Когда ты не смотришь

ПОВ: Ким Сынмин Я помню тот день, когда впервые увидел его. Это было еще до дебюта, когда мы все боролись за место в группе. Ли Минхо вошел в тренировочный зал с уверенностью, которой мне так не хватало. Его движения были плавными, как будто танец жил в каждой клетке его тела. А когда он улыбнулся... Боже, эта улыбка могла освещать целые города. Я влюбился с первого взгляда. Глупо, наивно, но это было именно так. Сейчас, спустя годы, я сижу в нашей квартире в полной тишине и думаю о том, как все пошло не так. За окном уже темно, часы показывают половину двенадцатого, а Минхо до сих пор нет дома. Я знаю, где он. С кем он. И это разрывает мне сердце каждый раз. Феликс давно уснул, Чонин тоже. В квартире слышен только тихий гул холодильника и мои собственные мысли, которые кричат так громко, что, кажется, весь мир должен их услышать. Когда мы только дебютировали, я думал, что у нас есть шанс. Мы жили в одной комнате, видели друг друга каждый день, работали бок о бок. Я изучал каждое его движение, каждую мимику, каждую интонацию. Минхо был для меня как загадка, которую я отчаянно хотел разгадать. Но вместо того чтобы стать ближе, я начал отдаляться. Каждый раз, когда он смотрел на меня, я чувствовал, как мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Каждый раз, когда он случайно касался моей руки, я едва мог дышать. Это пугало меня. Я не мог позволить себе быть таким уязвимым, особенно перед тем, кто, казалось, видел меня насквозь. Поэтому я начал строить стены. Огрызался, когда он пытался заговорить. Игнорировал его шутки. Делал вид, что мне все равно, когда он добивался успехов. Фанаты заметили это почти сразу. Начали говорить, что мы не ладим, что между нами какая-то вражда. Нас даже прозвали "разведенная парочка", и это имя прилипло к нам так прочно, что иногда я сам начинал в это верить. А потом все стало еще хуже. Я так хорошо вжился в роль того, кто не переносит Минхо, что иногда забывал, где заканчивается игра и начинается реальность. Но мои глаза... мои проклятые глаза всегда меня выдавали. Когда он смеялся над чужой шуткой, в моем взгляде появлялась грусть. Когда он обнимал других участников, я непроизвольно сжимал кулаки. А когда он грубо шутил надо мной перед камерами, я изо всех сил старался не заплакать прямо на съемочной площадке. Помню тот эфир, где я сказал, что не нравлюсь Минхо. Я хотел проверить его реакцию, хотел увидеть хоть что-то в его глазах. Боль, удивление, протест... что угодно. Но он просто кивнул, как будто это было очевидно. Как будто мои слова не значили для него абсолютно ничего. В ту ночь я плакал в подушку, чтобы Феликс не слышал. Но самым страшным был тот день на шоу выживания, когда директор Пак сказал, что Минхо исключен из состава группы. Я помню, как мир вокруг меня остановился. Сердце билось так громко, что, казалось, оно сейчас разорвется. Я не мог дышать, не мог думать. Единственное, что крутилось в голове — это то, что я больше никогда его не увижу. Я плакал тогда так сильно, что другие участники пытались меня утешить. Они думали, что я переживаю за группу, за наше общее будущее. Никто не догадывался, что я плакал по одному конкретному человеку, который уходил из моей жизни, так и не узнав о том, что значил для меня. Когда Минхо вернулся, я был так счастлив, что едва сдержался, чтобы не обнять его прямо на глазах у всех. Но вместо этого я просто кивнул, как будто его возвращение было для меня обычным делом. А потом долго смотрел на запись того дня, где я рыдаю из-за его ухода, и благодарил всех богов за то, что этого не произошло. Даже если мои чувства безответны, мне хватает того, что он рядом. Что я могу видеть его каждый день, слышать его голос, наблюдать за тем, как он улыбается, как морщит нос, когда недоволен, как его глаза светятся, когда он действительно счастлив. Но в последнее время даже это стало невыносимо трудно. Мы живем в одной квартире, но Минхо ведет себя со мной так, как будто я докучливый младший брат, которого он терпит только по необходимости. Когда я захожу к нему в комнату, он раздраженно вздыхает: — Сынмин, сколько раз тебе говорить — стучи, прежде чем войти. И вообще, не заходи без моего разрешения. А я стою в дверях, сжимая в руках кружку чая, которую принес ему, и чувствую, как что-то внутри меня ломается. Потому что Хенджин может приходить к нему когда угодно. Хенджин даже ночует в его комнате, хотя у нас в гостиной есть большой удобный диван. Хенджин живет в другой квартире, в нескольких кварталах от нас, но проводит здесь больше времени, чем я, который здесь прописан. Помню тот выпуск "Two Kids Room", где Минхо сказал Хенджину, что может выгнать меня из квартиры, чтобы Хенджин переехал жить к нам. Он сказал это с такой легкостью, как будто я был просто мебелью, которую можно переставить по желанию. Я пересматривал этот выпуск несколько раз, каждый раз надеясь услышать что-то другое, какую-то шутку, которую я пропустил. Но нет. Минхо был серьезен. И в тот вечер я плакал так тихо, чтобы никто не услышал, прижимая к лицу подушку и кусая губы до крови. Хенджин. Всегда Хенджин. Они проводят вместе почти все свободное время. Гуляют по ночному Сеулу, фотографируются в каких-то скрытых от посторонних глаз местах. Путешествуют вдвоем, отправляются в спонтанные поездки, о которых я узнаю только из их постов в социальных сетях. Ужинают в дорогих ресторанах, ходят в кино, делают все то, о чем я мог только мечтать. И самое страшное — это то, как Минхо смотрит на Хенджина. Его глаза становятся мягкими, теплыми. Он улыбается той особенной улыбкой, которую я видел в самом начале нашего знакомства, но которая уже давно не предназначается мне. Он постоянно ищет поводы прикоснуться к Хенджину — поправить волосы, положить руку на плечо, обнять просто так, без причины. Я наблюдаю за всем этим и чувствую, как ревность сжигает меня изнутри. Что такого особенного в Хенджине? Может быть, дело в том, что он красивее меня? У него эти длинные волосы, которые красиво обрамляют лицо, эти пухлые губы и большие глаза. Или дело в том, что он открытый? Хенджин никогда не стесняется выражать свои чувства, не прячется за масками и не строит стены, как делаю это я. Может быть, Минхо устал от моей холодности. Может быть, ему нужен кто-то теплый и искренний, кто не будет огрызаться в ответ на каждое слово. Но как я могу быть другим, если каждое его прикосновение к кому-то другому причиняет мне боль? Как я могу улыбаться, когда мое сердце разбито на тысячи кусочков? Звук ключей в замке выводит меня из размышлений. Я быстро вытираю глаза рукавом толстовки и делаю вид, что смотрю телевизор. На часах уже почти час ночи. — Привет, — тихо говорю я, не поворачивая головы. В прихожей слышны два голоса. Конечно же, Минхо вернулся не один. Хенджин смеется над чем-то, и этот звук режет меня, как нож. — О, Сынмин-а, ты еще не спишь? — Хенджин заходит в гостиную, растрепанный и счастливый. — Мы с хёном ходили в тот новый бар в Итэвоне. Там такая атмосфера! Я киваю, не доверяя своему голосу. Минхо проходит мимо, даже не посмотрев в мою сторону, и направляется прямо в свою комнату. Хенджин следует за ним, как всегда. — Не засиживайтесь, — говорю я, стараясь звучать безразлично. — Завтра же съемки. Хенджин оборачивается и улыбается мне той яркой улыбкой, которая обычно могла бы меня растопить. Но сейчас она только напоминает о том, чего у меня никогда не будет. — Спокойной ночи, Сынмин-а. Дверь комнаты Минхо закрывается, и я остаюсь один в гостиной с включенным телевизором и разбитым сердцем. Я пытаюсь сосредоточиться на экране, где идет какой-то поздний фильм, но звуки из комнаты Минхо не дают покоя. Они разговаривают, смеются. Хенджин что-то рассказывает своим мелодичным голосом, а Минхо отвечает ему так тепло, так мягко, как никогда не говорит со мной. Я увеличиваю громкость телевизора, но это не помогает. Их голоса все равно пробиваются сквозь тонкие стены нашей квартиры, напоминая мне о том, что я здесь лишний. Через полчаса я не выдерживаю и иду в свою комнату. Ложусь на кровать, натягиваю одеяло на голову и зажмуриваюсь. Но даже здесь, в своем убежище, я слышу их приглушенные голоса. А потом... тишина. Слишком долгая тишина. И я понимаю, что не хочу знать, чем они там занимаются. Но мое воображение уже рисует картины, от которых хочется кричать. Я кусаю подушку, чтобы заглушить всхлипы, и чувствую, как слезы снова предательски текут по щекам. Так проходят дни за днями. Мы работаем, улыбаемся перед камерами, притворяемся дружной семьей. А потом возвращаемся домой, и все повторяется сначала. Минхо избегает меня, Хенджин приходит и уходит, когда ему захочется, а я остаюсь в стороне, наблюдаю и страдаю в одиночестве. На съемках я стараюсь держаться подальше от них обоих. Когда режиссер просит нас разбиться на пары для какого-то задания, я быстро цепляюсь за Феликса или Чонина, лишь бы не оказаться рядом с Минхо. Потому что если я буду стоять рядом с ним, если буду чувствовать запах его шампуня, видеть, как он кусает губу, когда сосредотачивается, — я не смогу сдерживаться. — Хён, ты в порядке? — спрашивает меня Чонин после очередной съемки. Мы сидим в гримерной, и я рассеянно смотрю в зеркало, не видя своего отражения. — Конечно, — отвечаю я автоматически. — Просто устал. Чонин хмурится, но не настаивает. Он хороший ребенок, не лезет туда, где его не просят. Но я вижу беспокойство в его глазах и понимаю, что моя маска начинает трещать по швам. Дома становится еще хуже. Хенджин теперь появляется почти каждый день. Иногда он остается ночевать, и тогда я не могу уснуть до самого утра. Лежу и слушаю звуки из соседней комнаты, представляю, как они лежат рядом, как Минхо обнимает его, как шепчет что-то на ухо... Однажды утром я выхожу на кухню за кофе и застаю их завтракающими вместе. Хенджин сидит на коленях у Минхо, кормит его кусочками омлета, и они оба смеются над чем-то. Картина настолько домашняя, настолько интимная, что у меня перехватывает дыхание. Минхо замечает меня первым. Его лицо мгновенно становится нейтральным, он легонько отодвигает Хенджина и встает из-за стола. — Доброе утро, — говорит он сухо и направляется к раковине мыть посуду. Хенджин оборачивается ко мне и улыбается, но в его глазах я читаю что-то вроде жалости. Это еще хуже, чем равнодушие Минхо. — Утро, — отвечаю я и беру кружку из шкафчика. Руки дрожат так сильно, что я едва не роняю ее. — Хей, ты точно в порядке? — Хенджин встает и подходит ко мне. — Ты выглядишь бледным. Я чувствую, как Минхо напрягается у раковины. Наверное, думает, что я собираюсь устроить сцену или что-то в этом роде. — Просто не выспался, — говорю я и быстро завариваю растворимый кофе. — Соседи шумели всю ночь. Это ложь, и мы все это знаем. Но Хенджин кивает с пониманием, а Минхо продолжает мыть уже чистую тарелку. Я выпиваю кофе залпом, обжигая горло, и ухожу обратно в комнату. За спиной слышу, как они снова начинают о чем-то тихо разговаривать, и сердце сжимается от боли. Как же я устал от всего этого. От притворства, от боли, от того, что каждый день просыпаюсь с надеждой, что что-то изменится, а засыпаю с пониманием, что все остается по-прежнему. Я начинаю избегать общих пространств в квартире. Прихожу домой, быстро иду в свою комнату и выхожу только по необходимости. Заказываю еду с доставкой вместо того, чтобы готовить на общей кухне. Принимаю душ поздно вечером или рано утром, когда все спят. Феликс пытается со мной разговаривать, но я отвечаю односложно. Чонин предлагает поиграть в игры, но я отказываюсь, ссылаясь на усталость. Даже с другими участниками группы я стал более закрытым. Бан Чан, наш лидер, несколько раз пытался поговорить со мной наедине, но я каждый раз находил причину уйти от разговора. Я знаю, что он волнуется. Они все волнуются. Но как я могу объяснить им то, чего сам не понимаю до конца? Месяца через два после того инцидента на кухне происходит то, чего я больше всего боялся. Мы возвращаемся с очередной съемки поздно вечером. В квартире тихо, Феликс и Чонин уже спят. Я иду в свою комнату, но по дороге краем глаза замечаю, что дверь в комнату Минхо приоткрыта. И тогда я это вижу. Минхо и Хенджин целуются. Не дружеский поцелуй в щеку, не случайное касание. Настоящий, глубокий, долгий поцелуй. Руки Минхо запутались в волосах Хенджина, а Хенджин прижимается к нему так близко, как будто боится, что тот исчезнет. Время останавливается. Я стою в коридоре и смотрю на разрушение всех своих надежд. На то, как рушится мир, который я так тщательно выстраивал в своих мечтах. Они счастливы. Они действительно, искренне счастливы вместе. А я... я ничто. Я не помню, как добрался до своей комнаты. Помню только, что упал на кровать и зарылся лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Плакал так сильно, что болела грудь, так долго, что под утро уже не осталось слез. Следующие дни проходят как в тумане. Я улыбаюсь, когда нужно, говорю свои реплики, выполняю хореографию, но внутри — пустота. Полная, абсолютная пустота. Минхо ведет себя как обычно. Возможно, он даже не заметил, что я их видел. Или заметил, но ему все равно. Хенджин тоже не подает виду, что что-то изменилось. Они продолжают встречаться, проводить время вместе, а я продолжаю притворяться, что это меня не касается. Но больше всего меня убивает не то, что они вместе. Больше всего меня убивает то, как они подходят друг другу. Как естественно Хенджин умещается в объятиях Минхо, как синхронно они двигаются, как понимают друг друга с полуслова. Я всегда знал, что они близки, но только сейчас понимаю — я никогда не был частью этого уравнения. Все это время, пока я мучился и надеялся, у них уже были свои отношения. А я был просто назойливым соседом по квартире, который мешает им быть вместе. Воспоминание о словах Минхо в том выпуске "Two Kids Room" приобретает новый смысл. Он действительно хочет, чтобы я съехал. Не из злости или раздражения, а просто потому, что я лишний в их истории любви. Проходят недели. Я становлюсь тенью самого себя. Ем через силу, сплю урывками, на съемках держусь исключительно на профессионализме и привычке. Макияж скрывает темные круги под глазами, но не может скрыть пустоту в них. Другие участники начинают открыто волноваться. Джисон несколько раз пытается пошутить, чтобы развеселить меня, но я только натянуто улыбаюсь в ответ. Чанбин предлагает сходить в спортзал вместе, но я отказываюсь. Даже маленький Чонин подходит ко мне с робкими вопросами о том, все ли в порядке. — Может быть, тебе стоит отдохнуть? — спрашивает Феликс однажды вечером, когда мы остаемся в квартире вдвоем. Минхо и Хенджин ушли на очередное свидание, хотя, конечно, они называют это просто "прогулкой". — Я в порядке, Ликси, — отвечаю я, не отрываясь от телефона. На самом деле я просто бездумно листаю ленту, ничего не читая и не видя. — Но ты не в порядке, — настаивает он. — Ты почти не ешь, не спишь, не разговариваешь с нами. Что происходит? Я поднимаю глаза и вижу искреннее беспокойство в его взгляде. Феликс всегда был чутким, всегда умел видеть боль других людей. Возможно, потому что сам прошел через многое. — Просто... устал от всего, — говорю я тихо. — От работы, от людей, от жизни в целом. Это не совсем ложь. Я действительно устал. Устал любить того, кто никогда не полюбит меня в ответ. Устал притворяться, что мне все равно. Устал просыпаться каждое утро с надеждой и засыпать каждую ночь с болью. Феликс садится рядом со мной на диван и осторожно кладет руку мне на плечо. — Хочешь поговорить? Я умею слушать. Я качаю головой. Как я могу ему рассказать? Как могу объяснить, что влюблен в нашего товарища по группе, который счастлив с кем-то другим? Что каждый день для меня — это пытка, а каждая ночь — это кошмар? — Спасибо, Ликс, но... не сейчас. Он кивает с пониманием, но не убирает руку. Мы сидим в тишине, и я впервые за долгое время чувствую что-то похожее на спокойствие. Не счастье, не радость, но хотя бы отсутствие острой боли. Но это длится недолго. Через час Минхо и Хенджин возвращаются домой, смеясь над чем-то. Они влетают в квартиру как вихрь, полные энергии и счастья, и вся моя хрупкая умиротворенность разлетается вдребезги. — О, вы еще не спите! — Хенджин плюхается в кресло напротив нас, щеки его раскраснелись от холода или от смущения. — Мы ходили в тот новый книжный магазин в Хондэ. Там есть уютное кафе на втором этаже. Минхо проходит мимо нас, направляясь к холодильнику, и я невольно слежу за ним взглядом. Он выглядит... довольным. Расслабленным. Счастливым. Когда он счастлив, он еще красивее. — Звучит мило, — отвечает Феликс, и я благодарен ему за то, что он поддерживает разговор. Я не уверен, что смогу говорить, не выдав себя. Хенджин начинает рассказывать о книгах, которые он купил, о том, какой вкусный там был чизкейк, о продавце, который узнал его и попросил автограф. Обычная история, таких у него тысячи, но он рассказывает с таким энтузиазмом, что даже я невольно слушаю. А Минхо стоит у холодильника и смотрит на него с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание. В его глазах столько тепла, столько любви, что я физически чувствую, как что-то рвется у меня в груди. Я встаю резко, слишком резко. — Пойду спать, — бормочу я и направляюсь к своей комнате. — Спокойной ночи! — кричит мне вслед Хенджин, но я уже захлопываю за собой дверь. В комнате я падаю на кровать и закрываю глаза руками. Сколько еще я смогу так жить? Сколько еще смогу просыпаться каждое утро в этом аду, где человек, которого я люблю больше жизни, живет в нескольких метрах от меня, но может с таким же успехом находиться на другой планете? Следующие дни размыты и болезненны. Мы готовимся к съемкам нового выпуска "Two Kids Room", где темой должны стать отношения внутри группы. Ирония судьбы заключается в том, что продюсеры решают снимать меня и Банчана вместе. — Это будет отличная возможность показать, как лидер заботится о младших участниках, — объясняет режиссер во время брифинга. — А ты, Сынмин, сможешь рассказать о том, как Банчан поддерживает тебя. Я киваю, но внутри все сжимается от паники. Банчан слишком хорошо меня знает. Он увидит, что что-то не так. А в моем нынешнем состоянии я не уверен, что смогу держать маску. В день съемок я чувствую себя особенно разбитым. Всю ночь не мог уснуть, потому что Хенджин снова ночевал у нас, и их приглушенные голоса и смех доносились из комнаты Минхо до самого утра. За завтраком Минхо даже не посмотрел в мою сторону. Он был полностью сосредоточен на Хенджине, который сонно жевал тосты и жаловался на раннюю съемку. А я сидел в углу кухни с чашкой кофе, которую даже не пил, и чувствовал себя призраком в собственном доме. На съемочной площадке я стараюсь держаться. Отвечаю на вопросы продюсеров, улыбаюсь, когда нужно, поддерживаю легкую беседу с Банчаном. Но каждая минута дается мне с трудом. Мы сидим на уютном диванчике в декорациях, имитирующих домашнюю гостиную. Банчан рассказывает какую-то забавную историю о наших первых днях в общежитии, и я должен смеяться, поддакивать, делать вид, что мне интересно. Но потом продюсер задает вопрос о том, как мы поддерживаем друг друга в трудные моменты. — Сынмин всегда был очень независимым, — говорит Банчан, поворачиваясь ко мне с теплой улыбкой. — Он не любит показывать свои слабости, предпочитает справляться со всем сам. Но я всегда говорю ему, что мы — семья, и семья должна поддерживать друг друга. Что-то в его интонации, в том, как он смотрит на меня, заставляет мою тщательно выстроенную защиту дать трещину. — Хён всегда заботился о нас, — отвечаю я, и мой голос предательски дрожит. — Он... он действительно как старший брат для всех нас. Банчан наклоняет голову, изучая мое лицо, и я понимаю, что он видит больше, чем мне хотелось бы. — А что насчет тебя? — спрашивает он мягко. — Когда тебе было особенно тяжело, ты обращался за поддержкой? И тут что-то во мне ломается окончательно. Может быть, это усталость. Может быть, месяцы подавленной боли. Может быть, просто то, как Банчан смотрит на меня — с такой заботой, с таким пониманием, что у меня перехватывает дыхание. Слезы начинают течь раньше, чем я успеваю их остановить. — Я... — голос срывается, и я закрываю лицо руками. — Прости, я не могу... — Эй, эй, — Банчан мгновенно оказывается рядом, обнимает меня за плечи. — Что происходит? Что случилось? Я знаю, что камеры все еще работают. Знаю, что продюсеры и операторы смотрят на нас с удивлением и беспокойством. Но мне уже все равно. Боль, которую я так долго держал внутри, вырывается наружу, и я ничего не могу с этим поделать. — Мне так одиноко, — всхлипываю я в плечо Банчана. — Я чувствую себя таким... таким ненужным. Как будто все вокруг меня живут своей жизнью, а я просто наблюдаю со стороны. Это не вся правда, но и не ложь. Банчан гладит мои волосы, и его прикосновения такие теплые, такие утешающие, что я плачу еще сильнее. — Ты не ненужный, — шепчет он. — Никогда не говори так. Ты важная часть нашей семьи. — Но ты... — я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него, и не обращаю внимания на слезы, которые все еще текут по моим щекам. — Ты всегда такой занятой, у тебя столько обязанностей... Я чувствую, что ты не замечаешь меня. Что я для тебя просто один из участников, о которых нужно заботиться из чувства долга. Банчан хмурится, и на мгновение мне кажется, что я его обидел. Но потом он крепче прижимает меня к себе. — Сынмин-а, — говорит он серьезно. — Я замечаю тебя. Всегда замечаю. Ты думаешь, я не вижу, как ты в последнее время страдаешь? Как избегаешь всех нас? Я просто не знал, как к тебе подойти, потому что ты всегда отталкиваешь тех, кто пытается помочь. Его слова попадают прямо в цель, и я снова начинаю плакать. Потому что он прав. Я действительно оттолкнул всех, кто пытался до меня достучаться. Я так боялся, что кто-то увидит мою боль, что сам себя загнал в угол. — Прости, — шепчу я. — Прости, что был таким... таким закрытым. Я не хотел... — Тише, — Банчан покачивает головой. — Не извиняйся. Просто знай, что я здесь. Всегда здесь. И если тебе нужно поговорить, поплакать или просто посидеть в тишине — я буду рядом. Мы сидим так долго, пока мои рыдания не утихают. Вокруг нас суетятся продюсеры, кто-то приносит воду, кто-то говорит о перерыве в съемках. Но для меня существует только это — объятия Банчана, его тихие слова утешения и впервые за долгие месяцы чувство, что я не один. Когда слезы наконец заканчиваются, я понимаю, что чувствую себя... легче. Не счастливее, не лучше, но определенно легче. Как будто тяжелый груз, который я нес все это время, стал хоть немного меньше. Банчан не отпускает меня, даже когда становится ясно, что съемки на сегодня закончены. Он просто держит меня, гладит по спине и молчит, позволяя мне собрать себя по кусочкам. — Хён, — говорю я наконец, голос все еще хриплый от слез. — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не задаешь лишних вопросов. За то, что просто... остался. Банчан улыбается, и в его улыбке столько тепла, что у меня снова защипывает в глазах. — Я всегда останусь, — говорит он просто. — Помни об этом. И сидя там, в его объятиях, на съемочной площадке шоу, где должен был рассказывать о том, как мы поддерживаем друг друга, я понимаю, что, возможно, не все потеряно. Возможно, моя любовь к Минхо останется безответной навсегда. Возможно, я никогда не получу то, чего больше всего хочу. Но у меня есть это. У меня есть семья, которая заметит, если мне больно. У меня есть старший брат, который обнимет меня, когда я сломаюсь. У меня есть люди, которые останутся рядом, даже когда я попытаюсь их оттолкнуть. И, может быть, пока этого достаточно, чтобы продолжать жить...