Мальчик с каре

Шум стекающей по коже воды напоминал тот день, когда в городе шёл пиздецки сильный ливень. Конечно, моросящий унылый дождь был обычным делом, живя в этой конской залупе неудивительно, что каждый третий ребёнок кончал с собой перерезая вены к хуям собачьим. Танос бы тоже перерезал вены прям на этом холодном белоснежном паркете, чтобы мамка с ума сошла отмывая его дерьмо, но тогда батя разъебал бы его голову во второй раз об этот же паркет. И Танос боялся. Того, что выживет, и батя его реально убьёт. Но, это лирика. В общем, тот день с ливнем. Он ассоциировался с устойчивым запахом спизженных сигарет, смешками гиен за спиной и сраной мокрой карешкой где-то под ногами. Этот педик словно никогда не мыл волосы, чаще они свисали с его головы сосульками. Может, он вообще не знал, что такое горячая вода в душе. Словом, Таносу было до пизды. Он не то, чтобы думал о его голове. Просто наблюдение. Танос ненавидел этого педика. Конечно, он ведь был педиком. Об этом разнюхали какие-то пацаны, мол, он сосался с мужиком за гаражами, да и сам выглядит, как девчонка. Ещё и патлы отрастил. Только, сволочь, платьюшки не носит. Тогда Танос со своими подсосами подошёл к нему на перемене в туалете, спросил мол, так и так, слухи ходят, что ты в жопу долбишься, правда? Ну а этот посмотрел на Таноса долгим, равнодушным взглядом, и кинул: — И че с того?— а потом дёрнул своей блядской бровью и сказал:— Ты типа завидуешь? Танос тогда въебал ему впервые. Теперь жалел вообще о том, что узнал, кто это такой. Потому что всегда этот педик смотрит на него так хитровыебанно, так, сука, умно, словно он все о нем знает. Все, чего не знает Танос. И тогда, лежа под ливнем под его ногой, он лишь сплюнул кровавую слюну ему на кросы и внезапно улыбнулся, глядя прямо в глаза. Таноса передернуло и он ушёл к хуям собачьим. Лишь бы не видеть эти лисьи глаза. Блять, какие глаза? Лишь бы не заболеть, конечно, а то он сделал бы огромную услугу своему бате. Вода в душе лила и лила, щетчики капали, еще немного он простоит под этим кипятком, и сдохнет либо от ожогов, либо от разъяренного бати. Ссадины и гематомы нещадно ныли, а Танос все стоял, прислонившись лбом, покрытым испариной, к стене. На его ебало без слез не взглянешь теперь. А вот педику синяки шли. Они выглядели на его роже как само собой разумеющееся. Расплывались и расцветали с каждым днем. Таносу доставляло огромное удовольствие наблюдение за тем, как гематомы на чужой скуле каждый день меняли цвет. То фиолетовые, то коричневатые, то бордовые. Педик выглядел красиво избитым. То есть, конечно, Танос не считал педика красивым. Он считал симпатичными побои. Любые побои, которые оставлял он. Любые побои, которые оставляли не на нем. — Блять. Чуть дрожащая от нервного перенапряжения рука резко опустилась на его член. Танос оперся о стенку перед собой предплечьем, утыкаясь лбом в сгиб локтя. Несколько рваных движений, тихий стон под аккоманемент ора за запертой дверью ванной комнаты и бешеное дерганье ручки, и сперма стрельнула вперёд. Вот блять, опять он голову не успел намылить. Опять приспичило подрочить. Не на карешку, конечно, на синяки. *** — Не ебнешь меня, если я тут покурю немного? Танос стоял на большой перемене за школой, и дымил, прям под знаком "не курить". Редко он, конечно, сбегал в одиночку, пока его никто не видел, да и впринципе редко бывал один. Его это малость напрягало. Только вот сегодня звезды сложились, и он стоял, рассматривая порез на руке, рядом с локтем. Как тут, блять, сюрприз. Он быстро отогнул рукав обратно, оборачиваясь на гостя. Конечно, он знал, кого увидит. Он знал этот голос. Он его помнил. — Нет, щас докурю и засуну окурок тебе в задницу,— лениво протянул Танос, не делая никаких лишних телодвижений. Сегодня он не планировал кого-либо пиздить. Отец его уже как неделю не пиздил. Что было удивительным событием, конечно, но не предвещало ничего хорошего. — Тебе же это понравится? Педик ничего не ответил, чиркая колёсиком зажигалки. Маленький огонек, чуть пляшущий от зябкого ветра, тёплым отсветом лизал чужое лицо. Танос понял, что пялится, когда заметил веснушки, и насильно отвёл глаза. Урод. Ещё и с веснушками. Педик выпустил дым в серое небо. Запахло жженым. Так они простояли некоторое время. Даже когда сквозь стены послышался звонок. Даже когда фильтр обжег кончики пальцев Таноса. Он лишь зачем-то сделал вид, что дымить еще есть чем. Потом он зачем-то поднял взгляд на чужое лицо. А тот, оказывается, в открытую смотрел на него. Словно изучал. И не было в его взгляде ни злорадства, ни усмешки, нихуя не было, кроме чего-то, чего Танос так и не понял. — Что палишь?— хрипло, тихо выдал Танос. А потом громче: — Что, блять, палишь? Педик кинул окурок на землю, давя мысом. Танос мельком заметил, что там так же, как и у него, курить нехуй было. Какой-то кругляшок остался. И пальцы теперь в ожогах. А педик подошел ближе, продолжая сверлить взглядом. — Ты, сука, либо тупой, либо бессмертный. И ушёл, задевая плечо и скрытно выкидывая окурок в траву. *** — Хэй, Танос, а хули у тебя рожа переквашенная? — А хули тебя это ебет? Какой-то хер с горы из его группки, имени которого он не то что не помнил, не знал, неловко посмеялся, переводя тему. Недельный перерыв в вещании дома наконец прервался. Ещё несколько дней, и Танос бы на стенку полез от непонимания, а что, собственно, делать с этим даром небес. Ещё через несколько дней он сам бы подошёл к бате, интересуясь, а когда, собственно, тот решил пройти прослушивание на премию отца года. Но, слава богу, все вернулось на круги своя. И вот у него снова ныли руки, которыми он пытался прикрыть свое лицо, да вот только нихуя не получилось, как обычно. И вот он сидит, светя фонарями под глазами. И планирует после школы подкараулить педика. Потому что бесит его этот сраный козел. Потому что продолжает весь день сверлить его взглядом. И Танос все не мог понять, что за ебанное выражение было на чужом мяукале. — У тебя все ебло под цвет волос,— равнодушно выдал педик, когда снова повторилась та ситуация. Задний двор – сижка – не самая приятная компания. Танос не любил ходить по школе в одиночку. Но почему-то стал чаще курить за школой. Он фыркнул, выдыхая дым: — Заебись, спасибо за уведомление. На этом диалог закончился. Голос Таноса был еще грубее, прокуреннее, чем обычно. А может он просто сорвал его, когда Таноса швыряли об стены дома. Он че, ебет? Когда он снова скурил всю сигарету, стоял, и не знал, почему же не хочет отсюда уходить, педик повернулся к нему. — Я Нам Гю, если что. — Ага, педик. Нам Гю не отреагировал. Танос сделал вид, что не знал его имени. Ушёл, не задумываясь, почему снова не въебал ему хорошенько. А дома хорошенько въебали уже ему.

***

Нам Гю не был безобидным, это Танос хорошо знал. Теперь знал. Он изначально не выглядел милым дружелюбным геем со сладкой попкой, лучшей подружкой всех девочек, защитником обездоленных и любителем котяток. Он выглядел, как змея. Он умел подлизывать. Частенько он строил глазки училкам и те прощали ему не сделанное дз, всегда мило улыбался поварихе в столовке, и та отдавала ему пиццу со скидкой или просрочку. Он был таким вежливым, что просто обосраться. Этакий маменькин сыночка. Но это все было напускной неправдой. Лицемерием. Когда Танос его пиздил, тот никак не реагировал. Только смотрел. И смотрел. И смотрел. Всегда. Когда Танос его оскорблял, обзывал, позорил, тот никак не реагировал. Только усмехался, выпускал носом воздух, как бы полу-смеясь, полу- как-будто задыхаясь. И смотрел. Нам Гю ненавидел женский пол. До Таноса доходили слухи, что Нам Гю как-то жёстко преследовал девчонок, унижая их, сливая личную инфу. Чуть ли не доводил до самовыпила. Танос, конечно, не был божьим одуванчиком, но не настолько. Единственным, на ком он реально срывался, был стремный чел из параллели, разведший его на бабки своей темкой. За пропавшие деньги Таноса не кормили неделю. Ну и пиздили, да, куда без этого. А еще он срывался на Нам Гю, но ему было похую как будто, и это бесило. Нам Гю в принципе людей ненавидел, все время всех сторонясь, оставался один в любой ситуации, и только странно хихикал время от времени. Танос панически крутил кольцо на пальце. Нам Гю людей сторонился, но почему-то продолжал приходить молча курить с Таносом. Продолжал смотреть на него. А потом случился...пиздец. Танос узнал, что тот самый уебище из его группки, спрашивавший про побои, распространил слухи, слишком поздно. Он пришёл в школу, и все за его спиной шептались. Смеялись. Тыкали пальцами в бинты. — Это что, правда? Его дома шныряют? Слабак. Танос дергался весь день, когда мимо него проходили люди. Танос яростно чесал тыльную сторону руки, так чесал, что в конце концов выступила кровь, а потом он разъебал кожу до мяса. Это не помогло. Это сделало хуже. Страшный сон. Чтобы в этом стервятнике узнали, что ты – овца в волчьей шкуре. Из-за своей паники он не заметил чёрных глаз, неотрывно следящих за ним весь день. — А ты, случаем, сам не педик? У тебя, вон, волосы крашенные!— осклабился тот козел.— Как мы раньше не догадались! Танос со всей силы въебал ему по скуле, и чувак отлетел метра на три, на полной скорости влетая в стену в коридоре. Тут же выросли остальные гиены, окружая Таноса. Вот же, блять, последователи. Как ветром сдуло всю их преданность напускную. Танос уебал, когда за поворотом показалась разъяренная училка, пока не поздно. Дома мать, как обычно, судорожно пылесосила весь дом. До блеска. Отца не было, значит, на попойке. Снова. Танос посмотрел в свое отражение в зеркале. Слабая горячая слеза стекла по его щеке. Он прошептал: — Слабак. И вымыл лицо холодной водой. Горячую, наверное, отключили. Назавтра он узнал, что тот чувак сдох. Вроде бы, с крыши упал. Несчастный случай, ну или само-анти-оживление. Все переобулись в воздухе, боязно пялясь на Таноса, снова начав лебезить перед ним. Все думали, что чуваку немного помогли, подтолкнув его. Танос тоже так думал. И смотрел в сторону тихого мальчика с карешкой на последней парте. Тот смотрел в ответ.

***

Интересно, размышлял Танос, выкуривая вторую сижку подряд, почему педик до сих пор не убил его? Он же, вроде как, постоянно доставал его, проходу не давал, жить нормально не давал. Так почему, из всех, именно тот еблан, и именно в тот момент, когда тот напал на Таноса? Он не хотел искать тут скрытого смысла, но он как-то сам собой находился. А может, Танос просто фантазер. Скорее всего, так и есть. Он не обратил внимание на звук шаркающей листвы за спиной. Уже был декабрь, а погода все походила на жалкое подобие самой себя. У природы нет плохой погоды, как же. Чиркающий звук зажигалки, треск сигареты. Всё то же. Танос проговорил, не оборачиваясь: — Это ты его убил. Не спрашивая, а утверждая. Педик фыркнул, опять этот дурацкий звук воздуха из носа. — Че теперь, боишься меня? Не боюсь, судорожно думал Танос, остервенело дергая кулаком по своему члену той же ночью. Он сжимал ткань подушки в зубах, ткань неприятно сушила язык, но он ебануто пытался заглушить свой скулеж, пока подмахивал бедрами, пальцами второй руки крепко сжимая простынь. До побелевших костяшек. Ноги задрожали. Он рухнул со слабых коленей, на которых стоял в позорно открытой позе псины, сразу же как семя вырвалось из его члена. Не боюсь. Некоторое время спустя он протянул чистую руку под подушку, выуживая телефон. Тупо посмотрел на чужой номер. Зачем-то запомнил его, случайно замечая в раскрытой папке с личной информацией одноклассников, когда стоял перед столом классухи. Открыл смс и ненавидел себя за то, что вообще открыл смс. Словно он правда собирается там что-то написать. А потом, дрожащей рукой, натыкал сообщение с тупой опечаткой: 01.24: Трхни меня И тут же удалил, отчаянно роняя голову на пропитавшуюся его слюной подушку.

***

Интересно, можно ли передознуться ибупрофеном? Думал Танос, без какого-либо оптимизма ковыряя вилкой рис в тарелке. У мамы безумно дрожали руки, и половина еды выпадала у неё изо рта. Традиционный семейный ужин раз в месяц, когда папаша чуть ли не за шкирку дотащивал их двоих на кухню. Непонятно, что именно пробуждает его иногда устраивать этот спектакль погорелого театра. Может, глубинные отцовские чувства. Семейный долг. А может, он просто ебанутый. Скорее всего, думает Танос, ему нужны зрители для его пиздатого представления. А именно ебать каких умных (как думал он) рассуждений вслух под трещащий звук старейшего, допотопного телевизора-коробочки, единственного в их квартире, находящегося именно на кухне. Как раз шли новости про поправки в конституции. — Ранее на территории Российкой Федерации была запрещена пропаганда нетрадиционной ориентации среди несовершеннолетних,— монотонно вещала нафуфрыженная баба.— Сейчас же в силу вступил закон о запрете пропаганды среди всего населения. У Таноса похолодели руки. — Я бы этих пидоров вообще всех расстрелял!— прогундосил папаша. Слюна вперемешку с рисом вылетела у него изо рта, и Танос неприязненно поморщился. Как назло, именно в этот момент тот посмотрел на него. Тут же батя разразился лаем: — Вот же наказал меня Бог сыном-пидором! У Таноса дернулась рука, и зубчики вилки противно проскрипели по тарелке. Мать вцепилась в свои пожухлые, седые волосы, чуть ли не вырывая их. А ведь ей всего сорок. Тут крепкая, широкая ладонь сжала его шею сзади, опуская лицом в рис. — Что ты не жрёшь?! Мать готовила, а ты елозишь! Выблядок!— проорал папаша.— Вот же наградил Господь Бог! Танос задыхался, отчаянно цепляясь руками за край стола. Он услышал грохот упавший вилки из ослабших рук матери, а затем топот убегающих ног. Она убежала не за помощью, конечно, нет. Она спасала себя. Рука все не отпускала. Танос вцепился в нее мёртвой хваткой, царапая коротко постриженными ногтями. Папаша выругался, резко отпуская его. — Я родил тебя, уродца, я тебя и прикончу,— прошипел он ему в лицо, приближая к себе вплотную, оттягивая за волосы. Нет, подумал Танос. Он не доставит ему такого удовольствия. Сам с этим справится.

***

Первый секс в его жизни случился, когда Таносу было пятнадцать. Он по уши втюрился в какого-то батиного дружка, который изредка к ним заглядывал. Батя тогда еще не так регулярно и остервенело его пиздил. Но все равно пиздил. Тогда у него, конечно, не было "весомых" причин. Слабая Богу, после встречи Таноса с этим самым дружком появились. Оглядываясь назад, Танос сомневался, что втюрился по-настоящему в человека, а не в придуманную оболочку. Он казался таким мужественным, взрослым. Крутым. По сравнению с его папашей. Он был тем, кто однажды предложил Таносу попробовать ЛСД, когда нашёл его одиноко сидящим на балконе в один зимний вечер. Танос согласился. А как он мог не? Тогда все было хорошо. Они регулярно виделись. Бате было похуй. Под действием ЛСД этот дружок однажды увёз Таноса к себе на хату. Секс был жёстким, болезненным, без надлежащей подготовки. Он просто сорвал с него штаны и засадил. Сладости прибавлял фантомный вкус растаявшей таблетки на языке. Танос толком ничего не запомнил. Запомнил только, что срать нормально не мог следующие недели две. Но ему казалось, что теперь он крутой. Взрослый. Только вот потом сказка под трипом закончилась, когда этот дружок со своей женой и мелким пиздюком укатили в Германию. Вместе с дружком уехал и ЛСД. А в последний раз, когда они виделись, тот чмокнул его в губы, называя сладким мальчиком. Прям перед глазами его бати. Танос вспоминал это, сидя, скрестив ноги, на холодной плитке в душе. Скоро вернётся батя. Все начнётся заново, словно сраный день сурка, или, хуй знает, уроборос. Или как это там называется. Он мотал в руке пузырёк с пилюлями. Он не знал, что это за херь. Знал, что любой препарат может стать ядом, если херануть его слишком много. Да даже ебаная вода может стать ядом, если херануть её слишком много. Мутное сожаление лизнуло его мозг, когда он подумал, что больше не покурит за школой с педиком. Странное чувство спокойствие окружало его в эти мгновения. Даже начинало казаться, что все не так плохо. Просто смешно. Он чувствовал себя защищенно, когда Нам Гю кокнул того чела. Словно он мог кокнуть и всю его семью. На самом же деле, Нам Гю был просто ёбнутым. Мало ли, почему он его кокнул. Может, пять рублей в столовке не одолжил. Танос это понимал. Он его не видел с того дня, как спросил, убийца ли тот. Это была пятница, ужин случился в субботу, сегодня – воскресенье, завтра контрольная по математике, но его это больше не коснётся. Танос откупорил баночку, высыпая на ладонь разноцветные таблетки. Чуть потряс их в руке. Они подпрыгнули, переворачиваясь в воздухе. С коротким вздохом, он положил на язык одну, проглотив. Горло, как на зло, было суше Сахары. Потом еще одну, потом две, а потом высыпал в рот все пилюли с ладони, и подавился. Вскочил с пола, метнувшись в сторону раковины, и с трудом заглотил всё с водой. Начала кружиться голова. Танос шлифанул напоследок эффект тем, что сожрал всё оставшееся в пузырьке, и обессиленно рухнул на пол. Последней мыслью было, что мамке все же придётся оттирать его дерьмо. Блевоту, как минимум.

***

Он проснулся от шороха гулявшего за шторами ветра. Танос сразу понял, где он, по стерильно чистой белизне вокруг. Больница. Ну все, батя точно убьёт его, теперь без вариантов. Танос вздрогнул, когда на его холодную ладонь опустилась чужая, горячая, наполовину спратанная за шершавой тканью рукава кофты. Он знал человека с такой дурацкой привычкой. Постоянно прятать руки в рукавах. Прям свитерные лапки. — Ты долбоеб,— прошептал голос. Танос застонал, то ли от надоедливого голоса, то ли от мучительной боли в животе, то ли от самого факта, что остался жив. — Блять. Он перевёл болезненно красные, ужасно ноющие, словно в них засыпали мешок песка, глаза на незванного гостя. Нам Гю склонился на ним, его волосы все так же свисали безжизненной жирной массой. Нам Гю был мелким, ниже Таноса, худее. Иногда Танос видел его запястья, они бывало мелькали из-под огромных бесформенных баек, когда тот прикуривал сигарету. Нам Гю был полной противоположностью того батиного дружка, имени которого он никогда не вспомнит. Не высокий, не сильный, по юношески скрюченный и угловатый, скорее женственный, с этими тонкими изящными чертами лица. Так почему же... Почему же он казался таким по-неземному красивым? У Таноса крупной дрожью затряслись руки. Он нервно дёрнул их, скидывая чужие, и злобно заорал, хотя получилась скорее жалкая сиплая просьба: — Отъебись! Нам Гю схватил его за запястья. — Утихомирься, бля. Танос заерзал, затрясся, отчаянно пытаясь вырваться, но Нам Гю держал его так, словно он был жалкой куклой, которой в любой момент мог переломать суставы. Что он там, нахуй, думал про "слабый"? — Утихомирься! Танос сделал жёсткий рывок, из-за которого запротестовали все его несчастные, еле живые органы, но этот выпад сработал, Нам Гю этого не ожидал, поэтому свалился на пол около койки. Но он не отпустил его запястья. Танос завыл от резкой боли неестественно выгнутых запястий, за мгновение до того, как свис с ужасающе скрипящего матраса. Нам Гю потянул его на себя, и Танос свалился на чужое тело, ни разу не смягчающее удара о пол из-за обилия выступающих косточек под одеждой. — Ты, сука, чуть не сдох, что ты устраиваешь,— зашипел Нам Гю ему прямо в лицо, наконец отпуская руки Таноса. Он этим воспользовался, начиная осыпать чужую, дурацкую рожу ударами. — А может я этого, блять, хотел! Ты не знаешь?! Я хотел сдохнуть!— заорал Танос. Все его руки, все чужие губы, нос, скулы, одежда, всё было в крови, а Таносу становилось все хуже и хуже с каждым ударом, и он не сразу заметил, как кровь растворилась под капнувшей на нее соленоватой жидкостью. Не сразу понял, почему кожу на щеках стянуло, откуда капала эта противная, невкусная вода на его губы, на чужую переносицу. Не понял, в какой момент его обхватили за талию и перевернули на спину, подкладывая тыльную сторону ладони под затылок, чтобы не ударился. Теперь это Нам Гю нависал над ним, а не наоборот. Танос смирительно закрыл глаза. Сейчас его так же побьют. Сейчас дадут сдачи за все те дни, когда он издевался над другим. Но он пролежал так мгновение, другое. Он не знал, сколько времени прошло. Знал, что тень продолжала нависать над ним, но ничего не делала. Танос открыл глаза, непонятливо хмуря брови. Нам Гю просто смотрел. — Ну и?— прохрипел он. — "И" что? Танос растянул губы в тупой улыбке, не достигающей глаз. — Давай,— он призывно дёрнул подбородком,— ёбни меня. Или ты боишься? Нам Гю уставился на него, как на дегенерата. — Придурок,— еле слышно, одними полностью высохшими и потрескавшимися губами, проговорил он, а потом в уголках его глаз выступили гусиные лапки.— Ты так и не понял, да? Танос лишь моргнул. Нам Гю поддался вперед, чуть ли не врастая в него. — Да не боюсь я тебя. Таракан страшнее, чем ты,— прошептал он ему в губы, не сводя глаз от глаз. Танос не мог отвести взгляда, он думает, даже если бы очень сильно хотел, а он не хотел, он не смог бы оторваться от этих безумных безграничный черных глаз, залитых бензином.— Только, может быть, пони выглядит безобиднее, чем ты. Танос сглотнул пиздецки сухим горлом вязкую слюну. — Я мог бы убить тебя со всеми твоими подсосами, мог бы заставить тебя сожрать свою собственную глазницу, отрезать член и запихать тебе в задницу, но я не сделал ничего из этого, знаешь, почему?— прошептал он. Танос замотал головой, и Нам Гю шикнул.— Отвечай! Танос щёлкнул зубами, когда его голову, отчего-то легонько, потянули за волосы вверх, а потом стукнули об кристально чистый больничный пол. — Не знаю я, конченный. — Да потому что я не хотел трахнуть тебя твоим членом, я хотел сделать это своим. Танос сдался, переведя взгляд с Нам Гю на потолок, пытаясь сдержать вновь нахлынули дурацкие слезы, но Нам Гю не дал, дернув его за подбородок. — Я сам рассказал дуре Ми Не о том, что сосался с мужиком за гаражом, потому что знал, какая она трепло, и что эта инфа дойдет до тебя на следующий день,— продолжил Нам Гю.— Я наблюдал за тобой так долго, за тем, как стабильно на тебе каждый раз появлялись сраные побои, наблюдал за твоей напускной крутостью и мразотностью, как ты пиздил дрочера Мён Ги, типа потому что ты козел, а потом пиздил какого-то чела с параллели, потому что тот поржал над той беременной шестнадцатилеткой. У меня чесались руки от того, как сильно я хотел схватить тебя за твое нахальное ёбло и повернуть в мою сторону, типа, ого, смотри, я существую, но тебе было похуй. Ты никогда не обращал внимания на моё существование. Танос дрожал, то ли от холода, то ли от еще хуй пойми чего, он не знал. Он не знал, почему во время этого исповедального, пиздец длинного, монолога, ни разу не перебил Нам Гю. У него свело скулы, когда он открыл рот, чтобы сказать: — Ахуеть, тебе бы поэмы писать, хэзэ,— он якобы небрежно дёрнул бровями.— Только вот с чего ты взял, что меня это ебёт? Нам Гю улыбнулся. Действительно, улыбнулся. Если бы Танос был кончем, он бы сказал, что искренно. — Знаешь, мне так нравилось, когда ты наконец начал меня пиздить. Мне не нравилось только, что рядом с тобой всегда были те стремные челы. Мне казалось, что они мешают настрою, знаешь, словно свечку держат. Мне хотелось переломать им конечности. Потом я прохавал, куда ты стабильно съебываешься раз в день. И ты меня не прогонял. Тогда я был радостным настолько, что просто обоссаться. Типа, ты не против моей компании,— он остановился, подбирая слова. Танос, почему-то, снова молчал.— Потом я избавился от того козла, что начал распускать про тебя сплетни. Я хотел, чтобы о твоей уязвимости знал только я. Я никогда не сомневался в том, что ты на самом деле не презираешь меня. Но потом ты сам подтвердил мои догадки. Танос замер. Он знал, что Нам Гю скажет дальше. — Что я там подтвердил? Нам Гю самым кончиком пальцами провел по кромке его уха, еле-еле задел торчащее из хряща кольцо. — Я видел твое сообщение. Танос задохнулся в этот самый момент, момент, когда понял, насколько он раскрытая книга, что Нам Гю все знал, всегда знал, и что стоит переосмыслить, кто на кого на самом деле охотился. — Я специально не ответил ничего тогда, хотел, чтобы для тебя было сюрпризом, когда в понедельник я заперелся бы с тобой в кабинке толчка, сделал бы своим полностью, от пят до макушки, но ты, чёртов ублюдок, решил съебаться из этого мира куда подальше раньше, чем я успел тебя трахнуть. Повисло молчание. Видимо, Нам Гю закончил свою исповедь. Танос не знал что говорить, что вообще думать, он недавно был почти на том свете, а теперь на него вывалили ушат дерьмо, и он не мог все это осмыслить, котелок кипел, как в последний раз. Потом он понял, что Нам Гю, наверное, единственный возможный источник информации, что у него есть. — Что со мной случилось? Вопрос был даже тупее, чем вообще мог быть, но Нам Гю его понял, конечно, он понял, как он мог не. — Ты нажрался таблетосов, тебя нашли бьющимся в судорогах в луже блевоты. Вызвали карету, тебя вытащили, ты валялся безвольной тушей в больничке три дня. Щас ночь со среды на четверг,— выдал он на одном дыхании, как что-то, заученное по методичке. Танос моргнул. — И что ты тут делаешь? Нам Гю цокнул. — Решил, что, если поцелую спящую красавицу, она быстрее очухается. Я не успел, ты проснулся раньше. Танос невольно растянул губы в жалком подобии улыбки. — А если серьёзно? — Я через окно забрался, щас вообще не время посещений,— прошептал он, вернув руку на ухо и снова начав водить пальцами по ушной раковине. Это автоматическое действие непонятно успокаивало. — Я не про то,— просто сказал Танос. Нам Гю просто ответил: — Я знаю. Он не знал, что это был за порыв, не знал, кто поддался вперед первым, очнулся, когда болезненно стукнул зубами о чужие. Нам Гю целоваться не умел, Танос – тем более. В тот его единственный раз его даже не целовали. Единственное, что он тогда держал на языке – это кругляшок ЛСД. Нам Гю неловко посасывал его губу, и это было такой лениво, скучно, но необходимо, словно Танос дышал этим. Его позабавила внезапная мысль, что, если сейчас кто-нибудь внезапно зайдёт, то их обоих, наверное, посадят либо в тюрячку, либо в психушку. Не потому что Нам Гю человека убил, а Танос кого-то там пиздил, а потому что они сосались, и у обоих – тычинки. Из-за этой мысли на него нахлынула непонятная волна, и он вдруг понял, что если его и посадят за это, то он хочет хотя бы потрахаться нормально напоследок. По-настоящему, а не из-за мыла в общем душе или ЛСД на языке. Поэтому он притянул Нам Гю вплотную к себе за его сальные патлы, чуть ли не переплетаясь с ним всем своим существом, и забрался языком ему за щеку, вылизывая десны. Нам Гю завёлся, начав обводить пальцами кадык Таноса, словно сейчас задушит, забираясь тонкими пальцами ему под горло больничной рубашки. Стоило ему отпрянуть, вновь возвышаясь, между ними потянулась ниточка слюны, и Танос улыбнулся, как под кайфом. Он хотел расцарапать Нам Гю всю спину, весь тощий живот, сломать тазобедренную косточку. Он хотел протянуть руку и вдавить палец ему в глазницу, прощупать череп изнутри, пронаблюдать, как у Нам Гю через образовавшуюся дырку будет вытекать кровь и мозги, а потом и сперма Таноса, когда он трахнет его в глаз. Он сошел с ума. Нам Гю свел его с ума, в самом неромантичном смысле этого слова, а хотя, может, он всегда таким был, и сраное государство право, и батя его прав, и их с Нам Гю надо расстрелять, сделать лоботомию, чтобы они женились, понарожали пятьсот детишек, их бы поместили на баннеры с лозунгами о том, как прекрасно жить в большой семье, а за дверьми они бы пиздили эту самую счастливую большую семью, и всем бы было хорошо от этого. Всё было бы хорошо. Но они конченные. Они неправильные. И у Таноса снова полились дурацкие, слабые слезы, а Нам Гю провел длинными, непропорциональными пальцами по его рёбрам, перепроверяя, насколько их много и сколько можно сломать, чтобы не насмерть, провел по его талии, чуть углубился в пупок и сразу же повёл дальше. Цеплял подушечками, не останавливаясь, миллиарды шрамов, гематомы, малюсенькие веснушки и редкие родинки. Танос лишь лежал, словно мертвый, и даже не отзывался никак, не стонал, а от чего тут стонать? Нам Гю зацепил резинку его штанов, и тут же потянул вниз. Лёгкий ветер из раскрытого окна лизнул его бедра, которые тут же покрылись гусиной кожей. Таносу было похуй. Таносу было не похуй лишь на глубокую бездну в чужих глазах, которая буквально пожирала его. Нам Гю смотрел на него так, будто он валяющаяся на дороге нераспакованная пачка дорогих сижек. Будто Танос действительно был кем-то не просто красивым, а до отрыва башки. — Пиздец ты, просто пиздец,— вырвалось в тишину палаты, ветер тут же украл эти слова, словно их никогда и не было. Танос хотел бы, чтобы не было. — Что ты, блять, пялишься. Сделай уже что-нибудь,— с надрывом произнес он, голос предательски дрогнул на последнем слове. Слезы все лились, как из бездонного кувшина. Ну же, думал Танос, давай. Разорви меня, как тряпичную куклу. Выкинь после всего из этого самого раскрытого окна, как использованную игрушку. Он был бы не против, он бы только и хотел, чтобы батя потом нашел его труп, изпользованный и выебанный. Давай же, думал Танос, когда Нам Гю наконец дотронулся до его члена. У него не стояло, а отчего у него вообще должно стоять? Нам Гю лишь ткнул в уретру, после чего провел этой же рукой по его мокрым от слез щекам. А потом вернул её на член. Ахуеть оригинальная смазка, подумал Танос, когда Нам Гю сделал два кратких движения туда-сюда. Он наконец отмер, схватывая Нам Гю за ткань мешковатой толстовки на груди, и снова притянул к себе, сцеловывая с ебано потрескавшихся губ мурчащие звуки, исследуя рот так, словно пытаясь высосать из Нам Гю душу, если она вообще у него есть. Танос как в бреду принялся шарить по чужой спине руками, цепляясь за ткань, перебирая её между пальцами, пока Нам Гю втирал его слезы ему в член, бешено сдавливая покрасневшую головку, стягивая с неё крайнюю плоть. Нам Гю отстранился, приблизился лицом к его глазами, начал целовать закрытые веки, Танос только сейчас понял, что они закрыты, когда он вообще успел? Чувствовал так, словно все видел, больше, чем вообще было видно, больше, чем было вообще. Танос судорожно замотал головой, забившись затылком о пол: — Нет, нет...— забормотал он.— Не смей. — Что не смей? — услышал Танос насмешливое. — Членом моим, блять, займись, а не хуй пойми чем,— у него часто вздымалась грудь, он почти что задыхался.— Не лезь ко мне в душу. Его чуть не сблевало от того, как это прозвучало. Слезливо, сопливо, так уродливо искренно. Нам Гю до боли сжал его член, слезы высохли, по нему как наждачкой, сука, водили, а Таносу это вставляло, как какому-то ёбнутому мазохисту. Нам Гю харкнул ему на бедра, слюна потекла вниз, на пол под ним, на яйца. Он не мог оторвать взгляда, смотрел, как этот сраный педик продолжал жёстко дёргать его хуй, будто пытаясь оторвать, а не принести удовольствие. Наконец-то. Танос завыл, выгибаясь в пояснице, начал подмахивать бедрами, как в судорогах, вот вот, и он отдаст душу дьяволу, дьяволу, по имени Нам Гю. — Блять!— завыл он, как какое-то животное, заскулил, когда Нам Гю резко остановился.— Сука! Он начал сдергивать свои штаны, у него дрожали руки. Танос протянул руку к чужой выпуклости в старых застиранных боксерах, ногтями провел по мокром пятну, Нам Гю тихо выругался, скрывая наконец эту блядскую бездну за веками. Они одновременно потянулись к членам друг друга, Танос вытянул чужой, глядя на него, как загипнотизированный. — Давай сюда... Они переплели пальцы, обхватывая оба органа одновременно. Танос яростно зацарапал пол под собой, пока Нам Гю задавал темп. Он чувствовал бешеный ритм чужого сердца через член. Нам Гю давил ему на грудь второй рукой, буквально вжимая в пол, не давая и шанса вдохнуть полные лёгкие, Танос задыхался, задыхался. Он закрыл обзор локтем, и Нам Гю тут же жёстко отодвинул его, пришибая Таноса своими глазами. Он больше не мог. Ничего не мог. Он не контролировал себя, когда пятками зашкреб по полу, выливаясь на их переплетенные руки, на чужой живот и член. Нам Гю тупо запялился на этот вид, как на ебаное распятие, и тут же, молча, кончил вслед за Таносом. Из него словно выжали все соки. Голова чуть кружилась, сердце бешено билось, а внутри была абсолютная пустота. Впервые за долгое время. Танос даже не почувствовал, как его перехватили, пытаясь приподнять, и потащили безвольным грузом к кровати, с которой он недавно свалился. Больничные штаны тащились за ним, свисая со стоп. Так его и завалили кое-как на койку, накрывая накрахмаленным больничным одеялом голые бедра с засохшей спермой на них. И только тогда он очухался, в конце концов открывая глаза. Пружины скрипнули, когда рядом с ним повалился Нам Гю, не отрывая глаз. Они пролежали, кажется, бесконечность, смотря друг другу в глаза в полной тишине, темноте. Лишь изредка завывал ветер. Такой он, лимб? — Не умирай больше. Танос растянул губы. — Влюбился? Нам Гю лениво мотнул головой, отрицая. Тонкая прядь упала ему на глаза. — Нет. Просто приятно знать, что я не один. Танос прикусил щеку изнутри. С другой стороны, а чего он хотел? Он закрыл глаза — Обещай. Танос ничего не ответил, специально засопев, делая вид, что заснул. Нам Гю поерзал рядом, в итоге улаживаясь, прикасаясь к нему лишь плечом. Он не хотел врать. Хотя бы самому себе. Он не спросил, кто нашёл его в ванной, ведь это было очевидно. Он не хотел больше видеть это лицо. И он не сомневался в том, что выйдя из больнички, пойдёт на крышу многоэтажки. На этот раз, чтоб наверняка.