Смотреть, но не трогать

      «Руку убери», — ворчит Ноа, когда Лестер обнимает его за плечи. Ворчит, потому что вторжение в личное пространство бесит, а ещё потому, что слегка розовеют скулы и начинается дурацкая тахикардия. Ноа не дурак, и свои реакции на прикосновения рыжего балбеса оценивает рационально и объективно, но лучше от этого не становится.       «Руки прочь», — ругается Ноа, стоит Лестеру попытаться помочь ему в готовке. Ругается, потому что Лестер зачем-то обнимает его за плечи, пытаясь протиснуться в тесноте кухни за какой-то чепухой, и у Ноа снова резко подскакивает пульс и сбивается дыхание.       «Отцепись», — шипит, почувствовав, как Лестер кладёт ему ладонь между лопаток, когда они пробираются в темноте, чтобы не потеряться. Шипит, потому что это прикосновение кажется почти трогательным, заставляет невовремя думать о том, что у него тёплые руки, а не о выживании, чёрт побери. Ну, и ещё потому, что уже как-то стало традицией собачиться.       «Отстань», — в ответ на ладонь, протянутую, чтобы Ноа дал пять. Просто из принципа, потому что Лестера хочется за эту ладонь держать, а Ноа всё ещё не дурак, прекрасно делает выводы из всех рассказов горе-ловеласа о женщинах, но не о мужчинах, и пытается держаться рационального решения не сближаться с Лестером ещё сильнее, чтобы не осложнять жизнь в апокалипсисе тем, что его отношения с товарищем по отряду станут в разы тяжелее из-за неуместной влюблённости.       «Не трогай меня», — раздражённое и почти обиженное, когда вместо извинений за то, что потратил слишком много горячей воды, не подумав о Ноа, Лестер треплет его по волосам. И если бы дело было только в том, что тот не подумал о нём, Ноа бы так не злился, но его выводит из себя собственная неспособность отвести взгляд от стекающих по чужому голому торсу капель, впитывающихся в полотенце, обмотанное вокруг крепких бёдер, и собственное же волнение за то, что этот болван мокрым выполз из распаренной душевой в прохладу базы.       Конечно же, рыжего балбеса совершенно не останавливают ни грубости, ни их основной посыл в виде требования умерить тактильность.       Лестер вообще кошмарно тактильный по меркам Ноа.       И эта мысль… возможно, ключ к решению его проблем, если подумать. Не надо говорить — нужно донести до него касаниями.       Не «убери руки», а просто скинуть его тяжёлую конечность со своих плеч. Не «не лезь», а шлёпнуть от души по запястью, когда тянется к очкам. Толкнуть слегка в рёбра, когда лезет обниматься. Наступить на ногу, когда слишком близко трётся без нужды. Пихнуть в плечо, когда только тянет руку, чтобы потрепать по макушке.       Упереться ладонью в слегка колючую щёку, когда Лестер пытается что-то шепнуть на ухо. Задеть плечом, когда специально мешает пройти, чтобы подоставать. Пнуть несильно коленкой, когда развалился на диване, будто царь.       Больно Ноа не делает. Просто даёт понять: не лезь, подвинься, убери руки. И, о счастье, это работает.       Поначалу.       А затем Лестер, освоившись, начинает просто пихаться в ответ. Ноа это возмущает: он же не пытается как-то навредить, просто говорит на его, чёрт побери, языке! Ну не понимает Лестер словами — все люди разные, и такой интеллектуал, как Ноа, способен это осознать и принять, а потому и доносит до него мысли понятным ему способом.       Но Лестер возьми да начни опять тактильничать, только теперь Ноа ещё и огребает: лапища у рыжего балбеса-то потяжелее будет. И он, конечно же, в отличие от Ноа, не математик, чтобы что-то там рассчитывать, поэтому толкается от души.       Не то чтобы он как-то сильно вредит Ноа: синяков и травм не оставляет, но если Лестер от его тычка в бок разве что хмурится и возмущается, то сам Ноа от ответного сбивается с курса. На пару шагов, но всё равно неприятно. Мог бы и понежнее, раз пытается убедить всех, включая себя и Ноа, что они друзья, а не бесят друг друга до зубовного скрипа.       Ну, для самого Ноа это вообще не взаимоисключающие явления. Но раз уж Лестер убеждён, что их грызня есть именно подтверждение дружбы, то пусть изволит не пытаться использовать Ноа то ли как грушу боксёрскую, то ли как дакимакуру.       Хорошо хоть спать в обнимку не пытается. Или плохо?..       — Твою мать! — Вскрикивает Лестер, когда Ноа от всей души пихает его плечом, стоит этому рыжему балбесу попытаться притянуть его для дружеских объятий в честь получения двойной порции еды за то, что достали из обрушившейся части здания какую-то ересь, которая была очень нужна на базе. — Ты чего так бортуешь?       — Чтоб точно не лез, — флегматично отвечает Ноа, убирая сухпайки в шкафчик. Лучше оставить на потом, мало ли, закончится всё. — Я тебе сколько раз говорил, чтоб руки убрал?       Лестер недовольно щурится и складывает эти самые руки на груди, смотрит пристально, пока Ноа встаёт и отходит от шкафчика в их комнате — с тех пор, как на базе всех перераспределили, им приходится делить пространство на двоих, и для математика это становится своего рода пыткой. Он даже думал попросить отселиться от Лестера, но стоило мельком упомянуть это ехидной шуткой, в зелёных глазах потухло всё веселье, а широкая улыбка вмиг растеряла искренность.       А Ноа совсем не желает делать ему на самом деле больно. Лестер кажется открытым, шутит над собой, выглядит в себе уверенным, но если приглядеться… можно заметить, как иногда этот фасад идёт слабыми трещинами, и где-то между строк едва заметным намёком мелькает что-то другое.       Ранимое. Уязвимое. Самокритичное и пренебрежительное, словно эта его харизматичная подача себя самого, как уверенного, яркого и весёлого, не всегда способна остановить самокопание, неизбежно приводящее к разочарованию в себе.       То, как мало за столь длинный срок в отряде рассказал о себе Лестер, уже вполне повод задуматься. Мелькающие в шутках над своим прошлым нотки пренебрежения и злой иронии, почти не заметные, но систематически появляющиеся при поднятии этой темы, заставляют Ноа складывать имеющиеся факторы и делать выводы. Он ведь математик, ему легко выстроить связи между такими мелочами, чтобы догадаться, как на самом деле к себе относится этот балбес.       Вряд ли кто-то ещё замечает это в Лестере: Ноа всё-таки проводит с ним больше времени, да и в целом… наблюдает сильно больше других. Помнит, как тот мучается иногда от кошмаров, начавшихся с того дня, когда чуть не погиб в лапах отродья, и как в сиплых разговорах во сне он извиняется. Видит, как неловко Лестеру за свой храп, которым он не даёт спать другим, и как тот сияет надеждой, когда Ноа говорит, что ему это никак не мешает.       Поэтому собственную грубость и ехидство держит в узде, останавливаясь, когда всё доходит до той черты, где новое слово может стать не саркастичной шуткой, а болезненной гадостью, которую человек будет вспоминать много лет спустя — если доживёт. Лестер, кстати, обычно тоже умеет остановиться, хотя Ноа не раз приходилось со вздохом осознавать, что казавшиеся ему обходительными поступки оказались просто следствием невнимательности или забывчивости, а не проснувшейся совести. Впрочем, быть хорошим другом и человеком Лестеру это никак не мешает.       И тем не менее, сейчас, когда чужие зелёные глаза так противно буравят его лицо взглядом, Ноа разве что зубами не скрипит.       Не объяснит же он Лестеру, что его касания вызывают у него ускорение частоты сердечных сокращений, резкий прилив крови к щекам и кончикам ушей, либо, что хуже, в обратном направлении. Ноа всё-таки мужчина, и всё-таки в самом расцвете сил, а если Лестер липнет особенно старательно и пытается включить зачем-то свои чары, то немудрено себя почувствовать каким-нибудь первоклассником — так отчаянно реагирует его неожиданно слабое перед соблазнами тело.       — Что смотришь так? — Недовольно спрашивает Ноа, когда выносить этот взгляд и дальше становится невозможно.       — Уже и смотреть нельзя? — Хмыкает Лестер. — Что за бред? Я же не делаю ничего особенного.       — Ты меня бесишь, этого достаточно.       В лице напротив мелькает какая-то странная эмоция, но через миг сменяется привычным смешливым раздражением.       — Знаешь что? — Решительно заговаривает Лестер. — Хрена с два ты мне что-то запретишь.       И с этими словами он убирает руки от своей груди, чтобы уверенно и целенаправленно положить их на плечи Ноа. А когда тот ведёт плечами, чтобы чужие ладони скинуть, Лестер только подходит ближе, чтобы стиснуть товарища в объятиях…       Почему-то всё это время Ноа казалось, что фасад раздолбайства не подразумевает абсолютного непонимания человеческого языка: если так подумать, то со всеми остальными Лестер хоть и мог делать глупости, но на требование или просьбу прекратить реагировал согласием, никогда никого так не доставал и не перегибал палку. В честь чего Ноа стал исключением, почему к нему лезут, несмотря ни на что?       Противная мысль, будящая тревогу, тонким прострелом взрезает сознание: догадался, что ли, о причинах, почему Ноа так отбрыкивается?       В любом случае, у него заканчивается терпение.       Возможно, идея не лучшая, учитывая, что Лестер крупнее, его физическая подготовка в целом значительно лучше, а главное — Ноа не любитель физической агрессии в принципе. И всё же в моменте раздражение берёт верх: он не успевает остановить себя от попытки от души врезать Лестеру за то, что так и не прислушался к требованиям вылезти из его личного пространства.       — Не-а, — смеётся ехидно рыжий придурок вместо того, чтобы понять очередной намёк, и пытается обездвижить Ноа посредством всё тех же объятий.       Как же злит! Это неловко, это некомфортно, это вызывает у ценящего собственный покой Ноа ворох дурацких эмоций, от которых бешено заходится сердце, это, чёрт возьми, раздражающе приятно — и он бы не сопротивлялся, если бы этот герой-любовник не вызывал столько реакций, будучи при этом обладателем талантов, «рассчитанных на другой пол».       Ещё как они на Ноа работают, чёрт его побери!       — Да отцепись ты от меня, — рычит он, пытаясь оттолкнуть Лестера от себя, но тот, конечно, слишком крепко его держит, и сам по себе на фоне Ноа выглядит грудой мышц, хоть и не размером с того же Грега…       — Нет, — самодовольно заявляет Лестер, — ты забодал пихаться, теперь терпи.       Терпеть Ноа не собирается — пытается выкрутиться из крепкой хватки чужих рук, Лестер же не сдаётся, тоже перехватывает его поудобнее. Ноа надеется, что это вот-вот закончится, но ему только становится жарко, причём даже не от смущения или чего-то ещё, а просто потому, что такое обилие физической активности в обнимку со взрослым мужчиной вполне себе способно выделить достаточно энергии.       — Отвали, — ещё раз требует Ноа, рвано дыша и пытаясь хотя бы дотянуться до лица, чтобы поправить сбившиеся чуть накосо очки, но Лестер упорно сдерживает все его попытки высвободить хоть одну конечность.       — Тогда и ты успокойся и прекрати меня постоянно пихать, — возмущённо требует он, толкая Ноа в сторону, и тот даже не успевает понять, в какую, потому что его тело не такое же умное, как мозг, и не понимает, что желательно не выдавать Лестеру, насколько его близость волнует и… воодушевляет.       — Может, у меня есть причины. Не думал? Ах да, ты же не умеешь, — ядовито шипит Ноа, не успокаивая попыток его оттолкнуть.       — Ты меня реально замотал, — недовольно фыркает запыхавшийся Лестер, прижимая его крепче к себе в попытке ограничить бесконечные ёрзания.       Ноа чувствует новую волну жара, и вот на этот раз уже не от того, что они как два пятиклассника пытаются мутузиться посреди комнаты. Крепкое бедро Лестера, обтянутое камуфляжными штанами, очень удачно прижимается к его паху, и остаётся совсем немного времени, прежде чем собственный организм выдаст Ноа с потрохами.       Нужно срочно что-то сделать — он не паникует, нет, но чувствует себя в цейтноте: времени решить, как избавиться от катастрофических последствий, настолько мало, что ему не приходит на ум даже на миг допустить мысль, что их может и не быть, этих катастрофических последствий. Что Лестер может просто адекватно отреагировать…       Нет, разум Ноа решает, что он находится в положении "бей или беги", и он решает бить, а потом бежать.       К сожалению, врезать Лестеру в таких условиях возможным не представляется, как и сбежать, зато сама попытка заставляет того недовольно закатить глаза и отреагировать соответственно — в какой момент они теряют равновесие, Ноа не понимает, но в какую-то секунду чётко осознаёт, что они летят на пол, а руки Лестера по-прежнему держат крепко.       — Блядь, Лестер! — Не сдержавшись, ругается он, когда очки скатываются на лоб, потому что он запрокинул голову. Опустить их обратно без свободных рук, кажется, не выйдет.       — Сам виноват, — так же недовольно рычит тот, болезненно морщась и ёрзая.       Вот в этот момент Ноа и осознаёт, в каком они положении. Лестер распластался на нём, кажется, больно ударившись рукой о пол, потому что не хотел выпускать брыкающегося товарища из своей хватки, ещё и удар своими граблями для него амортизировал, а сам Ноа прижат его тяжёлой тушей во всех местах сразу, и…       …и у него большие проблемы, потому что задыхается он вовсе не от возмущения сейчас. И у лежащего прямо на нём Лестера есть все шансы это заметить.       Срочно. Нужно что-то сказать, что-то сделать… В мыслях Ноа только одна задача, бьющаяся слишком частым пульсом, словно сигнал тревоги: срочно-придумать-что-нибудь-эффективное!       Лестер всё ещё ёрзает, но в какой-то момент ловит его загнанный взгляд, хмурится — дальше для Ноа всё как в слоу-мо: сначала его взгляд полнится недоумением, затем, на мгновение сильнее нахмурившись, его брови удивлённо приподнимаются, а затем… затем в зелёных глазах мелькает что-то, пугающе похожее на осознание, и Ноа предчувствует: ему пиздец.       Нужно сделать что-то прямо сейчас.       Прямо сейчас, когда Лестер вдруг, замерев на миг, приподнимается, чтобы сесть на его бёдрах — тяжёлый, скотина, даже если и привлекательный, — и теперь нависнуть над Ноа, сощуриться, внимательно изучая его лицо. Видно его теперь хуже, но и хорошо — не так кошмарно неловко.       — Никогда не думал, — выпаливает Ноа, надеясь, что эти слова спасут его от неловкости, — что окажусь под тобой в таком положении.       Наверное, это худшее, что можно было сказать, судя по тому, как губы Лестера на мгновение складываются в удивлённое «о» — Ноа, кажется, физически чувствует, как адреналин растекается по венам, и снова пытается вывернуться, пользуясь тем, что рыжий придурок ослабил хватку.       Как бы не так. Лестер, разумеется, быстро реагирует — чёртова кадетка за его плечами проявляется именно в этот момент его жизни. Почему он не мог так ловко увернуться от отродья, что чуть не вынуло ему глаз? Почему обязательно надо успеть поймать Ноа, ещё и прижать его запястья к полу над головой?       И почему, мать его, у Лестера такие огромные лапищи, что ему хватает одной ладони, чтобы это сделать?       Его лицо снова невообразимо близко, не размытое даже без очков, но теперь по этому лицу читается: всё он понял, и Ноа хочется под землю провалиться, слёзно умолять всех отродий в округе слететься сюда и уничтожить лично его, а расколотую Луну — бросить точечно ему в темечко осколок-метеорит. Лестера задевать не надо, он и так сам себе приключения находит вечно…       — Знаешь, Ноа, — довольно хмыкает тот, — из нас двоих именно ты придал ситуации такой окрас.       — Заткнись, — на автомате отвечает Ноа. Потом думает немного над его словами, раздражённо фыркает и повторяет, уже осознанно и целенаправленно. — Замолчи.       Губы Лестера растягиваются в такой до невозможности бесячей улыбке, что будь у Ноа возможность пользоваться своими руками, он бы непременно ладонью отодвинул от себя его рожу дурацкую, как доставучего кота, лишь бы не нависал вот так и не пялился красивыми глазами своими в душу. Да и в принципе, чтобы видеть его хуже, пока не в очках.       — Когда я говорил, что мои таланты не на твой пол рассчитаны, я как-то не подумал, что ты можешь оказаться ценителем именно таких, — смешливо тянет Лестер, и Ноа пытается лягнуть его коленом. Идея ужасная — это заставляет Лестера проехаться задницей по его бёдрам в попытке увернуться, и… это неловко, а губы приходится кусать почти до крови.       — Я же сказал, заткнись, — глухо выдыхает Ноа, отводя взгляд.       — Да ладно, — фыркает рыжий балбес, — ты что, стесняешься, что тебе нравятся парни? Какой год на дворе? Да и вообще, чтобы ты… и чего-то в себе стыдился? Да ну.       Ноа снова смотрит на Лестера и обнаруживает, что тот практически любуется его растрёпанным видом и очевидным смущением. И, хотя внутри клокочет раздражение из-за собственного положения, Ноа вынужден признать хотя бы перед самим собой, что вид ему… нравится. Да, пожалуй. И если бы это не было так невыносимо неловко, то ему бы нравилось вообще всё, но признать это перед собой — это одно, так поступают разумные и осознанные люди, а вот признать это перед Лестером… да ни за что. Это другое. То другое, что Ноа делать не собирается — вот ещё, кормить его самомнение и уверенность в собственной непогрешимой привлекательности? Обойдётся.       Голос совести где-то на фоне сознания напоминает, что Ноа лучше всех в курсе, что за легкомысленным флиртом кроется беспокойство и такой же, как у любого, наверное, человека, страх быть отверженным, помноженный на его сомнительное прошлое, которым он только с виду сильно гордится.       Кажется, это осознание придаёт сил для очередного маленького геройства — Ноа, кстати, ненавидит геройствовать.       — Не стыжусь, — закатывает глаза он, — но осуждаю себя за то, что мне нравишься ты.       — Ты сам это сказал! — Весело торжествует Лестер, и Ноа жалеет о внезапном героизме в ту же секунду.       Или нет?       Хватка на его запястьях становится послабее: если попытаться вырваться, то может и получиться. Хотя с учётом реакций этого быка… нет, наверное, нет. Но Ноа, кажется, и не хочет? Лицо у Лестера становится вдруг такое…       — Я вот себя не осуждаю, — практически урчит он, склоняясь к лицу Ноа. Где-то на фоне остаётся осознание, что его запястья Лестер уже отпустил, упирается теперь ладонью в пол сбоку от его лица… Задевает кончиком носа его нос, замирает в сантиметрах от его губ и улыбается всё так же невыносимо довольно. Смотрит молча пару секунд, потом продолжает мысль. — За то, что мне нравишься ты.       Ноа хочется ехидно спросить, почему он в таком случае прежде даже не заикался об интересе к мужчинам, но сейчас не время и не место. Да и голову его больше занимают другие мысли.       Зная Лестера, его импульсивность и привычку делать прежде, чем думать, Ноа ждёт, что теперь тот сократит расстояние между их лицами и полезет целоваться — и можно будет ворчать, выделываться, но потом, конечно, перестать, потому что их ругань — всего лишь негласно утверждённое обеими сторонами развлечение и, видимо, самый идиотский способ флиртовать на свете, а не настоящая неприязнь… и целоваться с ним Ноа как раз совсем не против.       Но Лестер его не целует.       Вместо этого лишь спускается ниже, к шее, обдаёт горячим дыханием, запуская мурашки по коже, а потом и вовсе отстраняется, чем заставляет невольно податься вперёд — к нему, за ним. Ноа ловит себя на этом уже тогда, когда упирается согнутым локтем в пол, и мысленно чертыхается, но вслух ничего не говорит — слишком занят тем, что не может оторвать взгляда от Лестера.       Тот тянет уголок губ вверх в похабной усмешке — и как ему удаётся одним взглядом да улыбкой передать это настроение? Ноа, не заметив за собой, задерживает дыхание, и шумно выдыхает, когда широкая ладонь Лестера слегка давит ему на грудь, вынуждая опуститься на пол обратно. Стоит попытаться остановить его, поймав за запястье, и Лестер ловко уводит руку, затем плавно качает пальцем.       — Смотреть можно, трогать нельзя, — какая дурацкая, клишированная фраза. Ноа даже на мгновение жаль, что Лестер применяет её к себе. Она ведь ассоциируется именно с тем, чем тот раньше занимался, за что сам же и переживает, когда увиливает от точных упоминаний своей жизни до апокалипсиса.       Впрочем, секундой позже беспокойство Ноа сменяется нетерпением — если прежде он смешливо отзывался о «талантах» Лестера, то теперь сомневаться не приходится: красиво двигаться и соблазнять он ещё как умеет.       Ноа шумно сглатывает, когда его пальцы невесомо пробегаются от бедра по животу, но Лестер, очевидно, выбирает дразнить и распалять, не даря ни полноценного прикосновения, ни возможности большего. В попытке успокоить разгорячённое тело, Ноа пытается посчитать линии на его татуировке, но проваливает задачу, когда этой же рукой Лестер чуть приподнимает свою футболку, пока скользит ладонью по груди.       — Что такое, Ноа? — Вкрадчиво интересуется Лестер, поднимая ладонь к шее. — Ты же был против тактильного контакта, разве нет?       Его пальцы слегка сжимаются на собственной шее, а после он двигает бёдрами, снова проезжаясь по паху Ноа. Что ж, теперь-то нет нужды беспокоиться о том, насколько очевидно его возбуждение — Лестер ведь сам для этого всё сделал, но…       — Твою мать, — шипит Ноа, потому что перед глазами аж темнеет от того, как это хорошо и мало. — Лестер, хватит издеваться.       Тот ещё раз двигает бёдрами, вырывая из груди Ноа глухой выдох на грани стона, и склоняется ближе, тянется рукой к лицу — Ноа почти готов прильнуть к ладони, но в последний момент Лестер упирается ею в пол рядом с лицом, теперь уже с другой стороны. Ноа смотрит хмуро, недовольно… нетерпеливо.       — Я не издеваюсь, — издевается, ещё как, по тону понятно, — всего лишь показываю тебе, что исполнить твоё требование я могу, но тебе же это будет не в радость.       Это почти справедливо, но признавать это Ноа тоже не собирается. Вместо этого он решает просто не слушать больше указаний этого балбеса, тянется рукой к его лицу сам… и Лестер вскакивает на ноги так резво, будто всю жизнь готовился к этому конкретному «финту».       Ноа на секунду жмурится от фрустрации, потом переводит на товарища недовольный взгляд. Натыкается им на протянутую ладонь, затем — на сияющего улыбкой Лестера.       — Поднимайся, — как ни в чём ни бывало говорит он.              — Лестер.       — М? Нет, ну хочешь на полу валяться, так это пожалуйста, я как лучше хотел…       — Лестер.       — Да что? Тут не жарко, пол холодный, это вредно. Застудишь поясницу себе, потом ещё больше на деда похож станешь…       — Лестер! — Возмущённо зовёт Ноа, хватаясь за его ладонь, чтобы рывком подняться на ноги. Лестер пытается руку убрать, но вместо того, чтобы позволить ему это, Ноа просто дёргает его на себя за воротник футболки.       Кажется, чуть-чуть не рассчитал силу, учитывая, как затрещали швы, но Ноа без разницы — он сам целует Лестера, не позволяя тому и дальше изображать болвана. Тот поддаётся практически мгновенно, смягчившись, сам обнимает за поясницу и притягивает ближе. Начавшийся почти невинно поцелуй из касания губ легко перерастает в нечто более страстное, и Ноа, податливо размыкая губы с жалким выдохом-полустоном, вынужден признать: целуется Лестер умопомрачительно хорошо.       Это даже странно для такого нехитрого дела, и Ноа задумался бы об этом, если бы не то, как жадный поцелуй Лестера вышибает все лишние мысли из головы, оставляя только этот момент между ними и осознание, что давно пора было. Они столько времени зря потратили на препирательства, хотя могли… занять его чем-то более приятным, вроде этого? Учитывая, что каждый день жизни они снова и снова выгрызают себе у апокалипсиса, это безумное расточительство.       — Ты давно всё понял, — щурится подозрительно Ноа, стоит им отстраниться друг от друга. Совсем немного, не разрывая объятий, лишь позволяя себе отдышаться. Лестер ухмыляется.       — Да нет, ничего я не понимал, — он даже не старается убедить. — Среди нас двоих ты умный, не я.       — Я припомню тебе эту фразу, когда тебе не будет выгодно прикидываться дурачком, — обещает Ноа.       — Не, ни за что не повторю её, если это не будет выгодно, — радостно обещает Лестер в ответ. — Тебе никто не поверит.       Ноа тычет ему пальцами в рёбра, просто по привычке, и Лестер крепче сжимает его в объятиях.       — Мне все поверят, что я тебя умнее.       — Это да, — легко соглашается Лестер. — Никто не поверит, что я такое сказал.       Ноа цокает языком и закатывает глаза, Лестер зычно хохочет. Пожалуй, перепалки тоже стоили того, и никуда не денутся даже после того, что только что случилось…       — И что теперь? — Вдруг серьёзно спрашивает Ноа, хотя ему до ужаса хочется сделать что-нибудь с тем, в какое состояние его привели. В частности, хотя бы добежать до душевой.       — А теперь мы можем перевести наши отношения на новый уровень, где трогать можно. Нам обоим, — Лестер ведёт бровями и хмыкает. — Или забыть как страшный сон, если всё ещё стесняешься.       — Нихрена я не стесняюсь! — Возмущается Ноа. — И я тебя сейчас пну, если не прекратишь. А драться, между прочим, очень токсично, это нездоровые отношения. Вина будет на тебе.       — Ничего страшного, у меня встаёт, когда ты токсичишь, — безмятежно отмахивается Лестер. — Можешь проверить прямо сейчас.       Ноа поджимает губы и смотрит на него как на кретина. Потому что Лестер и есть кретин.       Что, впрочем, не останавливает Ноа от того, чтобы и правда проверить.