Синхронизация

Жара. Вонь. Гримёрка клубной дыры. Квадратный желудок, который переваривает людей. Шейд захлопывает за собой дверь. На подоконнике фантик от жвачки, сплющенная банка, чья-то серёжка без пары. Пахнет дешёвым лаком и прокисшим пивом. Она тут. Прилипла. Рыжая, навязчивая моль. Чёрная подводка, блёстки, щедро размазанные по ключицам. Глаза блестят, руки цепляются за кожаную куртку. Шепчет: «Шейд, ты бог... Я так мечтала...» Хочет легенду? Получит. Он тащит её за локоть на старый дерьмовый диван со скрипучими пружинами. Её стоны — рекламный джингл: «смотри, как мне хорошо». Вентилятор дребезжит сухими лопастями, гоняет дым. Рыжая. Но не та. За что ухватиться? За этот цвет. Нужный наклон головы, прядь у плеча ловит свет — и на миг почти похоже. Ладонь ложится на её талию мягче, чем он привык. Короткая пауза. Дыхание в такт. Он пытается повторить кадр из прошлого. Не выходит. Манёвр по чужой карте: поворот нарисован, дороги нет. Давай же. Сработай. Он ищет глазами знакомый шрам на плече — ничего. Тот самый короткий вдох перед поцелуем — тоже нет. Запах не тот: ванильный сироп, дешёвый спрей. Её взгляд — витрина без отражения. Пустой задник сцены, когда уже выключили свет. Хриплое дыхание. Скрип дивана. Её старательные стоны. — Громче, — рычит он, не узнаёт свой голос. Сразу становится противно. Но надо задавить рефлекс. Заглушить эту хрень в голове. Движения резче, жёстче. Чистая механика: только ритм, никакой музыки. Он толкается, чувствует податливость под ладонями. Череп пустой. Радиоэфир оборван. Вспышка. Он видит не этот потолок с пятнами, а жёлтый прямоугольник окна. Их старая улица. Поздний вечер, вдалеке лает собака. Ладонь Хлоэ — маленькая, упрямая — крепко сжимает его. Пальцы холодные. «Тебе когда-нибудь бывает страшно?» — шепчет как-то слишком серьёзно. Её глаза большие, смотрят прямо и внимательно. Там отражается он. Отщёлкивает назад. Тусклая лампа. Перекошенное зеркало. Чужая сумка со стразами. «Ещё», — тянет рыжая из-под него. Будто репетировала. Внутри поднимается волна омерзения — к ней? к себе? к этой подмене? Ещё несколько движений. Щелчок в позвоночнике — финал. Отдёргивается, вынимает, встаёт. Спина мокрая, майка липнет. Она смотрит снизу вверх, лепечет что-то. Он кивает на дверь, ищет взглядом футболку и швыряет ей. — Сваливай, — ровно, без наезда. Она морщит губы, шуршит одеждой. Что-то бросает через плечо. Собирает вещи, поднимает сумку. Дверь закрывается с тупым щелчком. Вентилятор на секунду захлёбывается пылью, и снова дребезжит. Он садится на край дивана, достаёт сигарету. Первую затяжку делает слишком глубоко, горло горит. Пепел падает на липкий пол, цепляется за тёмные пятна пива. Распахивает окно. Скрип рамы, мусорка и мокрый асфальт. Дым не уходит, ползёт назад. На стене плакат группы, которую давно распилило на сольники. В углу старый комбик с выдернутым шнуром. Трещина ползёт по штукатурке. Комната дожёвывает тишину. Её здесь нет. *** Репточка. На двери надпись «NO SMOKING», у него сигарета в зубах. За стеклом Лекси на высоком стуле, худи с капюшоном. Пальцы на фейдерах. Красный «REC» пока тёмный. Перед ним микрофон. Поп-фильтр пахнет железом. Он поправляет наушники, становится ближе к сетке. — Погнали, — в стекло. Тушит сигарету. Клик: раз-два-три-четыре. Он входит с разбега. Рычит, вжимает ноту, голос упирается в мембрану. Щелчок talkback. — Стоп, — голос Лекси ровный. — Ты сейчас не поёшь, а орёшь. Он пожимает плечом. — Чё за херня? Это рок. — Песня не про это. — Бля, Лекс. Песня моя. И текст и музыка. Лекси усмехается краем рта. — Так она про любовь. А ты её будто ненавидишь. Он дёргается, хочет огрызнуться. — Ещё раз. Клик. Нажим снят. Голос плоский, вроде «как надо». — Стоп, — она не слушает до конца. — Ближе к микрофону. Ещё ближе. Не дави, я доберу гейном. Он подходит почти вплотную. Слышно, как шевелится провод. — Попробуй тихо, — говорит Лекси через talkback. — Как если бы она была рядом. — Кто? — Дурака не строй. В каждом треке одна и та же. Как её зовут? Он щёлкает ногтем по фильтру. — Давай ещё раз. Лекси прячет улыбку. Качает головой. — Имя, Шейд. Просто скажи имя. — На хрена тебе? — Чтобы ты перестал притворяться, что поёшь для всех подряд. Он отворачивается к углу и говорит: — Хлоэ. — Громче. — Хлоэ. — Имя царапает горло. — Довольна? Лекси кивает, запускает метроном. — Теперь пой ей. Не про неё — ей. Представь, что за стеклом она, а не я. Клик. Раз-два-три-четыре. Первое слово слишком аккуратно. Потом голос набирает силу, но не напролом. Строки ложатся сами. Он поправляет наушники. — Сойдёт? Или дерьмо? — Погоди. Сейчас, — говорит она, крутит фейдеры. Потом жмёт play. Трек катится. Голос его, но другой. Он откашливается. Молчит. — Эффекты накрутила? — спрашивает после паузы. Лекси разворачивает монитор: в цепочке плагинов пусто. Только преамп чуть греет. Чистота. Значит это он. Достаёт сигарету, снова вертит. Не зажигает. — Ещё? — поднимает бровь. — Давай, — кивает она. — Но в том же ключе. Три раза подряд. Он не лезет в крик, не скатывается в плоскость. Держит грань. На одном слове чуть запинается — не исправляет. Лекси включает финальный вариант. Он слушает. — Чё-то странно, — говорит наконец. Будто поёт он и не он одновременно. — Как надо. Он хмыкает. — И да, — Лекси как бы между делом, сохраняя файл. — Будет глупо, если это не услышат уши, для которых ты пишешь… Он уже готов отсечь: «У меня нет адреса» или «Поезд ушёл» или какую-то такую хрень. Набирает воздух, «нет» упирается в зубы. Почему-то не хочется это произносить. А что если? ... Лекси улыбается. Убавляет мониторы и говорит: — Шейд? — М? — Отличный трек. Ей понравится. Он не отвечает. «REC» горит красным. *** Ночь. Окно приоткрыто. Белый свет фонаря расползается по комнате. Тихо. Под потолком гудит кондиционер. На полу валяются её туфли. Она рядом. Спит. Свернулась чуть, как кошка, доверив ему спину. Ровное дыхание. Волосы рассыпались по подушке и щекочут ему нос. Руки сами тянутся и останавливаются. Не доверяет им. Они привыкли держать гитару, сигарету, руль. Ломать, а не чинить. Нежность — не его профиль. Но он привыкает. Касается самого края плеча с тонким шрамом, едва-едва. Как к стеклу, главное сильно не давить. Кожа к коже. Тёплая. Ждёт, что она отстранится. Дёрнется. Но нет: только шевелится и прижимается ближе к его груди. Будто это место — её место. Внутри поднимается волна. Как после концерта, когда зал уже пуст, а гул в теле не отпускает. Стоишь и не знаешь, куда деть руки. Он делает то, что умеет хуже всего: ничего. Дышит. Считает её сердцебиение — раз-два, раз-два. Тихая вибрация, почти мурлыканье. Выравнивает вдох под её ритм. Синхронизируется. Утыкается щекой в волосы. Вдыхает медленно. Обычные запахи — дым, пыль, бетон — отступают. Пахнет чистотой, мятным шампунем и чем-то без названия. Снаружи всё как всегда. Внутри — нет слов, чтобы это описать. Да и не надо. Есть её дыхание под ладонью. Как снежный шар из детства: звенит хрупкостью. Держи аккуратно. Не роняй. Большим пальцем заправляет прядь за ухо. Она не просыпается. Или делает вид. Может, слышит его без слов. Сколько раз пытался заменить это: шум вместо тишины, тела вместо тела, эхо вместо голоса. Чем только не заливал трещины — ноль. Всегда откатывался к пустоте. Сейчас пустота молчит, заполненная их общим ритмом: вдох-выдох. Он сжимает на полтона сильнее — и сразу отпускает. Учится на ходу: быть рядом, а не хватать. Если скажет, он сразу отпустит. Это обещание, которое придётся выполнить. И очень не хочется проверять. Страшно. За окном хлопает дверь. Проезжает автобус. Здесь ничего не происходит, и это лучшее, что с ним случалось. Она во сне ворочается, совсем немного. Ресницы отбрасывают тени на щёки. Пальцы нащупывают его запястье, цепляются. Тянет его руку к себе, прижимает. Он отвечает лёгким сжатием — «я тут». Не открывая глаз, она шепчет хрипло, одним воздухом: — Шейд… Он не молится. Не умеет. Но имя, которое он говорит, звучит именно так — как просьба о чуде, которое уже свершилось. — Хлоэ.