сними с меня мораль

— Да пошел ты к черту, Кривицкий! Ей богу, сил нет с тобой бороться! - крикнула Ирина Алексеевна, моментально поймав на своей персоне заинтересованные взгляды проходивших мимо сотрудников.  — Ир, потише можно? Ты че завелась? — шепотом протараторил Геннадий. — Я зайду после операции, которая будет! И, более того, - пройдет она под моим руководством. Я не инвалид. Я буду оперировать, ясно тебе? — интонация его голоса стала властнее, но жестикуляцией он по сию секунду пытался успокоить жену, нежно поглаживая ее плечо.  — Я тебе все сказала. Иди. Впредь, пожалуйста, решай свои вопросы сам. Без моего участия. — Женщина развернулась и направилась к двери своего кабинета, вслед кинув: — Ты же у нас умнее всех вокруг.                          

***

Закрывшись в кабинете, Ирина достала из потайного местечка небольшую бутылку виски, подаренного ей одним из очень благодарных пациентов. Бокал моментально наполнился содержимым бутылки и с не менее быстрым темпом обжег нутро.  — Оперировать он будет. Молодец какой. Хоть раз бы подумал обо мне.. герой хренов, — вслух рассуждала заведующая. — Сволочь такая.  Две пуговки на блузке были расстегнуты. В моменте женщина подумала, что они сковывают ее томное, пьяное дыхание. Тело уже изрядно расслабилось, а голова, кажется, перестала столь ясно соображать. В кабинет постучали, и моментально ручка дернулась вниз - безуспешно. Понимая, что напьется, Ира заперла дверь буквально сразу, как только вошла в свои родные стены.  — Ира! Я знаю, что ты там. Открой.  Из груди вырвался громкий смешок, а после женщина, держась за стол обеими руками, дошла до двери и отворила ее. — Зайди и закрой за собой. — размазанным голосом кратко обронила Павлова. Говорить и правда было нелегко. Словно язык был неистово тяжелым, а воздух - жутко липким.  — Ира.. Ты пьяная? Ты пила? — встревоженно залепетал Кривицкий, поддерживая жену под руку, пытаясь усадить на диван. — Ты сошла с ума? Ты обезумела!? — Слышу я это от полного идиота… — голос ее был все более вязким, медленным, хриплым - будто мед, смешанный с ядом. — Ты издеваешься надо мной, да? Скажи! Я шутка для тебя? Тебе меня совсем-совсем не жалко, а? Кривицкий! — она слегка била его по плечу, из последних сил стараясь не упасть, уткнувшись головой в это самое плечо.  — Ты устроила скандал на пустом месте. Я хирург, Ира! Черт возьми, я не могу и не хочу работать в этом гребаном приемном! Я не хрусталь, чтобы так надо мною трястись, ты понимаешь это? — Геннадий правда старался не провоцировать пьяную Иру. Говорил он тихо. Очень тихо.. Лишь бы не переступить эту грань. Лишь бы ее крышу не сорвало напрочь. Лишь бы она успокоилась и снова посмотрела на него таким родным, теплым, нежным взглядом. Но сейчас он видел лишь пьяные очи - пустые, затуманенные, блуждающие.. - словно выбитое под напором дождя стекло.  — Я люблю тебя, Кривицкий. Ты понимаешь значение этих слов вообще? Я переживаю за тебя. Это тоже что-то неизвестное твоему, видимо, отсутствующему мозгу? Я не могу не трястись за тебя, потому что я боюсь, боюсь, мать твою, потерять тебя! Ты понимаешь меня? — ее пальцы с силой вонзились в его халат, и в этом прикосновении было всё: и мольба, и страх, и тот самый крик, которым она пыталась донести до него столько всего по-настоящему ценного и важного.  — Ирочка, родная моя, хорошая, я тоже люблю тебя, слышишь? Люблю больше жизни. Больше всего на свете. Мы в последнее время совсем не говорим это друг другу… Я понимаю тебя, но я не могу иначе. Я сойду с ума, если буду сидеть, понимаешь? Я не могу так. Не могу без работы, без операций, без этого ежедневного хаоса уже тоже не могу. Я прошу тебя.. успокойся или дай мне помочь тебе успокоиться. — он нежно коснулся ее пшеничной прядки волос, выбившейся из всей копны, заправив ее за ухо. Провел тыльной стороной ладони по щеке, задерживаясь большим пальцем на губах. — Помочь успокоиться.. Кривицкий.. Я так хочу убить тебя, ты даже не представляешь себе. Я очень злюсь на тебя. Ужасно зл.. — больше ждать он не стал. Понимал, что это просто загоняет их в жуткий тупик, давящий на виски. Он приблизился к ней слишком резко. До содрогания неожиданно.. Словно хотел что-то сказать, перебить и вставить свое «я», но вместо этих лишних слов, выстроенных в дурацкие предложения, впился в ее пересохшие губы. Она замерла, пытаясь осознать происходящее в данную секунду, а потом будто что-то внутри пошло по шву, и она поддалась ему на встречу, сдаваясь вовсе не этому седовласому мужчине, так яро выбившего ее из колеи на весь день, а самой себе. Ее пальцы лишь сильнее сжали его халат и потянули его на себя, ближе, чувственнее и желаннее.  Поцелуй стал глубже - грубее, требовательнее и яростнее. Ирина переместила свою руку на затылок Гены, стараясь как можно больше приблизить его к себе. Она отвечала ему с каким-то невнятным отчаянием, плотно смешанным со злостью и негасимой обидой за все, что в последнее время происходило между ними. А именно - ничего.. — Спокойнее, Ир.. Не реагируй так резко на банальные вещи, которые были очень даже ожидаемыми, хорошо? — провел рукой по ее спине, заглядывая прямо в загоревшиеся глаза. Пьяная поволока делала ее взгляд томным, словно кошачьим, с той самой ноткой желания. Им она будто раздевала Кривицкого, не вставая с этого самого диванчика.  — Ген, возьми меня, а… — протянула Ирина с совсем неприличной интонацией.. — Что-то так надоело все это мусолить, ей богу.. — Ее рука скользнула под верх одежды мужа, обжигая кожу этим неописуемым словами жаром.  — Чего..? — он слишком заметно опешил, откровенно продемонстрировал свою гребаную растерянность. После поцелуя Гена не выстраивал никаких планов более.. Ведь между ними.. А что было между ними? Открыто - нихрена. Все последние месяцы были для них кромешным адом. Они будто находились в доме, накрытом пылью, холодом и обидами. Они отдалялись. Медленно, но необратимо. И это не было драмой. Не было предательства, громких слов, другой женщины, другого мужчины… Только съедающая их тишина, как гравитация. Только равнодушие, как ржавчина. Только обыденность и встречи за чашкой холодного кофе после очередной совместно проведенной операции. Она запрещала ему оперировать.. Во всяком случае старалась. Боялась, что в один момент все рухнет. Что его сердце не сможет выдержать. Прежняя страсть межу ними заметно стерлась. Оставалась лишь забота друг о друге и пара холодных поцелуев в щеку.  Они почти не прикасались друг к другу. Их спальни — «разные». Их ритмы — чужие. Но порой Ира, проходя мимо спящего и по сей день до дрожи любимого мужа, задерживала взгляд на его затылке, седом, покатым, родном до боли. И ей хотелось хоть на миг вернуться в то время, когда каждый их день вдоволь был насыщен и ярок. А сейчас она смотрела на него слишком пристально. Слишком долго. И в этом взгляде не было рассеянной пьяной мягкости — наоборот, он был плотным, тёплым, насыщенным той тягучей, почти физической тишиной, которая предшествует чему-то неловко интимному. Она подвинулась к нему  ближе — неторопливо, почти лениво, но в каждом её движении чувствовалась скрытая цель. — Ты стал таким серьезным, Ген, — выдохнула она, и её голос был низким, хрипловатым, с пьяной медовой вязкостью. Кривицкий смотрел на неё впритык , не сразу осознавая, что именно происходит. Мозг пытался сопротивляться очевидному, искать объяснение: может, просто алкоголь? Игра? Шутка? Но её рука уже удовольственно изучала сантиметры его тела, а губы находились слишком близко к его. Он словно очутился в комнате, где изменились гравитация и воздух. В ней, в этой женщине, с которой он делил годы, дни, утро за утром, вдруг проявилось нечто забытое, дикое, непривычное — как будто в ней проснулся кто-то другой.. Он был сбит с толку. Не потому что она была нетрезва, а потому что этот взгляд — обжигающий, тяжёлый, совершенно неожиданный — принадлежал не просто жене. Он принадлежал женщине, которая сейчас хотела его. Настояще, остро, без условий. Геннадий не мог вспомнить, когда в последний раз она смотрела на него так. Не сквозь фильтры обыденности, раздражения, усталости или скопившегося холода, утопленного вместе с переживаниями, а с оголённой, почти пугающей ясностью. В этом взгляде не было просьбы. Только вызов. — Я хочу тебя, ты слышишь?— прошептала она, и её голос был уже не игрой, а исповедью. Он вздрогнул. От фразы. От близости. От себя. В последнее время она говорила совсем иначе. А сейчас же  — будто сорвала покровы, оставив только суть: виски, выпитый с таким желанием почувствовать, ночь и плоть, которая напомнила, что значит жаждать. Он хотел ответить — что-то мягкое, успокаивающее. Но не смог. Потому что внутри него — в глубине, куда он давно не заглядывал, — что-то болезненно отозвалось. Старое. Забытое. И — предательски живое. — Ты ведь хочешь меня? — спросила она, глядя прямо в глаза. — Скажи мне, Кривицкий, ты хочешь меня так, как хотел когда-то? Он не ответил сразу. Не потому, что не знал. А потому, что знал слишком хорошо…