hug

бутылка летит куда-то в сторону, кулаком итальянец бьёт газон и маты вырываются из его рта в отчаянном крике. однако ни одно porco dio, ни одна merda не передаст боли, которая сверлила внутри. Гульельмо сидел на траве. в его голове – вихрь. в руках – противное серебро, которое летит куда-то далеко, остаётся на поле такого родного стадиона.  в Удине Викарио провёл своё детство, начал свой футбольный путь. от этого было ещё обиднее. все его родственники пришли посмотреть, как их родной мальчик себя покажет, чтобы так отвратительно проиграть.  ноги были ватными, все звуки вокруг смешивались в единый шум, который заставлял голову разрываться на части. коричневые глаза стали предательски мокрыми. но он ведь сильный? он ведь не заплачет? это же просто ебучий Суперкубок. но нет. для Тоттэнхема никакой финал не может быть «простым». они так редко могут порадовать своих болельщиков победами, что становится ещё хуже.  внутри скапливается всё: обида, грусть, злость, но не на товарищей, хотя логичнее бы было обвинять их, а на себя. он мог отбить хотя бы один пенальти. но оказался просто бесполезной функцией. нулём в уравнении, который легко убрали.  Викарио попытался уйти в подтрибунку. подальше от всей этой радостной музыки, визгов и множества людей. итальянец не устал, он мог бы отбегать ещё один матч, но почему-то ходить было жутко тяжело, словно итальянец пробегал марафон. тело устало падает на пол, кулак летит в ближайшую стену.  и в одиночестве, Гульельмо позволяет себе заплакать. вся боль выходила с отчаянными слезами, пальцы покрылись кровью. он не знает, как будет объяснять это врачам, но сейчас это не важно. слишком тяжело. слишком больно. Викарио настолько теряется в своих чувствах, что шаги не слышит. только ощущение руки на плече приводит итальянца в чувство. ладонью он резко сжимает чужое запястье. сильно и больно. заплаканные глаза поднимаются выше и первое, что он видит – ебучее золото на шее, а на фоне – знакомую зелёную форму парижского клуба. – съеби от меня нахуй. позлорадствовать хочешь? иди празднуй к своим ёбаным чемпионам по жизни. язвит Гульельмо, всем своим видом показывая, что общаться сейчас не желает. однако Шевалье решает поиграть с огнём. – я просто хотел поддержать. – с золотом на шее, ага блять! съеби я сказал, пока ты не пожалел, что подошёл. вся злость, которая копилась внутри на всех: на Спенса, Ван Де Вена, Ромеро, родственников, себя вырывалась наружу на голкипера Парижа. завтра Викарио точно будет стыдно. но сейчас слишком больно. а самое смешное, что ебучий Люка не понимает когда надо уйти. – Вик, успокойся, я не имел ничего плохого. я видел, что тебе плохо и… – да ты заебал! почему ты не понимаешь когда надо свалить, cazzo frocio (ёбаный пидорас) Гульельмо от злости вжимает его в стену, срывает медаль и откидывает её куда-то в сторону, потому что видеть её было невыносимо. глаза Шавалье выглядят немного испуганно, но в них был странный огонёк, который Викарио бесил до невозможности. итальянец уже хотел ударить, сказать что-то ещё агрессивней, но почувствовал…губы?  Шевалье его поцеловал? чего? Гульельмо опешил. просто смотрел на француза своими большими коричневыми глазами. тело слегка затряслось от какой-то беспомощности.  но от этого горько-приятного поцелуя, почему-то, становится легче, словно ему переключили режим внутри. ему хотелось выть, кричать, биться головой о стену, но этот жест словно на секунду дал ему шокирующий покой.  – зачем ты это делаешь? отрываясь от чужих губ говорит Викарио, чувствуя, как слёзы капают с глаз. – потому что я знаю, что так становится легче. – ты придурок. – ну уже хотя бы не уебан, ты прогрессируешь. – иди нахуй, Шевалье. и снова целует.