Пройдет его первая искренняя любовь.

Пушкин и Пилецкий. Ах, Саша и Мартын! Вы даже представить себе не можете, какая дьявольская химия творилась между этими двумя... Каждый раз, абсолютно везде и в любое время воздух между ними буквально искрился. Каждое посещение урока у Мартына выглядело как шоу для остальных лицеистов. В их словах было слышно все, в их действиях было видно все. Александр был по уши влюблен. По началу он терпел каждый холод, каждое оскорбление в свою сторону, а потом получал искренние извинения, от чего сердце таяло... Как не простить такую теплую (но такую холодную снаружи...) душу? Пушкину всегда хотелось быть ближе к старшему, и он совершенно этого не стеснялся: показывал себя, пытался любым способом привлечь внимание... Даже оскорблениями за спиной, или записками на столе "Мартын Степанович, чудесно выглядите..." Степанович же по началу его сторонился. Ему хотелось (он не отрицал этого с первых намеков младшего), но он боялся. Ему было чертовски страшно. Вдруг увидят? Что скажут люди? Его выпрут из Лицея! Но сердце взяло свое. Оно вечно стучало возле Саши намного быстрее, будто желало вырваться из груди и броситься в руки Александра. И, несмотря на страх, он доверился лицеисту спустя время. Начались ответные намеки, комплименты, а однажды Мартын смог откопать где-то небольшой цветок, который всадил Пушкину в его кудряшки после урока. Как же ему нравилось видеть, как это молодое лицо, изящно прикрываясь рукой, хихикает подобно лису или маленькому чертёнку. Но никто не спешил признаваться. Все было понятно и без слов. Было приятно быть друг с другом, даже если они не являлись собственностью каждого официально... Но было здесь ещё два звена, которые рушил всю гармонию. Иван Пущин и Александр Куницын. Ваня всегда был любимчиком Петровича: он тихий, способный и спокойный. А ещё... Он близко дружил с кудрявым бунтарем. Это могло послужить основой тому, почему Куницын так много с ним возился... Он его использовал. Преподавателю не нравилось видеть Пушкина так близко с Пилецким. В его груди разрасталось чувство ревности, подобно пылающему огню (или, как он его описывал - "Будто кошки сердце скребут"). С каждой встречей с Мартыном, который вел под руку Сергеевича, в сердце Куницына что-то больно ныло. Пущин тоже был здесь обделён. Ему не нравился этот союз. Несмотря на то, что Саша был доверенным лицом Ивана и рассказал о своих чувствах к надзирателю, рыжий был против. Старший же просто им воспользуется... А ещё кудрявый стал меньше проводить с ним времени. Перестал ходить на незаконные дуэли, спокойно спал по ночам, хотя раньше они болтали с ночи до утра... Последним ударом для обоих стало посещение Пущиным Куницына вне учебное время. Он открыто жаловался на то, что Пилецкий слишком много позволяет себе по отношению к Сергеевичу (вернее, "Он распускает руки, Александр Петрович!). Куницын не стал сдерживаться и пошел к руководству. Степанович оказался на гране вылета. — Ты хоть понимаешь, чем это может закончиться, Саша?! — Его руки были в напряжении. Вот-вот, и он был готов кинуть что-то в лицеиста... Александр же закрывался руками в надежде о том, что ему не попадет. Сердце с каждой секундой разрывалось на кусочки все больше. Ему хотелось рыдать в чужую грудь. — Мартын Степанович, но мы же... — Никаких "Мы", Пушкин, здесь не будет! — В него всё-таки полетела книга. Пилецкий кинул в кудрявого его же блокнот со стихами, в котором была исписана страница тёплыми словами о старшем. "Благородный", "красивый"... "Родной" и "Дом". За душу мог бы взять этот стих, если бы Саша читал его вслух. Но вряд-ли он уже прочитает что-то надзирателю, тем более тогда, когда ругался на него бранными словами в данный момент. — Мартын, ты сволочь! Что-то в сердце старшего рухнуло. Он доверился младшему, но... Одно слово смогло все разрушить. Лицо Пилецкого тут же помрачнело. Руки остолбенели, он сел за свой стол и осторожно поправил воротник формы. Мужчина снова был закрыт. Буквально одно слово смогло изменить все отношение надзирателя к Пушкину... — Comment pourrais-je te faire confiance... (Как я вообще мог тебе довериться...) — Было сказано сквозь зубы. Теперь и Саше стало так больно, как не было никогда до этого. Рана после дуэли с Корфом казалась ничтожно безболезненной. Если бы ему всадили пулю в голову - только это могло сравниться с тем, какую боль принесли слова Мартына. — Я... Я люблю тебя, паршивец... — Произнес захлебывающийся в слезах Александр. Его лицо покраснело и выражало такую агонию... — Саш, — Мартын выпрямился и поднял на того взгляд. — Это пройдет. Пройдет? Его первая искренняя любовь?.. Пушкин грохнулся на колени с треском и закричал так, что, казалось, стены Лицея содрогались от его криков. Надзиратель подошёл к нему и положил руку на плечо. Его глаза слезились, но заплакать он себе не позволял. — Это пройдет.