Алый закат над горой Кубитачи

Ё с и к и             Ё с и к и - и                               Ёсики... Ёсики медленно открывает глаза, словно он очнулся от глубокого сна. Первое, что видит – размытое очертание силуэта «Хикару», испятнанное тенями от высоких деревьев. Голова раскалывается, точно в ней пляшет целая армия барабанщиков, каждый из которых отбивает свой собственный, безумный ритм. Он хватается за голову, проводя по лицу ладонью, когда взгляд скользит вниз и натыкается на окровавленное тело. Холодный пот прошибает его, руки дрожат, словно осенние листья на ветру. Сердце колотится в груди, отбивая бешеный ритм страха и отчаяния. Он узнает эту одежду, этот силуэт – это же… Маки, их одноклассник! Земля уходит из-под ног. Ёсики опускается на колени, не в силах отвести взгляд от ужасной картины. Кровь, тёмная и липкая, растекается по земле, впитываясь в сухую листву. Лицо Маки искажено гримасой боли, его рот разорван, обнажая окровавленные зубы в безмолвном оскале. Глаза, прежде полные жизни и юношеского задора, теперь пустые и невидящие, устремлены в тёмное небо, усеянное равнодушными звёздами. Ноги вывернуты под неестественным углом, волосы склеила кровь, образуя жёсткий, похожий на кору шлем вокруг головы, а сквозь разодранную одежду проглядывают багровые синяки и глубокие раны, словно кто-то методично выбивал из него душу, кусочек за кусочком. Он оседает на землю рядом с телом Маки, не в силах отвести взгляд. Холодный ветер воет в ветвях деревьев, вторя его внутреннему крику. Мир вокруг словно замер, потеряв краски и звуки, оставив лишь оглушительную тишину и нестерпимую боль. - Эй, что случилось? Ёсики медленно поднимает глаза, смотря на силуэт «Хикару». Тот стоит неподвижно, в тени деревьев, словно статуя, высеченная из самой тьмы. Его лицо скрыто полумраком, но Ёсики чувствует на себе липкий взгляд, прожигающий насквозь, словно раскалённый уголь. Губы «Хикару» искажает улыбка, отвратительная и холодная, словно лёд, сковавший сердце. Она не касается его глаз, остающихся мертвенно-пустыми, отражая лишь бледный свет луны. Эта улыбка - маска, скрывающая бездну сломленных идеалов и извращённой правды. Тяжёлая нога делает шаг в его сторону, слегка неуклюже и Ёсики невольно вздрагивает, чувствуя, как по спине пробегает холодок. «Хикару» возвышается над ним, словно тень, отбрасываемая костром, его лицо скрыто полумраком, но Ёсики отчётливо видит, как по искажённым губам пробегает зловещая улыбка. В каждом его движении чувствуется сила, и это пугает больше, чем кровь на руках. - Отвечай. Парень быстро опускает голову, зарывая взгляд в опавшие листья. Кровь. Повсюду кровь... Шуршание одежды. «Хикару» садится на корточки перед ним. - Ты... боишься меня? В груди бешено бьётся сердце, отбивая дикий ритм в такт нарастающему ужасу. Воздух сгустился, пропитавшись запахом крови и страха, словно сама смерть распахнула свои объятия над этой проклятой землёй. Каждый вдох даётся с трудом, лёгкие горят, а в голове пульсирует одна мысль – выжить. - Нет. - Тогда, посмотри на меня. Дёрганный взгляд медленно ползёт вверх и останавливается на бледном лице. Холодный, словно высеченный из мрамора, этот лик не выражает ничего. Губы плотно сжаты в тонкую линию, подчёркивая резкость черт. В глазах плещется пустота, в которой, кажется, могла утонуть вся вселенная. Взор Ёсики мечется, не в силах зацепиться ни за одну деталь, и это пугает ещё больше, чем если бы на него смотрели с ненавистью или гневом. Он словно видит перед собой не живого человека, а бездушную маску, за которой скрывается что-то непостижимое и ужасное. «Хикару» тянет окровавленную ладонь и проводит ею по щеке Ёсики, размазывая кровь, касаясь большим пальцем его губ. Холодный металл привкуса железа обжигает кожу, вызывая непроизвольную дрожь, подступает тошнота. В этом прикосновении нет нежности, лишь извращённое проявление собственничества, клеймо, поставленное на ещё трепещущем теле. - Ты же сам виноват в произошедшем. Предложил выбрать Маки, - слова обволакивают, сковывают, отравляя разум ядовитыми сомнениями и страхами. Он пытается отвести взгляд от «Хикару», но не может. В его глазах читается что-то манящее и отталкивающее одновременно – бездна, в которую опасно заглядывать. - Я... не... - Ты «не» что? - насмешливо вопрошает «Хикару», и в этом вопросе слышится не искреннее любопытство, а злая ирония, - Не знал? Не хотел? Не думал, что так будет? Медленно отрицательно качает головой, чувствуя, как губы дрожат, а по щекам бегут дорожки слез, обжигая кожу солоноватой горечью. Это уже не истерика, не бурный поток чувств, а тихое, бессильное принятие ужасной правды. - Вот и хорошо, а теперь... посмотри на Маки, - голова поворачивается сама по себе, вместе с рукой, которая, видимо, задала направление, - Его тело — всего лишь жалкая оболочка, но душа... - «Хикару» проводит языком по своим губам, словно кот, который наелся сметаны, - ... жаль, что ты не можешь почувствовать этот изысканный вкус. Как там говорится? Спасибо за угощение, Ёсики. "Хикару" наклоняется к нему, внимательно рассматривая побледневшее лицо. Холодный язык скользит по чужой щеке, словно слизняк. Отстранившись, тот смакует кровь, будто это было нечто запретное. Он проводит языком по своим губам, наслаждаясь послевкусием. В глазах танцуют безумные огоньки, отражая тьму. По телу Ёсики пробегает судорога, перед тем как его довольно грубо дёргают за руку, поднимая на негнущиеся ноги. - Надо возвращаться. Ёсики молча следует за ним, спотыкаясь о кочки и корни деревьев. Впереди маячит лишь спина, закутанная в поношенную куртку, и тихий шелест листвы под ногами идущего впереди. Губы искажаются, искривляются в безобразной дуге, внутри буря. Буря не внешняя, не гроза, не шторм, обрушивающийся на берег, а тихая, изматывающая, разъедающая изнутри. Буря, которая как ядовитый туман. Она поднимается из самых тёмных глубин души, закручивается спиралью, грозя поглотить все светлое, что ещё осталось. Он падает на колени, согнувшись и утыкается лбом в землю, изо рта вырывается сдавленный крик. Боль пронзила насквозь, от осознания того, что было сделано, словно раскалённый клинок. Каждое волокно тела отозвалось мучительным эхом, от кончиков пальцев до самой макушки. Не возможно было сдержать этот первобытный вопль отчаяния, который вырвался из самой глубины существа. Земля, холодная и безразличная, приняла его горячий лоб. Пыль забилась в ноздри, смешиваясь со слезами, текущими из глаз. - Вставай. - Нет! - теперь собственный голос Ёсики скрипел как колесо. - Встань. - Нет!!! Истерика нахлынула словно грязная волна. Зарывается дрожащими пальцами в волосы, сжимая их и оттягивая до боли, пытаясь унять дрожь. Парень стал бить кулаками по земле в буйстве эмоций, а из горла вырывались нечленораздельные звуки, полные боли и отчаяния. Комья грязи летели в разные стороны, пачкая и без того истерзанную одежду. Он кричал, но крик тонул в гуле ветра, словно молитва, не достигшая небес. Через какое мгновение, затих, обессиленный, словно выброшенный на берег штормом. Лицо его было в грязи, крови и слезах, а глаза смотрели в пустоту, словно отражая всю безысходность этого мира. Вокруг царила тишина, прерываемая лишь завыванием ветра, словно насмехаясь над его потерей. - Что я... натворил?

«Чего? Хочешь проводить меня до дома? Это так мило, Ёсики, я почти влюбился»

- Убей меня... Некоторое время царила тишина, а потом послышался хриплый смех. Он был тихим, почти неслышным, будто черви копошились в гниющей листве. - Не могу. - Почему? - Я ведь обещал тебе, что мы всегда будем вместе, помнишь? Сердце пропустило удар, когда к нему пришло жуткое осознание, что он стал заложником собственного эгоистичного желания. - Я тебя больше не оставлю, Ёсики. Сердце стучало набатом в груди, и хотелось, чтобы оно разорвалось. Эта мысль была не призывом к смерти, а мольбой об освобождении от невыносимого гнёта. Каждый удар отдавался эхом в висках, усиливая пульсирующую боль, словно кто-то безжалостно выбивал чечётку прямо у него в голове. Воздуха катастрофически не хватало, лёгкие отказывались наполняться, словно забитые песком. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, словно у мертвеца. Он хотел вновь закричать, но не мог издать ни звука. Хотел заплакать, но глаза высохли от пережитого ужаса. - А теперь, пойдём домой, Ёсики.