В объятиях бури

Дождь за окном стёк длинными косыми линиями, и в их шелесте угадывалось нетерпение. Она стояла у раскрытого окна, вслушиваясь в ночь, когда за спиной — без малейшего звука — возник он. Мудзан не появлялся иначе. Он словно был соткан из той же тьмы, что клубилась за стенами дома, и эта тьма дышала вместе с ним. Холод его ладони лёг на её талию, вдавливая в собственную грудь. Она вздрогнула, но не от страха — от того, как близко оказался этот человек, о котором не знал никто. Его дыхание коснулось её шеи, обжигая горячим, и он медленно, будто смакуя, провёл пальцами по линии её бедра. — Ты снова ждала, — его голос был низким, тягучим, и в нём слышалось то, от чего внутри всё сжималось — власть, желание, собственничество. Она попыталась обернуться, но он перехватил её запястье и притянул ближе. Их тела соприкоснулись — каждое движение, каждое напряжение мышц чувствовалось отчётливо. Его ладони скользнули вверх, под тонкую ткань, оставляя за собой горячие следы. Пальцы замерли на изгибах её тела, крепко, почти жёстко удерживая её на месте. Она вдохнула, но в лёгкие будто не хватило воздуха. Его губы коснулись её ключицы, оставляя влажные, медленные поцелуи, которые поднимались всё выше — к шее, к её губам. Он целовал так, словно забирал всё дыхание себе, не давая и шанса вырваться. Её руки, дрожащие и жадные, нашли место на его плечах. Он отстранился лишь на миг, глядя в её глаза — и в этом взгляде было предупреждение, страсть и что-то, что она боялась называть любовью. — Никто никогда не узнает о тебе, — произнёс он, сжимая её сильнее. — Потому что ты — моя. Он не дал ей времени ответить — развернул, прижимая спиной к стене. В полумраке его глаза сверкнули, как два клинка, и этот взгляд держал её крепче любых оков. Ладони Мудзана скользнули вниз, обрисовывая каждую линию её тела, будто он запоминал их на ощупь. Она чувствовала, как его пальцы раздвигают тонкую ткань на её плечах, позволяя прохладному воздуху коснуться кожи. И в ту же секунду — тёплое, требовательное прикосновение его губ. Он целовал жадно, впиваясь, будто хотел стереть грань между ними. Её дыхание стало неровным. Пальцы сами нашли путь в его волосы, вцепившись, чтобы удержать, не отпустить. Он ответил на этот порыв, сжимая её бёдра так, что ей пришлось приподняться, оказавшись в его объятиях целиком. Его движения были точными, уверенными, в них не было ни суеты, ни колебаний — лишь властная нежность и желание. Каждое прикосновение к её коже было прямым, без намёков, с обнажённой правдой его влечения. Она закрыла глаза, когда его губы опустились ниже, по линии шеи, к плечу, и дальше — туда, где её сердце билось так быстро, что он наверняка чувствовал каждый удар. В её ушах смешался шум дождя и глухой ритм их дыхания. Он поднял её выше, заставив обвить его бёдрами, и прижал сильнее, словно стремился впитать её в себя. Его руки держали крепко, но в каждом движении была та неотвратимая мягкость, которой он умел касаться лишь её одной. Дождь барабанил по крыше, но её собственное сердце било громче. Весь мир сузился до тёплых ладоней, до горячего дыхания у самой кожи, до рваных, едва сдержанных стонов, что срывались с её губ. Он двигался уверенно, постепенно ускоряя ритм, и в этом ритме было всё — и жадность, и властная забота, и запрет, который они оба нарушали. Каждый его поцелуй прожигал след на её теле, каждый вдох становился частью этой бури. Она уткнулась лицом в его шею, цепляясь за него так, будто без этой опоры упала бы в пропасть. И в тот момент, когда гром расколол тьму, он притянул её ближе, до боли, до полного растворения. А потом — тишина. Только их дыхание, медленно успокаивающееся в объятиях, где буря наконец нашла свой берег.