Последняя искра разума — в моей любви к тебе..

***

— Ты снова ввязался в драку, — тихий голос Эвана, ровный, почти равнодушный, но в уголках его глаз пряталось что-то более тёплое. Он нервно закусил губу, почти незаметный жест беспокойства. — Он первый начал, — Барти ударил кулаком по стене, но больше для того, чтобы не показать, как дрожат руки. — Я не могу терпеть этих… скользких слизняков из Гриффиндора. Эван поднял бровь. — Ты сам слизняк, Барти. Они стояли в коридоре Слизерина, где зеленоватый свет факелов скользил по стенам. Барти наклонился к нему ближе — дерзкий, разгорячённый ссорой. — Ты же любишь меня таким, — шепотом, с вызовом, с провокацией прошептал он, смотря в его глаза. Эван не ответил сразу. Лишь осторожно положил руку ему на плечо. Не отвел взгляд, не повелся на провокацию. — Я люблю тебя, но хочу, чтобы ты хотя бы немного думал, прежде чем действовать. — он вздохнул, прекрасно понимая что Барти не послушает его. — Я не могу, сладость, — Барти улыбнулся с той самой безрассудной искрой в глазах. — Иначе я буду не я. Они не поняли кто первый потянулся, их губы коснулись быстро, но тепло. Это было то, что Барти не хотел отпускать — спокойная сила Эвана, его холодный разум, способный остановить бурю.

***

Курортная погода начала сентября странно контрастировала с напряжённой атмосферой в старших классах. Все знали — тяжёлые времена приближаются. В Слизерине всё чаще собирались кружки, где обсуждали не оценки, а «большое дело» — будущее, которое готовит им Тёмный Лорд. Барти сидел в конце коридора, крутя в пальцах перо. — Снова прячешься? — тихо спросил Эван, прислонившись к стене напротив. — Не прячусь, я жду, сладость, — дерзко ответил Барти, поднимая бровь. — Может, ты наконец согласишься пойти со мной в Хогсмид без всех этих… — он махнул рукой, имея в виду их общих знакомых. Эван вздохнул. — Мы уже обсуждали. Ты горячишься, Барти. Ты бросаешься на любую идею, не думая. У нас могут быть из-за этого большие проблемы. — И что? — резко переспросил он, подходя ближе. — Жизнь одна. Не хочу сидеть, как твой отец, в кресле, пока мир меняют другие. Эван сжал кулаки. — Ты не понимаешь, к чему это ведёт. Эти перемены — кровавые. И твоя вспыльчивость однажды тебя же и убьёт. Они редко ссорились, но этот разговор оставил после себя глухое напряжение. Несколько дней они не общались. И только когда Эван, вернувшись с ночной вылазки, нашёл Барти в пустом классе, спящего на учебниках, он молча накрыл его своей мантией.

***

— Почему ты такой упрямый? — Эван стоял, держа в руках пергамент с какой-то тёмной символикой, которую Барти спрятал в книге. — Ты знаешь, кто за этим стоит. — всё ещё напряжений голос дрогнул. — Знаю, — улыбнулся он, слишком ярко, чтобы это было искренне. — И мне это нравится. — Это не те идеи, что изменят мир в лучшую сторону, Барти. Это рабство. — Это сила, моя сила, — отрезал тот и ушёл, даже не обернувшись. Тогда они поссорились по-настоящему. Эван перестал приходить на ночные прогулки у озера. Не подходил во время занятий. И Барти впервые почувствовал, что ему больно от чьего-то молчания. Какая-то горечь преследовали его, не давая спокойной жизни.

***

Он думал это временно. Он ждал что Эван сам подойдёт. Он всегда подходит. Подходил. Больше нет. Его больше нет. Осталось только письмо, которое он не смог отправить. Извинения. "Эвану Розье Сладость, ты был прав, пожалуйста.. "

***

Кладбище, несколько лет спустя. Ветер разносил по серой траве опавшие листья. Барти стоял, уставившись в тёмный камень с резным именем: Эван Розье. — Ты был прав, — его голос дрожал. — Я должен был тебя послушать. Он провёл пальцами по холодным буквам, будто пытаясь почувствовать тепло сквозь камень. — Я думал, что Метка — это сила. Что мы изменим мир. А на самом деле… я просто уничтожил себя. Его плечи вздрогнули. Это не были слёзы, нет. Он уже давно не умел плакать. — Я разговариваю с тобой, потому что… только здесь я чувствую, что ещё остался кем-то, а не просто… чудовищем. Ветер снова прошёлся по могиле, холодно и нежно одновременно. И на мгновение Барти показалось, что где-то рядом стоит Эван — молчаливый, спокойный и, как прежде, смотрит на него так, что буря в голове затихает.

***