником чьей-то стороны, но и оставаться в стороне была не намерена — как минимум потому, что знала много правды. — Он мне изменял, — резко вырвалось из губ шатенки, а уголки её глаз наполнились слезами. — Когда мы познакомились, он был в розыске. Когда поженились — у дверей была граната. Ваня мог умереть из-за него, а сейчас я узнаю, что он не убил человека! Повисло молчание. Маша лишь тревожно переглянулась с мамой. — Короче, я решила подавать заявление на развод, — взбалтывая смесь, твёрдо заявила Ольга. — Глупо это, — опешила Екатерина Николаевна. — Глупо? — рявкнула Белова, судя по всему копившая в себе боль годами. — Он всё говорил: «Любимая, прости, соскакиваю, всё для сына делаю», — а через неделю его чуть не убили у меня на глазах! Снова молчание. Антипова вытянула вторую сигарету. — Всё, я не могу больше! — казалось, что тирада окончена, но девушка снова набрала в рот воздуха. — А как мне реагировать? Я что, Джейн Эйр? У меня полный дом холодного оружия, Машка вон вообще мужа еле спасла. Что нам-то делать, Кать? — Разводись с ним, — не дав другому присутствующему сказать, произнесла Маша. — Хватит терпеть, ты женщина, в конце концов! — Почему ты от него не уходишь? Витя тоже убивал людей, ты это знаешь. Казалось, упоминание Пчёлкина вне контекста чего-то хорошего срабатывало как удавка. Она стягивает тебе горло, ты пытаешься вдохнуть, мозг не получает нужную дозу кислорода — и ты умираешь. Её глаза всегда наливались недобрым огнём, когда кто-то упоминал его в таком тоне. — Витя убил моего бывшего мужа, узнав, что у меня после избиения случился выкидыш. Он не скрывал, он сказал мне это в лицо, — Маша сжала губы в тонкую линию, боясь поднять взгляд на мать, которая ничего из этого не знала. — И, видит Бог, я готова убить любого за него. Это мой муж, и я люблю его. И он мне не изменял. Никогда. — Как же так? — всхлипнула Ольга, знатно опешив. — Мань?.. — мама наверняка не верила словам дочери, но, увидев, как та усмехнулась, прижала её к груди, поглаживая по волосам. — Девочка моя… — Я баба, а не лошадь! Я закончила консерваторию, у меня богатая внутренняя жизнь! И вообще не трогайте меня, я истеричка! — крикнула Ольга, отпивая рюмку. Маша подавила усмешку и проглотила застрявшую в горле шутку о том, что всеми этими достижениями она могла бы всего-то подтереться, когда допустила по отношению к себе такое. Маша не винила её, абсолютно точно нет, но и излишней симпатией к этой девушке пропитана никогда не была. Антипова знала, каково это — жить с бандитом, передвигаться с охраной и чувствовать страх за сына. Знала ведь. Но доверяла. Все­цело доверяла, отдавая ему целую жизнь в руки, не боясь ничего. Маша любила его больше жизни, безрассудно полагая, что вот-вот — и эти его игры в мафию закончатся. — Мам, не пытайся её переубедить, это глупо! — ударив ладонью по столу, взвыла Антипова. — Он не любил её, когда актрису трахал. — Машка! — шикнула Екатерина Николаевна. — Что, правда глаза режет? — Я понимаю, я всё понимаю, но, Оля! Не сейчас, ну дай ты ему из ямы вылезти. Худо ему сейчас. Покушение это… и Таню мы похоронили… — всхлипнула мама. Антипова нахмурилась: от упоминания тёти в груди кольнуло. — Ой, жалко дурака! — схватившись за голову, Ольга заплакала. — Всё равно люблю его… Вот тут Антипова не сдержалась — рассмеялась в голос, опрокидывая рюмку ликёра, понимая, что тоже в этой ловушке. Стало паршиво. Сашка неожиданно заплакал. Маша вскочила, влетая в комнату, сразу принимая малыша в объятия. Подойдя к окну, она следила за крупицами снега, падающими на асфальт, орошая всё вокруг белым блестящим цветом. Витя не брал трубку, судя по всему будучи занятым очередными безотлагательными делами. Шмидт тоже на звонки не отвечал, возвращаться домой пришлось без охраны. Мама отвезла. Всю дорогу отчитывала дочь после порции новых новостей о её жизни. Маше стало стыдно и одновременно жаль мать. Она не должна была быть посвящена в такие подробности. Дома никого не было. Лишь пахло свежеприготовленной едой, и Сириус скучающе лежал на любимом диване в зале. Искупав Сашу, девушка уложила мальца спать. Она любила любоваться им перед тем, как он уснёт, любила проводить с ним как можно больше времени. На часах была полночь. Маша не находила себе места, бродя из стороны в сторону, сдерживая себя перед тем, чтобы не сорваться в этот чёртов офис и не снести им всем головы. Она начинала волноваться. Внезапно домофон противно пискнул, осведомив хозяйку, что кто-то открыл ворота. Маша взглянула на камеры. Витя был без машины. И выглядел он… ну, условно плохо. — Что произошло? — Антипова прижала руку ко рту, наблюдая, как Пчёлкин стягивает с себя подобие пальто, рубашки и брюк. — Небольшая передряга, но всё хорошо, малыш, — устало улыбнулся он, заглядывая в детскую, где Сашка мирно сопел, лёжа на спине. — Витя! — она шикнула, закрывая дверь детской. — Что, мать вашу, случилось? — Нальёшь мне коньяку, пожалуйста? — Витя провёл большими пальцами по её скулам, пытаясь заверить, что всё хорошо, но, мать вашу, никто вокруг не был слепым. — Ответь мне, — потребовала девушка, не сдвинувшись с места. — Я всё расскажу позже. Маша недоверчиво кивнула, провожая его взглядом в ванную. Схватившись за голову, она пыталась не заплакать, пыталась переварить всё то, что увидела перед собой. Что-то случилось. Ужасное и, мать вашу, опасное для его жизни. Он выглядел не как после небольшой передряги. Он выглядел так, словно его в одиночку заставили рыть себе чёртову могилу, а потом сообщили, что это был глупый розыгрыш. Он выглядел разбитым. Собрав его вещи — промокшие и грязные — в мусорный пакет, она стала тревожно ждать, пока тот выйдет из душа. Без преувеличений он пробыл там больше получаса. Вскоре он всё-таки вышел, лениво вытирая волосы маленьким полотенцем, шагая к любимому креслу. Сириус тут же умостился у его ног. — Нас в лес вывезли. Заставили могилу себе рыть. Меня, Коса и Шмидта, — томно начал тот, откупоривая бутылку алкоголя. — Расстрелять хотели. — Блять… — девушка прижала руку ко рту, подлетая к нему. Это чувствовалось так, словно кто-то воткнул тебе в грудь кинжал, изощрённо проворачивая им несколько раз внутри. — Клянусь, перед тем как они начали шмалять, я увидел твоё лицо, — Пчёлкин жестом поманил её к себе, но жена уселась на колени, пребывая в шоке. — Когда ты была ещё малышкой совсем. Когда мы только познакомились тогда, в беседке. Я, блять, только о тебе думал в тот момент. — Господи… — Маша поцеловала его в костяшки пальцев, прислонившись лицом к руке. К руке, которая пахла ванильным гелем для душа, которым он пользовался несколько минут назад. — Витя, это ужасно. — Прости меня, маленькая, — он зарылся рукой в её волосы, наслаждаясь их нежностью. — Прости. — Молчи. Она поцеловала его в ключицу, спускаясь ниже, оставляя мокрую дорожку вдоль всего торса, который вмиг покрылся мурашками. Сириус недовольно проскулил и улизнул в другую комнату, видимо быстро сообразив, что ему здесь явно не место. Медленно стянув его спортивные штаны, она собралась собрать волосы в хвост, но Витя её опередил, самостоятельно наматывая их на кулак. Антипова выжидающе смотрела на то, как дёргается его кадык, пока он ждёт развязки. — Будь хорошей девочкой. Продолжай. Маша улыбнулась. Достав стоящий член из боксеров, она провела по нему ладонью, растягивая кожу и размазывая естественную смазку. Витя зашипел, напрягая косые мышцы. Антипова медленно стала опускаться на его член ртом, погружая его как можно глубже. Услышав его сдавленный стон, девушка продолжила интенсивнее, втягивая щёки. Насадившись почти до конца, Маша слегка отпрянула, смахивая слезу, и провела языком по уздечке. Витя рвано постанывал. — Глубже, — парень схватился пятернёй за её волосы сильнее, в желании управлять. Насаживая её рот ещё глубже, заставляя давиться, но продолжать. Она так хотела ему угодить. Сделать приятно. Отвлечь. Взявшись двумя руками за её лицо, Витя стал трахать её рот, подталкиваясь бёдрами. Девушка легко постанывала, пытаясь найти опору. — Смотри на меня, когда это делаешь. Витя позволил ей отпрянуть. Из глаз текли слёзы, опухшие губы блестели от смазки. Её послушный взгляд — он мог кончить только от её вида. Он стонал, пока Антипова послушно дрочила его член, смотря ему прямо в глаза, и снова пыталась взять как можно глубже, давясь собственной слюной, издавая мокрые звуки. Он, сука, умрёт, если потеряет хоть что-то из этого. Антипова задыхалась, чувствовала, как головка члена упирается в горло, но не отодвигалась. Она была чёртовой психопаткой. — Да… да… да… — шептал Витя, снова надавливая ладонью на её затылок. Девушка потеряла контроль тогда, когда Витя стал управлять. Она могла бы сгореть заживо, но сделать ему приятно. Ничего в мире не имело больше значения. Всё сосредоточилось на этом моменте. Маша будто духовно питалась тем, как он стонет, как закусывает губу. Подняв на него взгляд, не выпуская член изо рта, словив его взгляд, она почувствовала возбуждение. Ему было чертовски приятно. Витя рыкнул, заставив её отпрянуть. Он провёл большим пальцем по её щекам. Слегка шлёпнув по мокрой поверхности кожи, он едко усмехнулся, позволяя ей продолжать. Ему стоило быть осторожным, не делать всё настолько грубо, но, блять, он не смог бы остановиться ни за что. Он всегда делал это с ней. Доводил до чёртиков в глазах, наслаждался тем, как она опускается на самую грань ради него, упиваясь безумием в карамельных глазах. Витя быстро вытащил член, отпуская её волосы. Маша чуть отодвинулась, открывая рот. Несколько круговых движений — и Витя гортанно застонал. Жидкость стекала по её лицу, часть попала в рот. Витя собрал несколько капель двумя пальцами и всунул девушке в рот — она покорно облизала. — Умничка, — прохрипел Витя, слегка шлёпая её по щеке. — Ты просто пиздец какая умничка. Наверняка она не была мастером в этом деле, но он научит её. Обязательно научит — может, в том случае ему перестанет срывать крышу.

***

Руки тряслись в немом крике, который терзал душу. Антипова схватила женщину за руки, заставляя себя и её сосредоточиться. — Мы отправим его в Германию, там лучшие хирурги. Космоса за месяц на ноги поставили, всё будет хорошо, Тома! — Тома, верь мне, — Саша присел у ног жены друга, ровным голосом чеканя каждое слово. — Врачи сказали, что он никогда не выйдет из комы… — Они так говорят лишь потому, что не хотят давать ложных надежд таким, как ты. Они просто не могут позволить себе сказать иначе, — её голос срывался в наигранном спокойствии. Маша чувствовала себя так, словно её выпотрошили. Тома громко всхлипывала, сидя на диване, придерживаясь хотя бы за один канат рассудка в своей голове, который подсказывал, что её муж выживет эту гонку со смертью. Хотя с вероятностью восемьдесят процентов Антипова знала — Филатов больше не жилец. Девушка тряхнула головой, возвращаясь в реальность, где Саша кряхтел в люльке, сообщая всем, что ему явно наскучило играться пластиковой побрякушкой. — Крестить когда думаете? — Белов склонился над малышом, принимая его на руки, медленно покачивая. — Витя весной хотел, я не знаю пока, — пожала плечами Антипова, с улыбкой наблюдая за малышом. Не то чтобы крестины были чем-то особенным в её жизни, но все вокруг настаивали, словно это было чем-то непоколебимо обязательным. Маша лишь фыркала в ответ, сообщая, что скоро все погуляют на крестинах малыша. Сейчас делать праздник было преступлением перед совестью — ведь будущий крёстный находился в коме. — За крёстного Коса возьмёте? — Да щас, — прыснула Маша. — Бог будет слегка взволнован, узнав, что крёстные малыша трахались. Воспоминания о недоотношениях Вики и Космоса были чем-то комичным и всегда служили поводом глупо пошутить в компании. Их отношения в принципе походили на шутку. — Это да, — улыбнулся в ответ брат, передавая ребёнка матери. — Копия Пчёлкина. — Кто бы сомневался, — покачала головой девушка. Чем старше малыш становился, тем больше становилось понятно: от Маши ему достался только цвет волос и, возможно, любовь к книгам. Девушка на это надеялась. На выходе из особняка Беловых Маша недовольно поёжилась — слишком похолодало за время, пока они гостили у любимых родственников, и теперь девушка пожалела, что не надела малышу комбинезон потеплее. Шмидт учтиво открыл двери джипа, помогая им сесть, и что-то весело мычал себе под нос. — Домой? — Домой, — выдохнула Маша, рассматривая лес в окружении дома с интересом. Наверняка летом там безумная красота. Пчёлкина с ними не было. Ещё бы — в последнее время их супружеские отношения строились на ссорах по поводу его загруженности на работе и заботы о ребёнке. Витя уничтожал взглядом всех, кто хоть на долю секунды неосторожничал с малышом или проявлял мимолётную халатность — вроде проверки молока не термометром, а чувствительностью запястья. О чём здесь вообще говорить, если он следил за каждым передвижением няни, когда они выходили на прогулку. И это дарило чувство безопасности. Точнее, это удерживало в воздухе, позволяя тебе не падать, но и не становиться на ноги, чтобы почувствовать почву под ногами. Так выглядела жизнь в семье бандитов. Ты вечно балансируешь между нормой и катастрофой, не зная, как далеко тебя отбросит. Девушка улыбнулась сыну, когда он, знакомо поморщив нос, вдруг дёрнулся, и в этот момент она почувствовала толчок. Подняв взгляд исподлобья, Антипова уже готовила тонну матерных слов в адрес охранника, но он сам был не в восторге от случившегося. — Шмидт? — позвала Антипова, следя, как мужчина вытащил из бардачка ствол. Внутренности похолодели, словно прилипли друг к другу. Её взгляд устремился на машину, которая перегородила им путь, резко остановившись. Вытащив Сашу из люльки, она прижала его к себе. — Сидите, я разберусь, — мужчина вышел на улицу, и вид у него был не внушающий уверенности. Маша сжала малыша в руках сильнее, ориентируясь на свои ощущения. А ощущала она чёртов страх, вперемешку со злостью. Она пристрелит их всех, случись что-то с ребёнком. Сердце сделало кульбит, как только один из них заглянул в окно, пытаясь разглядеть, кто именно сидел в машине. Шмидт тут же его отдёрнул, и любопытный ублюдок нервно рассмеялся. Люди снаружи пожали друг другу руки, и Шмидт вернулся в салон автомобиля, нахмурившись до пульсирующей венки на лбу. — Кто эти люди? — рявкнула Маша на охранника. — Хуи на блюде, — фыркнул он, приложив телефон к уху, настойчиво кому-то звоня. Догадаться кому было нетрудно. — Я вас отвезу домой. Оттуда ни ногой — даже в магазин. — Ты мне объяснишь, мать вашу, что происходит? — девушка теряла контроль, теряла его с каждым вздохом сына на руках. — Всё будет хорошо. Блять. И это было последней каплей. Девушка позвонила Вике, выдавая тираду о том, как сильно она злится на Пчёлкина и на всю свою семью, которую со скрежетом зубов смогла простить. Иначе бы просто не получилось. Они обещали ей выйти из игры… да при чём здесь они — ей обещал муж. Пчёлкин клялся, что соскочит после того, как они разберутся с убийцей Фила, что их сын будет расти в безопасности. Маша устала ждать, устала терпеть вечный страх оказаться в западне, которую ей могут устроить конкуренты Белова или чёрт пойми кто ещё. Люди, которые останавливают их машину, а затем толпой окружают охранника, — не были хорошим знаком. Сашка плакал. Антипова сходила с ума в бессмысленных попытках не полезть на потолок. Который день превращался в одну и ту же рутину. Она сидела в зале, освещённом лишь тусклым светом лампы. Маша была совсем одна, рассматривая через окно террасы снег. Книга перестала быть интересной, а внутренности сжались в истошной тошноте. — Скучаешь, солнце? — его голос был ровным, как самая опасная гоночная трасса. Парень склонился над ней сзади, целуя жену в мочку уха. — Это тебе. Бутоны красных роз были слегка мокрыми от крупиц снега, попавших на лепестки, но даже это не испортило красоты огромного букета. — Вау, — девушка усмехнулась, откладывая цветы на стол. — Злишься? — Да. Пчёлкин тяжело выдохнул. Судя по звукам, следом стал стягивать верхнюю одежду — вслед за пальто полетела рубашка. Парень откупорил «коньяк», плеснул в стакан, сделал глоток. Алкоголь привычно обжигал гортань, создавая приятное ощущение в пустом желудке. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — муж сел в кресло напротив, устремив взгляд ей в лицо, склоняя голову набок. — Ты обещал соскочить, — Маша дёрнула головой, изобразив на лице подобие улыбки. — С какого момента твои слова больше ничего не стоят? — Ну, ты не утрируй, Машунь, — дёрнул щекой парень. — Я обещал соскочить — значит, соскочу. — Когда? Ответить муж не успел — ему позвонили. Он фыркнул, снимая трубку, нервно вслушиваясь в каждое слово. Маша больше не стала слушать: он отвечал односложно, обсуждая какого-то банкира. Антипова слишком быстро заскучала. — Маш, — Витя сорвался за ней, хватая за руку. — Подожди, блять! — Я спать. Одна, — сквозь зубы прошипела Антипова, вырывая свою руку из его цепкой хватки. С неё достаточно. Всё это зашло слишком далеко.

***

— Что за мерзость? — дёрнула щекой Маша, представляя картинку, где муж пытается изнасиловать жену. Стало действительно мерзко. — Вот такие пироги, — пожала плечами шатенка, скорее всего, от отчаяния. — Маш, а почему он такой маленький? — Ванька с интересом рассматривал малыша, слегка поглаживая того по голове. — А какой он должен быть, Ванька? — вошедшая внутрь Елизавета Андреевна со стуком поставила на стол блюдце со сладостями, довольно оглянувшись вокруг. — Какой красивый малыш у тебя, Машка. — Этот ребёнок получает столько комплиментов, сколько я за всю жизнь не получала, — рассмеялась Антипова, делая глоток чая. В комнату вежливо постучался Шмидт. — Маш, там Витя звонил, просил срочно тебя привезти. — Кстати, что там у вас? — напоследок поинтересовалась Оля, помогая девушке надеть тунику. — Всё не слава Богу, — сжав губы в тонкую линию, произнесла Маша. В комнате все тактично промолчали. Ванька проводил их с Сашей до самых ворот. У дачи бабушки Ольги Маша рассматривала дом напротив — ту самую дачу, с которой всё началось. Началось начало её любимой жизненной истории. — Тётя Маша, а ты точно придёшь на моё выступление? — покрутившись на месте, спросил Ванька. — Конечно же приду! — Антипова щёлкнула мальца по носу, вручая ему в ладонь купюру. — На конфетки тебе. — Я всё вижу, Пчёлкина! — стоя на крыльце, крикнула Ольга. — Хватит тебе, — подмигнув Беловой, девушка юркнула в машину. В машине было на удивление тепло, и на лице Антиповой расплылась довольная улыбка. — Дарова, — неожиданно раздался знакомый голос, и девушка сначала решила, будто ей показалось. — Кос? — Не рада, что ли? — деланно обиженным тоном возмутился брюнет. — Чего тебе надо, чудовище? — В ресторан хотел тебя пригласить. — Я с Сашкой, если ты не заметил. — Шмидт посидит. — Нет, конечно, — фыркнула Маша, даже на секунду не представляя, чтобы оставить малыша с лысым мужиком, словарный запас которого обрывался на фразе: «Витя сказал». — Мне нужно с тобой поговорить, — нахмурился Космос. Антипова закатила глаза, набирая номер няни, нервно постукивая ноготками по кожаной обшивке машины. Космос растянул губы в довольной улыбке, как только Антипова закончила разговор по телефону, со скрежетом зубов соглашаясь с ним пообедать. По пути домой она молчала — молчала, уставившись в окно, сжимая губы в тонкую линию после каждой расистской шутки Холмогорова. Откуда вообще в таком человеке, как он, столько энтузиазма — шутить в компании женщины с ребёнком? Зато Шмидт довольно улыбался, рассказывая дачные истории своей молодости. Ресторан оказался тёплым и почти пустым. За окнами густо падал снег — липкий, тяжёлый, и редкие машины медленно ползли по заснеженной улице, оставляя мутные жёлтые следы фар. Космос с удовольствием снял пальто и развалился на стуле так свободно, будто вернулся к себе домой после долгой дороги. Маша же, напротив, сидела аккуратно, не снимая перчаток, и даже сумку держала на коленях — будто всё ещё раздумывала, не сбежать ли. Он некоторое время молча смотрел на неё, прищурившись. — Ты чего так на меня глядишь? — наконец спросила она. — Думаю. — Это для тебя опасно. Космос хмыкнул. — Я вот всё понять пытаюсь… — лениво сказал он. — Почему ты с каждым годом становишься всё злее. — Потому что вы, мужчины, с каждым годом становитесь всё тупее. — Не обобщай, — спокойно возразил он. — Я, например, стабильно держу уровень. — Да, — кивнула Маша. — Уровень детского сада. Космос довольно улыбнулся, словно именно такой реакции и ждал. Официант поставил перед ними чайник и два стакана в подстаканниках. Пар тихо поднимался вверх, и в этом было что-то уютное, почти домашнее. — Ну, — сказала Маша, наливая себе чай. — Говори. — Что говорить? Она подняла бровь. — Космос. — М? — Если ты меня вытащил просто посидеть и посмотреть на твою физиономию — я обижусь. — А что, плохая физиономия? — Ужасная. — Вот видишь, — вздохнул он. — Я стараюсь, а ты неблагодарная женщина. Маша тихо рассмеялась. — Ладно, — сказал Космос, постукивая ложкой по стакану. — Я, собственно, по делу. Девушка томила ожидание вокруг себя, медленно отпивая маленькими глотками любимый лавандовый чай. — Вы с Пчёлой из-за чего замес устроили? Космос покрутил ложку в стакане и посмотрел на неё тем самым прищуренным взглядом, который всегда означал, что у него на уме какая-то идея. И вот тут Маша почти сразу поняла, зачем он её сюда вытащил. Не потому, что Космос был особенно прозорлив. Просто она слишком хорошо знала этих людей — их упрямство, их привычку решать чужие судьбы так же легко, как они решали свои дела. Девушка вздохнула, покачав головой. Впрочем, злости в ней не было. Скорее лёгкая, почти родственная ирония. Космос был из тех людей, на которых невозможно долго сердиться. Слишком уж он был… живой. Слишком искренне он лез в чужие проблемы, как будто действительно верил, что может всё исправить парой разговоров и бутылкой коньяка. — Не было никакого, как ты выразился, замеса, — девушка прыснула от отвратительности этой незамысловатой фразочки. — Мы просто стали часто ругаться. — Я думал, после рождения Саньки у вас стало хорошо. — Всё и есть хорошо, Кос, просто у нас расходятся мнения о семейной жизни, — мазнув глазами по нему, ответила Маша. — Он завяжет, — оборонительно произнёс Холмогоров, оживившись. — Ты посмотри, в какой мы все ситуации: Фил в больнице, Саня на нервах который день ходит, от него, вон, тоже жена ушла… Ты тоже хочешь? — Санька своей жене изменял и пытался изнасиловать, — резко прервала его Маша, чувствуя, как напряглись связки. — О… — удивился парень, разрезая кусочек стейка и медленно пережёвывая. — Хуёво. Антипова дёрнула головой. Копаться в чужом дерьме не было её любимым занятием, но обстоятельства сами вынуждали к таким вещам. И всё же в его словах не было той настойчивости, которая обычно раздражала её в чужих попытках вмешаться. Он не убеждал, не просил, не давил. Он просто говорил — лениво, между делом, словно обсуждал погоду. И именно поэтому разговор вдруг стал казаться удивительно тёплым. Маша посмотрела на него внимательнее. — Я понимаю, что ты переживаешь, но не стоит лезть в дела нашей семьи, — с нажимом, но без агрессии произнесла Антипова. То ли шоколадный десерт так подействовал на нервы, то ли Космос действительно научился вести беседы так, чтобы не выводить её из себя. — Ладно, — парень стушевался. — Я, кстати, походу влюбился. — Опять? — Снова. В Люду, которая секретарша, — его глаза вдруг блеснули, и он даже смутился. Антипова не смогла сдержать смеха. — Какой ты милый, Космос. Кому расскажу — не поверят. — Только попробуй, — его лицо вмиг ожесточилось, и парень выставил перед её лицом руки, сжатые в пистолет. — Тогда счастья тебе, Ромео, — хмыкнула девушка, убирая его руки от своего лица. — Любовь спасёт этот прогнивший до ниточки мир. — Это кто так сказал? — насупился Холмогоров, рассчитываясь за обед. — Это я так сказала. Космос нахмурился, а потом вдруг широко улыбнулся. И в этой улыбке было столько довольства, что Маша только закатила глаза. Она уже прекрасно понимала, что через пару часов этот разговор будет пересказан Вите — в десяти разных версиях, приправленных космосовскими шутками и театральными паузами. Витя потом, конечно же, потребует рассказать её версию событий, чтобы уж точно убедиться в том, насколько собственный друг способен пиздеть. Витя, безусловно, разозлится, а потом они вместе позвонят сказочнику и пошутят о том, что из-за него решили развестись. Холмогорову это грозило скорой кончиной от шуток про его не очень развитый интеллект, а семейству Пчёлкиных — ничем, кроме нескольких часов ссор, а затем смеха, который всегда переходил в более громкую тональность. Настолько громкую, что Пчёлкину приходилось закрывать жене рот руками. Семейная жизнь не была их сильной стороной. Им всем ещё придётся работать много-много лет — по кирпичику выстраивать собственную стену, которую не сможет поколебать ни одна ссора. Кто знает, возможно когда-нибудь это получится и в её семье. 

***

Иногда утром она открывала глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к непривычным звукам — далёкому шуму океана, редким голосам на улице, лёгкому гулу кондиционера. Потом поворачивала голову и видела, как через занавески льётся белый свет, такой яркий, что казалось, будто солнце стоит прямо за стеклом. И только тогда она окончательно понимала: да, это не сон. Маша просыпалась раньше. Это произошло само собой — с рождением ребёнка сон перестал быть чем-то глубоким и надёжным. Он стал чутким, поверхностным, будто она всё время прислушивалась к миру. Даже во сне. Сашка лежал в маленькой кроватке у окна, завёрнутый в лёгкое одеяло. Иногда он тихо сопел, иногда морщил нос, будто во сне пытался понять, где он находится. Маша смотрела на него и каждый раз чувствовала то странное, почти ошеломляющее чувство, которое приходит к человеку, впервые ставшему родителем: Неверие. Как будто этот маленький человек всё ещё был чудом, которое она пока не успела до конца осознать. Сашка шевельнулся, тихо всхлипнул и снова затих. В комнате было тихо. Только за окном лениво шумели пальмы, и где-то далеко, почти неразличимо, дышал океан. Витя спал. Он лежал на спине, чуть нахмурившись, словно даже во сне продолжал о чём-то думать. За последние месяцы он стал спать тяжело и урывками. Иногда Маша просыпалась ночью и видела, что он сидит на краю кровати, уставившись в темноту. Но здесь, в этом странно спокойном месте, он наконец начал высыпаться. Она осторожно встала, подошла к кроватке и поправила одеяло. Сашка вдруг открыл глаза. Те самые глаза, которые иногда казались ей удивительно знакомыми. Маша тихо улыбнулась. — Проснулся, — прошептала она. Ребёнок несколько секунд смотрел на неё совершенно серьёзно, потом медленно вытянул руку, словно пытался дотронуться до света. В этот момент Витя пошевелился. Он приоткрыл глаза и несколько секунд молча наблюдал за этой сценой — за Машей, склонившейся над кроваткой, за ребёнком, который неуклюже размахивал руками. Потом тихо сказал: — Он опять не спит? Маша оглянулась. — Уже проснулся. Витя тяжело выдохнул и сел на кровати. — Маленький бандит. Витя поднялся, пододвигаясь на краешек дивана, опоясывая талию девушки и прижимая её к себе. — Хочу тебя, — пробормотал он Антиповой в шею, оставляя дорожку горячего дыхания. — У нас ребёнок, — прошептала Маша, откидывая шею на его плечо. — Я могу справиться за пять минут, — Пчёлкин схватил жену за шею, притягивая к себе, затем ловко переворачивая её на спину, пока она заливисто смеялась. Антипова прильнула к его губам, крепче сжимая его в объятиях, целуясь слишком аккуратно по сравнению с его напором, который он тут же использовал и стал вести поцелуй как танец. В этом поцелуе было больше привычки и нежности, чем страсти, но именно это делало его особенно тёплым. Маша почувствовала, как он улыбается прямо во время поцелуя. — Чего ты смеёшься? — пробормотала она. — Думаю. — Опять? — Да. — И что на этот раз? Он открыл глаза и посмотрел на неё тем самым наглым взглядом. — Как вообще получилось, что ты согласилась за меня выйти? Маша усмехнулась. — Ошиблась. — Поздно. Он снова поцеловал её — уже чуть жаднее, и его ладонь лениво скользнула к груди, чуть ниже, оттягивая ткань трусиков. — Пчёлкин… — предупредила она. — М? — Ребёнок. Он замер на секунду. Потом тяжело вздохнул. — Маленький разрушитель романтики. — Я первая в душ! — взвизгнула Маша, ускользая в коридор номера отеля, пока Пчёлкин, откинувшись на локтях, наблюдал за каждым её движением. Закусив губу, девушка оголила приличную часть бедра, а когда Витя дёрнулся к ней — тут же закрыла дверь, чувствуя, как рот болит от улыбки.

***

Маша шла медленно, толкая перед собой коляску. Колёса мягко скрипели по деревянному настилу набережной, и этот тихий звук почему-то казался ей удивительно успокаивающим. В коляске спал Сашка, завёрнутый в лёгкое одеяло. Его маленькое лицо было почти неподвижным — только иногда губы чуть дрожали, словно во сне он пытался что-то пробормотать. Пчёлкин шёл рядом, чуть позади. Он держал руки в карманах и время от времени смотрел то на океан, то на коляску, будто проверяя, всё ли на месте. В его походке была та самая спокойная уверенность, к которой Маша привыкла за годы. Он никогда никуда не торопился. Даже здесь, в этом чужом, ярком городе, он двигался так, словно давно уже знал каждую улицу. Маша иногда украдкой смотрела на него. Ей всё ещё казалось немного странным видеть его таким — спокойным, почти ленивым. В Москве он всегда был другим. Там вокруг него словно постоянно вращалась какая-то невидимая сила: люди, разговоры, решения, деньги, опасности. Иногда жизнь делает странные повороты. Люди годами живут в шуме и тревоге, даже не замечая этого, а потом вдруг оказываются в месте, где единственный звук — это дыхание океана. Маша остановилась. Перед ними открывался длинный светлый пляж. Песок был почти белым, и солнечный свет отражался от него так ярко, что приходилось щуриться. Волны накатывали на берег медленно, лениво, словно тоже не спешили. Она достала фотоаппарат. Эта привычка появилась у неё недавно — желание фиксировать всё вокруг, как будто каждое мгновение могло внезапно исчезнуть. Иногда Пчёлкин посмеивался над этим, но Маша не обижалась. Для него жизнь всегда была чем-то настоящим, плотным, почти осязаемым. А для неё она иногда казалась слишком хрупкой. Щёлк. На плёнке осталась полоска океана, пальмы и пустой пляж. Сашка тихо спал, и иногда Маша наклонялась, чтобы поправить одеяло или просто посмотреть на него. В такие моменты её сердце сжималось тем странным, мягким чувством, которое она всё ещё не могла до конца объяснить. Материнство оказалось совсем не таким, каким она его представляла. Не громким счастьем, не бурей эмоций, а чем-то более глубоким и тихим. Почти постоянным вниманием к маленькому человеку, который вдруг стал центром её мира. Она посмотрела на Пчёлкина. Он как раз наклонился над коляской и осторожно поправлял край одеяла, чтобы ветер не попадал ребёнку на лицо. Делал он это с той же серьёзностью, с какой когда-то решал совсем другие дела. Маша невольно улыбнулась. В этом было что-то удивительное. Человек, которого когда-то боялись целые улицы, теперь стоял на солнечной набережной и сосредоточенно проверял, не холодно ли младенцу. Иногда судьба умеет иронизировать. Она снова подняла фотоаппарат. — Стой. — Зачем? — спросил он. — Я хочу тебя снять. Пчёлкин усмехнулся. — Я что, достопримечательность? — Немного. Он всё же остановился. Ветер слегка трепал его волосы, океан шумел за спиной, а рядом стояла коляска с их сыном. Маша посмотрела в объектив и вдруг почувствовала странное спокойствие. Ещё несколько лет назад она бы не поверила, что однажды увидит такую картину: солнечное утро, океан, ребёнок и этот человек рядом. Щёлк. Она опустила камеру. Пчёлкин вопросительно посмотрел на неё. — Ну? Маша некоторое время молчала. Потом тихо сказала: — Хорошо получилось. Он лениво улыбнулся. — Конечно. Они снова пошли вдоль воды. И Маша вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не думает ни о прошлом, ни о будущем. — Давай вдвоём теперь, — девушка развернула фотоаппарат, улыбаясь в объектив, надеясь, что Пчёлкин делает то же самое, но на снимке оказалось, что парень просто смотрел на неё: его губы трогала усмешка, а глаза были налиты теплом и счастьем. Ветер слегка трепал её волосы, и несколько прядей упали ей на лицо. Пчёлкин привычным движением убрал их за ухо — почти рассеянно, как делают это люди, которые давно привыкли друг к другу. Она чуть улыбнулась. — Ты странный сегодня. — Почему? — Тихий. Он пожал плечами. — Нравится. Она некоторое время смотрела на него. В его лице вдруг появилось что-то почти мальчишеское — то самое выражение, которое она помнила ещё с тех далёких лет, когда они только познакомились. Тогда всё было проще: слова, поцелуи, ссоры, примирения. Она вдруг подумала, что многое изменилось. Но что-то всё же осталось прежним. Пчёлкин наклонился к ней ближе. Это было совершенно естественно — так, будто между ними даже не возникло паузы. Его рука легла ей на талию, и он тихо поцеловал её. Поцелуй вышел спокойным, тёплым, без той поспешной жадности, которая иногда вспыхивала между ними раньше. Скорее это было похоже на тихое подтверждение того, что они по-прежнему рядом. Маша на секунду прикрыла глаза. Где-то совсем близко шумела вода. Ветер мягко шевелил пальмы. Пчёлкин чуть отстранился и посмотрел на неё с ленивой улыбкой. — Вот теперь утро нормальное. Она тихо усмехнулась. — Ты невозможный. — Зато последовательный. Маша покачала головой, но всё равно улыбнулась. — Я хочу, чтобы наша жизнь так выглядела всегда, — посерьёзнела девушка, поправляя цепочку на его шее. — Подожди ещё годик, малыш. Последнее дело — и мы улетим. Куда хочешь? — В Испанию, — мечтательный прищур тронул её лицо. — Тогда я куплю нам дом, и мы уедем, — Витя взял её лицо в руки. — Клянусь, я увезу нас. — Я люблю тебя, — девушка чувствовала, как слеза стекает по щеке. — Я вас тоже очень люблю, — Пчёлкин поцеловал жену в лоб, взглянув на сына. — Больше жизни. И Маша верила ему. Как иначе, если он смотрел на неё глазами, которые по цвету были как небо над их головами. Бездонное и такое чистое. Их небо.