Плод

Архей встретил его ласковым солнцем и кипящей жизнью улиц. Спустя пару тысяч лет приключений, Лололошка наконец-то вернулся в родной мир с целью повидаться со своим близким другом. Рваные раны, оставленные на их отношениях, давно затянулись в шрамы, а после, под влиянием времени, совсем поблекли, хоть и не исчезли с концами. Еще давно Лоло простил Эграсселя за случившееся. Дал ему второй шанс, и не зря. Казалось, тень одержимости, некогда омрачавшая душу эльфа, начала отступать, оставляя достаточно места для исцеления. А потом Сель подарил ему искру. А потом образовались Первые. А потом была озвучена весть о смерти Тадмавриэля, поставившая жирную точку в самой мрачной главе их жизни. Лололошка смог наконец выдохнуть, зная, что призрак прошлого больше не нависает над ними. Правда, заставить себя вновь зайти в поместье их семьи долго не получалось. Каждый уголок, каждая комната, каждый коридор яркой картинкой перед глазами пробуждали подавленные воспоминания об ужасах, произошедших в этих стенах. Но настала пора двигаться дальше. Лоло давно излечился, он не собирался позволять давним страхам брать над собой верх. Тяжеловесные ворота распахнулись, впуская в свою обитель. Вариантов, где мог бы засиживаться Эграссель, была уйма, поэтому пришлось некоторое время потратить на то, чтобы обследовать помещение. Гостиная, библиотека, кухня, личные покои друга, сад... И его комната. Ладонь сама потянулась к ручке. Он должен был увидеть. Должен был убедиться, что логово монстра опустело, что его переделали под кабинет или архив. Что от тех событий не осталось и следа. Дверь легко поддалась. Воздух был тяжелым и спертым, пахнущим старыми книгами, вином, дорогими благовониями и чем-то неуловимо знакомым, от чего сердце пропустило удар. Ничего не было переставлено, выброшено. Все так, как будто хозяин вышел пять минут назад. Лололошка замер на пороге, по телу пробежал ледяной озноб. Его взгляд скользнул по стеллажам, по мебели, по... По кровати. В этот миг сзади, абсолютно бесшумно, возникла тень. Тяжелая, холодная рука легла ему на плечо, неотвратимо пригвоздив к месту. Весь воздух разом вылетел из легких. Лоло узнал это прикосновение. Узнал его вес, его температуру, его властность. Он боялся обернуться. Боялся увидеть то, чего не могло быть. «Это Эграсса. Это Эграсса. Это должен быть Эграсса.» Но голос, прозвучавший за спиной, был красноречивее любого зрелища. Низкий, бархатный, пропитанный ядовитой усмешкой, от которой кровь стыла в жилах. Голос, который он слышал в самых страшных кошмарах. – Собака всегда возвращается к хозяину, не правда ли?

***

Лололошка мягкими, плавными движениями покачивал люльку. Его губы шептали незатейливую колыбельную, мелодия которой всколыхнула смутные воспоминания из далекого детства. Комната утопала в полумраке, где багряные лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивали всё вокруг в теплые, приглушенные тона. Его взгляд пустой бездной изучал нежное, почти кукольное личико малыша. Фарфоровая кожа, заострённые эльфийские уши, пушок едва пробивающихся светлых волос. Даже несмотря на то, что ребенок был слишком мал, чтобы делать подобные выводы, Лоло готов поклясться – он будет копией своего отца. Дверь протяжно скрипнула, распахнувшись. Звук неприятно ударил по ушам. Скрип, прямо как от деревянной кроватки. Вечно повторяющийся скрип-скрип-скрип-скрип... Лололошка устало, почти механически, повернул голову, смотря на застывшего на пороге Эграсселя. Внимательный взгляд эльфа скользнул по семейной идиллии, словно он пытался удостовериться, что все остаётся на своих местах. Лоло едва заметно кивнул в приветственном жесте, опасаясь нарушить хрупкую тишину и разбудить мирно сопящего ребенка. Слишком уж много времени пришлось потратить на то, чтобы уложить его спать. Эграссель подошёл ближе, стараясь не шуметь жалобно стонущими половицами, и заглянул в люльку. Его глаза, затуманенные лихорадочными мыслями, остановились на безмятежном, ещё совсем юном личике. Дрожащей рукой он потянулся, мягко касаясь щеки малыша и пару раз оглаживая ее. – Он такой маленький... — Едва слышно прошептал Сель, в его голосе звучало не умиление, а странная, леденящая душу гордость, будто он говорил о редком, труднодостижимом приобретении. — Твой ребёнок. И... его. Значит, и мой тоже. Наше общее творение. Фраза, повисшая в воздухе, заставила Лололошку тупо упереться взглядом в пол. Слово почему-то впилось в сознание, повторяясь эхом в мыслях. Творение. Творение. Творение. Он не ребенок, не плод любви, а лишь... результат. Брови Селя слегка дрогнули, как и его счастливое выражение лица. Влага скопилась на ресницах, из-за чего он пару раз моргнул, позволяя слезам скатиться вниз и упасть на пастельно-голубую простынь внутри люльки. Эграссель всхлипнул, тут же закрывая свой рот ладонью и оседая на колени возле Лололошки. Тот немного заторможенно пододвинулся ближе, обнимая эльфа и бережно проводя по его волосам. Прикосновение к этим шелковистым прядям вызывало тошнотворную ассоциацию с другим, таким же идеальным и таким же ядовитым эльфом. Лололошка мысленно дал себе пощёчину. Нет, он не должен даже допускать таких мыслей. Эграссель ни в чем не виноват. – Чш-ш... Что случилось, свет мой? – Лоло тихо пробормотал, время от времени бросая взгляд на ворочающегося ребенка, следя за тем, чтобы он не проснулся. Эграссель хотел что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный звук, от чего слез в глазах стало только больше. Он покачал головой, утыкаясь в плечо Лололошки и беззвучно рыдая. Дыхание, горячее и влажное, отпечатывалось на коже. Его руки встрепенулись, хватаясь за одежду сидящего рядом друга как за последнюю надежду. – Все не должно было быть так... – Сбивчивый лепет всё-таки слетел с губ эльфа, растворяясь в тишине пространства. Сумерки рассеивались за окном, заставляя тени в углах комнаты сгущаться. Лоло вздохнул, закрывая глаза на пару секунд и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Его ладонь продолжала выводить круги по спине Эграсселя, позволяя тому плакать столько, сколько потребуется. – Все в порядке, Сель. Я счастлив. Лололошка крепче прижал эльфа, стараясь согреть его своим теплом. Он чувствовал, как дрожит тело Эграссы, сотрясаемое безмолвными рыданиями. За этими слезами скрывалась невысказанная трагедия, тяжелый груз, возлегший на его плечи после всех минувших событий. Но Лоло не винил своего друга ни в чем, нисколько нет. Вся вина за произошедшее лежала на одном вполне себе конкретном эльфе, и, возможно, частично и на самом Лололошке. Пока часы ритмично тикали на стене, Эграссель старался успокоиться, делая глубокие вдохи и выдохи. Он прислушивался к спокойному темпу дыхания Лоло и силился повторить за ним. – Прости, прошу, прости меня... Это все моя вина... – Сель чувствовал, как его сердце нестерпимо болит за этого ребенка, за своего драгоценного друга, за две сломанные судьбы. Чувство вины пожирало изнутри, как червь грызет спелое яблоко. Лололошка промолчал, успокаивающе поглаживая Эграсселя. Какие слова утешения можно подобрать в такой ситуации? Все, что угодно сейчас прозвучит фальшиво, а истинное облегчение может принести только время и смирение. Эльф прижался виском к плечу Лоло, словно находя утешение в самом его присутствии. Несколько долгих минут они сидели в тишине, пока сонный вздох не раздался из люльки. Оба вздрогнули и одновременно посмотрели на спящего малыша, чье лицо в полумраке казалось еще более невинным и беззащитным. Сель измученно выдохнул, нежно обхватывая руку Лололошки и прикладывая его ладонь к своей щеке. Их глаза встретились в немом диалоге. Не нужно было слов, чтобы понять мысли друг друга. Эграсса чуть повернул свою голову, задерживаясь губами на тонкой коже запястья. Лоло сглотнул, отводя взгляд в сторону. Липкое чувство заполонило грудь, больно сдавливая легкие. Их момент нарушил звук вновь поскрипывающих петель, из-за чего оба юноши напряглись. В дверном проеме показалась грозная фигура еще одного жильца поместья. Темнота коридора за его спиной заставляла выглядеть эльфа еще более зловеще, чем он уже был. – Прочь. – Холодным тоном командует Тадмавриэль, впившись равнодушным взглядом в лицо своего старшего сына. Эграссель гневно сжимает ладони в кулаки, чувствуя, как кровь бурлящей смесью циркулирует по венам. Хочется вцепиться ему в глотку, задушить, разорвать в клочья. Но злость тут же вновь сменяется унынием, стоит Лоло трепетно провести ладонью по его волосам и кивнуть в сторону двери с мягкой улыбкой.  Сель поднялся на ноги, смахнув последние слезы с ресниц. Взор, полный тоски и неприкрытой ненависти, скользнул по Тадмавриэлю. Безмолвный вызов висел в воздухе, но старший эльф оставался невозмутимым, словно не замечая бушующих эмоций сына. Как только Эграссель прошмыгнул мимо отца, намеренно задевая его плечом, в комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Лололошка с трудом оторвался от разглядывания удаляющейся фигуры своего друга и повернулся к Тадмавриэлю. В его глазах не было ни страха, ни ненависти, лишь усталость и обреченность. Дверь с щелчком закрылась. Почему-то тяжелые шаги эльфа казались неестественно громкими, отдаваясь мерзкой пульсацией в висках. Тадмавриэль остановился рядом с Лололошкой, слегка приобнимая его за плечо и пару секунд всматриваясь в лицо малыша. Он хмыкнул каким-то собственным мыслям, опускаясь на один уровень с Лоло и целуя того в висок. – Ну разве он не очаровашка? Лололошка вздрогнул от неожиданного прикосновения, пытаясь не выдать волнения. Он не любил, когда Тадмавриэль проявлял нежность, в ней всегда чувствовался привкус чего-то зловещего и манипулятивного. Тем не менее, мягкая улыбка не сходила с его лица. – Я бы убил тебя, если бы мог. – Прошептал Лоло, стараясь говорить ровно и спокойно. Эльф перевел на него свой взгляд. – Но ты не можешь. Лололошка стиснул зубы, отказываясь смотреть в сияющие победным блеском глаза. В них плескалось торжество, от которого становилось противно. Он сомкнул веки, оперевшись головой о крепкое бедро Тадмавриэля. Тот лишь растянул губы в усмешке сильнее, запуская пальцы в спутавшиеся между собой темные волосы. Его прикосновения были обманчиво ласковыми, контрастируя с холодным взглядом, устремленным на колыбель. – Не могу. Было тяжело осознавать свою беспомощность, особенно когда в памяти до сих пор оставались свежими образы из недавнего прошлого — всего пару лет назад Лоло был подающим большие надежды одним из первых мироходцев. Почетное звание, которое открыло перед ним совершенно новые горизонты. И куда жизнь привела его сейчас? До чего забавно выходит: мироходец, способный изменять целые миры, теперь не мог изменить собственную жизнь. – Он копия тебя. – Тихо сказал Лололошка, силясь не выдать своего истинного настроения. Нельзя показывать, что он и вправду постепенно ломается. – Особенно его глаза. Тадмавриэль фыркнул, проведя пальцем по крошечной ручке малыша. Его взгляд был полон какой-то странной, отстранённой задумчивости. – Да, пожалуй. Надеюсь, из него вырастет что-нибудь более претенциозное, чем его старший брат. Часы тикали на стене в неспешном темпе, понемногу начиная давить на мозги своей насмешливой порядочностью. Лоло сжал ладони, лежащие на его коленях, в кулаки, слегка хмурясь. – Не говори так об Эграссе. Он многого добился и во многом преуспел. – «Даже с учетом того, что рос в неблагоприятных условиях» - осталось невысказанным. Спорить все равно бесполезно, как и тыкать носом в очевидную неправоту. Этот эльф не признавал чужих заслуг. Особенно если эти заслуги затмевали его собственные. Лололошка хотел добавить, что Эграссель - хорошая личность, но слова застряли в горле, так и не найдя выхода. – Хорошо. Не буду. – Тадмавриэль неожиданно легко согласился, небрежно пожимая плечами. Лололошка вопросительно выгнул бровь, поднимая свой недоверчивый взгляд на него и удивленно хлопая ресницами. В груди неприятно кольнуло. Временами так отчаянно хотелось верить, что в Тадмавриэле осталось хоть немного чего-то светлого, что он способен на сочувствие и понимание. Но прожитый опыт говорил об обратном. – Серьёзно? – Ну, ты ведь попросил. – Эльф изогнул губы в легкой улыбке, смягчаясь. – Я лишь хочу, чтобы в нашей семье царил мир и покой. Разве это так много? В комнате заметно опустилась температура. То ли из-за обычной ночной прохлады, то ли из-за той мерзлоты, которой сквозили слова Тадмавриэля. Мир и покой с его точки зрения – это абсолютная власть и подчинение. Эльф никогда не стремился к гармонии, лишь к контролю. Лололошка отвернулся, пряча гримасу отвращения. Он не ответил, предпочитая молчаливо выносить присутствие Тадмавриэля. Взгляд упёрся в небольшую щель меж неплотно закрытыми шторами. И вправду, ночь. Время суток давно срослось в один неприятный комок бессонных мук. Дни стёрлись, больше похожие на один повторяющийся раз за разом сюжет. Сначала Лоло даже пытался вести календарик, чтобы окончательно не потеряться, а потом осознал, что либо дезориентированно зачеркивал слишком много дней, либо отставал на неделю. Молчание давило на уши. Каждый вздох, каждое движение казалось неестественно громким, нарушая хрупкое равновесие момента. Ребенок пошевелился во сне, слегка морщась и привлекая к себе внимание находящихся в комнате. Лоло потянулся к боковой части люльки, покачивая ее из стороны в сторону плавными движениями. Внезапно эльф накрыл его ладонь своей, чуть сжимая и вынуждая вопросительно взглянуть на него. Насмешливо сдержанное выражение лица Тадмавриэля сменилось чем-то несвойственным, почти искренним и настоящим. – Засыпать без тебя рядом становится все труднее, знаешь. – Это было так не похоже на его обычное поведение, всегда держащего дистанцию и контролирующего каждую эмоцию. Сейчас в этих глазах цвета гранёного аметиста плескалось что-то, что Лоло не мог идентифицировать, но что заставляло его внутренности скручиваться в тугой узел. – Ляжешь сегодня со мной? Тебе все равно нужно отдохнуть. Сердце на секунду замерло. Лололошка неуверенно мял в руках край своей рубашки свободной рукой, сглатывая противный ком в горле. Он знал, чем это закончится, и решительно не хотел подставляться. – Малыш еще недостаточно крепко уснул, мне нужно быть готовым к тому, что он в любой момент может проснуться, так что лучше я останусь рядом... Эльф вздохнул, оттягивая корни изрядно отросших волос Лоло. Не больно, но достаточно ощутимо. – А если он не проснется в ближайшие пару часов? Придёшь? Лоло опустил глаза в пол, прячась от пристального внимания к себе. Его пальцы судорожно вцепились в ткань одежды, сминая ее в бесформенный комок. Он неуверенно кивнул. — Хорошо. Тогда я буду ждать. Тадмавриэль скользнул к двери, не прощаясь. Каждый раз, когда эльф проявлял хоть каплю тепла, в душе Лоло разгорался слабенький огонек надежды, который он тут же задувал собственноручно. Нет. Просто нет. За любым проявлением нежности скрывается лишь манипуляция и жажда контроля. Дверь захлопнулась. Тихое сопение ребёнка под боком было единственным, что позволяло оставаться в реальности. Лололошка положил на грудь ладонь с подрагивающими от напряжения пальцами, чувствуя, как колотится сердце, отдаваясь глухой, неровной дробью в висках, словно кто-то стучал по сгнившей трухлявой деревяшке изнутри. Под языком осталось неприятное тянущее ощущение, заставляющее машинально скривиться. Лоло обессиленно рухнул на бок, он сжался на полу в позе эмбриона, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в щелях между половицами. Твердый паркет впивался в ребра и бедро, но это было лучше, чем мягкость постели, которая пахла Тадмавриэлем. Он устал. Безмерно и безоговорочно. От всего и от всех, кто его окружает. Но кому есть дело до того, что он там чувствует? Обнимая себя за плечи, Лололошка сильно зажмурил глаза, стараясь нормализовать дыхание. Он снова солгал. Он снова согласился, смирился, кивнул. Почему? Почему каждый раз язык прилипает к нёбу, а голова сама предательски опускается? Трус. Жалкий, ничтожный трус. Не один из великих Первых, а жалкий червь, ползающий у ног своего хозяина. Он так устал. Почему пол просто не может разверзнуться и поглотить его раз и навсегда? Он так устал. Он так устал. Он так устал. Паркет перестал быть твердым, превратившись в вязкую, илистую трясину, которая медленно, но неумолимо засасывала Лололошку вглубь. Напряжение в мышцах лопнуло с тихим хрустом, и он позволил себе утонуть. Свет из-под век погас, сменившись давлением абсолютной, бархатистой тьмы. Звуки извне — скрип половиц за стенкой, тиканье часов, дыхание ребенка — исказились в последние пузыри воздуха, уходящие на поверхность, до которой ему уже никогда не доплыть. Сон окончательно затянул в свою пучину, наконец-то позволяя измученному разуму и телу отдохнуть. И это было единственной милостью, на которую способно это место. *** Лололошка проснулся, резко вскакивая, будто его насильно выдернули из сна. Кошмары давно перестали быть тревожным, абстрактным нечто; теперь мозг просто прокручивал воспоминания, снова и снова возвращая в пережитый ранее ужас. Руки больше не трогало легким подрагиванием, их нещадно трясло от удушающего чувства паники. Такое состояние, впрочем, не было чем-то новым для Лоло. Он нервно запутал пальцы в волосах, отбрасывая взмокшие пряди назад. Нужно срочно прийти в себя. Машинально захотелось потянуться к люльке, взять ребенка на руки, прижать к груди и просто чувствовать его вес на руках, его тепло тела, его шевеления в поисках удобной позы. Однако даже в темноте комнаты он заметил, что очертаний кроватки рядом нет. Только тогда Лололошка почувствовал, как твердый пол за время его сна сменился мягкой периной кровати. Лоло приподнялся, садясь и оглядываясь. Да, это точно комната Тадмавриэля. Ну, теперь уже их комната, конечно. Тошнотворно податливый матрас, абсурдно богато выглядящий балдахин, темные драпировки, массивная мебель. Та самая кровать, где когда-то был зачат этот ребёнок. Он столько ночей делал все, лишь бы не оказаться здесь снова. Холодные руки внезапно обвили его тело, сильная грудь прижалась сзади к мокрой от испарины спине, острый подбородок надавил на напряженное плечо. Эльф выдохнул, опуская голову и задерживаясь губами чуть выше лопатки Лоло. Поцелуй неприятно влажный даже через ткань рубашки, пробуждающий нежелательные воспоминания из прошлого. – Ты снова вздрагивал во сне. Голос хриплый, но без единого свидетельства о том, что Тадмавриэль тоже спал все это время. Его внимательные глаза осматривали слегка дезориентированное выражение лица Лололошки. – Где... – Тот на секунду умолк, пытаясь подавить рвотный позыв. Нет-нет-нет, только не снова. – Где ребенок? Ладони эльфа скользнули ниже. Они остановились на животе Лоло, оглаживая его в притворно заботливом жесте. Несмотря на то, что искра помогла восстановиться в довольно стремительном темпе, небольшие напоминания о произошедшем все равно остались. Едва видимые, уже давно выцветшие растяжки в самом низу живота сохранились как метка, не давая забыть и откреститься. Смотри, это я тебя преобразил. Ты навсегда останешься с изменениями, причиной которых стал я. – В детской спит. За ним присматривает нянька, можешь дать себе отдохнуть. Я же вижу, что тебе это нужно. – Ответил Тадмавриэль, оттянув ворот рубашки достаточно, чтобы скользнуть губами по мокрой коже плеча Лоло, оставляя за собой липкий, невидимый след. Глубинное, выдрессированное чувство самосохранения парализовало конечности. Лололошка мог лишь сидеть, уставившись в темноту комнаты, чувствуя, как его предаёт собственное тело, реагируя на прикосновения дрожью, которую Тадмавриэль наверняка воспринимал как что-то иное. – Мне этого так не хватало... Тепла твоего тела рядом. Ты так отдалился в последнее время. – Прошептал на выдохе эльф, бесцеремонно продолжая скользить ладонями по чужому телу. Он ощупывал теперь уже более пухлые бедра, удовлетворённо улыбаясь. – Я понимаю, ребенок требует много времени и сил, но это не делает положение менее тоскливым. Половицы в коридоре глухо скрипнули. Тьма вокруг становилась только гуще, пряча силуэты двух существ в своих объятиях. – Помнишь, как было раньше? – Тадмавриэль говорил тихо, губами почти касаясь чуть заостренного уха. В нос ударил запах терпкого вина и полыни. – Ты не отталкивал меня тогда. Ты сам тянулся ко мне. Ты горел. А теперь тлеешь, как огарок. Ну разве так можно? Лололошка замер. Это было слишком. Его шок и беспомощность трактовали как желание, а акт насилия попытались замаскировать под страсть. Лоло тяжело сглотнул, пытаясь не стошнить прямо на шелка простыней. – Хотя знаешь, мне нравится, как ты изменился. – Эльф в обманчиво доброй манере издал несколько глухих, тихих смешков. Ладонь остановилась на чуть округлившейся груди, мягкой и податливой под его проворными пальцами. – Раньше твое тело было нетронутым. А теперь оно хранит память. О нем и обо мне. Это ведь навсегда, Лоло. Он больше не мог этого выносить. Он больше не мог слушать этот ужас. – Отпусти. – Лололошка схватил руку Тадмавриэля за его запястье, пытаясь оторвать от своего тела. В его голосе не было ни капли уверенности, лишь отчаяние, сдавленное страхом. Внутри что-то перевернулось. Буквально. Слюна во рту сгустилась в тягучую, металлическую массу. Горло свела судорога, и Лоло непроизвольно сглотнул, но это не помогло — тошнотворная резкость парфюма Тадмавриэля, смешанная с запахом его кожи и постели, ударила в нос с новой силой, спровоцировав спазм в желудке. Раньше это было просто мерзко. Теперь стало физически невыносимо. – Ну вот. – Тихо прошипел эльф, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не притворная нежность, а ледяная, змеиная усмешка. – Заговорил наконец. А я уж думал, ты разучился. Стены комнаты закачались, геометрически правильные стороны мебели поплыли и закрутились в мерзкую, тошнотворную карусель. Лололошка зажмурился, но это не помогло. Его тело, которое он ненавидел за все эти изменения, впервые за долгое время взбунтовалось против хозяина. Голос Тадмавриэля у самого уха звучал оглушительно громко, каждое слово отдавалось прямым ударом по желудку. – Дай мне отойти. – Жалобно выдавил Лоло, давясь липкой слюной. Каждое слово давалось с усилием, заглушаемое частым дыханием. – Меня сейчас... Вывернет... Он не дрался — он захлебывался, тонул в этом прикосновении, в этом запахе, в этом ужасе. Барахтался, как рыба, выброшенная на берег, пока хватка на его теле не ослабла, заставляя дернуться вперед и с силой врезаться в спинку кровати. Лололошка закашлялся, быстро поднимаясь и чуть ли не вихрем вылетая из комнаты. Ему срочно нужно было оказаться на свежем воздухе, запахи этого места, уже давно пропитавшие насквозь тело Лоло, душили до исступления. Массивные двери на балкон с грохотом отворились, студёный ночной воздух обжег лицо. Лоло резко подскочил к металлическим перилам, хватаясь за них и перегибаясь через заборчик. И вот тогда волна накатила по-настоящему. Желудок, пустой и измученный, судорожно сжался, стараясь извергнуть то, чего в нем не было. Он не ел последние два дня, выбрасывая все, что Тадмавриэль и Эграссель пытались ему скормить. Спазм прошел по всему телу, заставляя мышцы живота, вжимающегося в перила, болезненно напрячься. Воздух с хрипом вырвался из легких. Слезы неконтролируемо стекали вниз по щекам, смешиваясь со слюной на его подбородке. Мир сузился до ощущения холодного металла под пальцами и невыносимо горящей глотки. Диафрагма, сведенная судорогой, дернулась вверх, выворачивая наизнанку. Из груди вырвался лишь беззвучный, сиплый хрип, больше похожий на предсмертный вздох задушенного животного. Челюсти свело так, что заныли скулы, а язык, горький и одеревеневший, беспомощно уперся в нёбо. Он давился сухими спазмами несколько минут, прежде чем пытка прекратилась. Лололошка хотел вдохнуть, но воздух не проходил, застревая где-то в верхней части груди, превращаясь в короткий всхлип. Трясущиеся от напряжения колени подкосились, заставляя медленно сползти вниз, хватаясь за перила. Лоло плюхнулся на каменный пол балкона, вжимаясь лбом в прутья и стараясь перевести дух. Он сглотнул горечь на языке, кривясь и мотая головой. До чего же жалко он сейчас, должно быть, выглядел. Но это ведь именно то, чего добивался Тадмавриэль, да? Пока Лололошка безуспешно пытался прийти в себя, позади, у входа на балкон, послышались шаги. Не четкие и уверенные, как у Тадмавриэля, а тихие, шаркающие и нервозные. Эграссель застыл на пороге, пару секунд рассматривая сгорбившуюся фигуру на полу, прежде чем пасть ниц, обхватывая дрожащее тело руками со спины. Он попытался заслонить Лоло своей фигурой от всего этого мира, чтобы больше никто и ничто не могло причинить ему вред. – Всё хорошо, Лоло, я рядом, все в порядке. – Его глухой, сбивчивый шепот потоком выливался наружу, полный той самой удушающей жалости, что была хуже любого упрека. – Я... Я видел, как ты выбежал. Я знаю, что он делает. Это невыносимо. Смотреть на это - пытка для меня. Мне так жаль, что я не могу ничем помочь. Сель только сильнее прижался к загривку Лололошки, поглаживая его тело, как это делают с испуганным зверьём. Тошнота снова вернулась. Опять эта подавляющая близость, опять эти нежелательные прикосновения, опять эти гнилые слова. Лоло издал разочарованный вопль, ощущая, как его грудь сдавливает досада. Он отрицательно качал головой, жалобно хныкая. Только не снова. Его руки всполошились, ладонь уперлась в плечо Эграссы, пытаясь отодвинуть от себя подальше. – Уйди, ради всего святого, уйди отсюда. – Лололошка крепко зажмурился, поджимая губы. Но объятия не ослабели. Напротив, они сомкнулись ещё плотнее, больше похожие на смирительную рубашку из плоти и крови, чем на молчаливую поддержку и попытку комфорта. Дрожь, пробивавшая тело Лоло, теперь исходила и от Эграсселя — мелкая, лихорадочная, нервическая. – Нет. — Его шёпот стал громче, настойчивее, в нём зазвучала та самая одержимая нота, от которой низ живота стягивало в узел. — Я знаю, как тебе тяжело. Я это вижу, я это чувствую. Но все не обязательно должно быть так. Я... Я буду рядом, всегда. Ты можешь на меня положиться, Лоло. Ведомое слепым импульсом бежать, тело Лололошки, до этого слабое и податливое, напряглось, с когда-то присущей ему силой отталкивая от себя Эграсселя. Лоло, пошатнувшись, поднялся на ноги. Его колени подкашивались, тело выло от истощения, но внутренний стержень, распрямившийся от ярости, не давал упасть. Стоило отступить на несколько шагов назад, как спина тут же напоролась на ажурные перила. Металл, остывший за ночь, больно впился в поясницу сквозь тонкую ткань рубашки. – Заткнись. – Прошипел он, хватаясь за раскалывающуюся от боли голову. Где-то глубоко внутри, под слоями леденящего страха и изнеможения, что-то дрогнуло. Небольшая, но раскалённая точка. Она была похожа на крошечный уголёк, тлеющий в пепле. – Просто... Заткнись. Я не собираюсь выслушивать весь этот бред. Я устал. Эграссель застыл, искренне не понимая, почему его оттолкнули. Его ресницы испуганно затрепетали, в горле пересохло. – Лоло, прости, я... — Он запинался, слова путались, превращаясь в бессвязное месиво. — Я просто... Не могу видеть, как ты страдаешь. Это разрывает меня изнутри. Пожалуйста, просто... Медленно, очень медленно Сель поднялся на ноги, делая аккуратные шаги в сторону Лололошки. Он не пытался обнять снова. Вместо этого его рука, дрожащая и неуверенная, потянулась вперед. – Не отшатывайся... пожалуйста. — Голос сорвался на жалобную, влажную нотку. — Я не причиню тебе вреда. Никогда. Его пальцы едва коснулись плеча Лоло — не для ласки, а для удержания. Чтобы проверить, не отпрянет ли он. Чтобы приковать к месту, к этой жуткой реальности, от которой тот так отчаянно пытался сбежать. – Просто посмотри на меня. Я же не он. Я не... не причиню тебе боли. — Его ладонь слегка сжала мышцу плеча, в этом жесте было отчаянное, собственническое «Останься. Не уходи. Я не переживу этого». Он боялся не ответной агрессии. Он боялся, что Лоло шагнет назад. Что его больше не будет. – Мы можем сбежать подальше отсюда. Только ты, я... И малыш. Это будет наш ребенок, я буду лучшим отцом для него, я буду лучшей опорой для тебя, клянусь! Только не отталкивай меня больше, прошу. Позволь мне сделать вас двоих счастливыми. Искра превратилась в всполох. – Закрой свой рот. Голос Лололошки прозвучал едва слышно, но с совершенно новой, стальной твёрдостью. Его глаза злостно заблестели, он оторвался от перил, делая шаг вперед и обвиняюще тыча пальцем в грудь эльфа. – Ты такой же, как он, Эграссель. Всегда был, есть и будешь. Я дал тебе шанс. Я простил, я верил в то, что ты изменился. Я игнорировал все эти взгляды, все эти касания, потому что хотел сохранить нашу дружбу. Я жалел тебя, думал, как тебе трудно избавиться от всей этой гнили внутри, но ты даже не пытался это обуздать. Ты притаился и снова показал всю свою грязь, когда я оказался в уязвимом положении. И после всего ты действительно веришь, что я смогу счастливо жить с кем-то вроде тебя?! – Лоло впервые за много лет чувствовал испепеляющую ярость внутри, все, что он подавлял, начало просачиваться наружу. Его дрожащая ладонь взметнулась вверх, хватаясь за растрепанные волосы, с силой сжимая их. – Я ненавижу этот дом, я ненавижу его, я ненавижу тебя, я ненавижу этого вечно кричащего паразита. Вся ваша ублюдочная семейка мне осточертела, я лучше сдохну, чем задержусь здесь ещё хотя бы на один проклятый день! Воздух вокруг начал накаляться. Фигуру Лололошки окутали золотые светящиеся частички, позволяя наконец-то покинуть это проклятое поместье и перенестись в безопасное место. Эграссель в ужасе вскрикнул и снова рванулся вперед, чтобы схватить растворяющийся из-за его же дара силуэт. Но пальцы схватили пустоту. Лоло не спрыгнул. Он исчез. Словно его и не было. Глухой плач ребенка эхом отразился от стен внутри поместья.