Одна ночь

*** Сон кудрявился дымкой, переливался и мерцал хороводом визуальных видений. В нём соединилось всё: мышиного цвета небо, оливково-пыльная река под небесами, что вечно рыдают, канареечно-сизые здания с щербатыми ранами на стенах. Две зелёно-болотные точки выделялись явным контрастом, смотрели на Эдварда живыми огоньками. Галлюцинация стояла напротив, чуть наклонив голову вбок. Волосы неровными клочками липли к высокому, в мелких каплях влаги, лбу. Испорченный костюм хвастался обрывками водорослей и косолапыми ракообразными. Асфальтового оттенка губы изгибались сочувственной складочкой. - Я выбросил таблетки, - мученически прохрипел Эдвард. - Это не галлюцинация, - Освальд изобразил маленькую улыбочку. – Это сон, - он стряхнул с себя лоскут водоросли. Эд проследил за падением листика – тот исчез в туманном нечто, которое играло роль фонового пространства в этой иллюзии. Клубилось, лизало колени прохладой, растворяло очертания тел. - Как мне отсюда выйти? – он сжал зубами кончик языка, раздражённо цыкнув. Небольшое волнение открыло ранку в груди, ту, которую он надеялся больше никогда не почувствовать. - Проснуться, - высказал самое очевидное предположение Освальд всё с той же маленькой, снисходительной улыбочкой. Нигма ощупал его тело взглядом. Пулевое ранение сквозило и кровоточило, как и было во всех его прошлых видениях. Между полами пиджака выглядывали, окрашенные в бордовый, оборванные края того места, куда вошла пуля. У Эда заныло в середине живота. Он некоторое время уже испытывал этот симптом и наяву, но предпочитал считать, что каждый такой приступ – нервное несварение. - Разве несварения происходят во сне? – с любопытством уточнил Освальд. - Не уверен.., - пробормотал Эд. – Стоп. Ты и тут можешь меня слышать? - Плод воображения может слышать мысли, которые в нём рождаются, - насмешливо округлил глаза Освальд. Эдвард только рукой махнул. Стоило ущипнуть себя и проснуться, но только этот метод не был особо действенным. Хоть кто-то вообще просыпался, ущипнув себя во сне? Да и не горел он желанием так быстро уходить. Он попрощался с Освальдом, выбросил таблетки и был уверен, что больше никогда его не увидит. Ни в каком из видов. И, если совсем честно признаться, чувствовал смутную тоску по этому поводу. - Ты скучал? - М? - Ты сейчас подумал, что чувствуешь тоску, - терпеливо объяснил Освальд. – Вот я и задаю вопрос. Ты скучал по мне? - Раз ты можешь слушать мои мысли, значит и ответ знаешь, - съязвил в ответ Эдвард. - Я бы хотел, чтобы ты признал это вслух, - потупился на свои ботинки Освальд. Блестящие мыски облизывали клубки тумана. – Ты сам хочешь этого, - он поднял взгляд и посмотрел ему прямо в лицо. Эдвард вздрогнул, сжав челюсти. Всё равно никто, кроме него об этом не узнает. - Да. - Я люблю тебя. Нигма уставился на Освальда, как на привидение. Тот стоял с равнодушным выражением на мокром бледном лице. В его тоне не было ни нотки истерики, ни доли растерянности, ни грамма безнадёжности, которые сквозили, когда последний раз звучала эта фраза. Слова вылетели просто и легко, как данность. Факт. - Эдвард Нигма, ты же любишь факты. Вот тебе ещё один, - ехидно произнёс внутренний голос, который мог принадлежать только ему самому. - Зачем? – он смотрел в глаза своего мёртвого друга, тот смотрел в ответ. Сдержанно и бесстрастно пересекались линии взглядов, ведь игра или война уже не имели смысла. О чём воевать с мёртвыми? - Разве любят зачем-то, - пожал плечами Освальд. – Любят почему-то. И я тебя почему-то люблю. - Почему ты меня любишь? – брови сошлись к переносице. Освальд и в его подсознании умудрялся выкручиваться, не говорить напрямую сразу. Длинные ресницы медленно взмахнули, смаргивая неведомо откуда взявшийся пепел. Раз-два. Моргнул впервые за всё время диалога, отметил Эд. Небольшая бороздка проложила путь по нижней части лица, рисуя кривую ухмылку. - Потому что ты оказался в нужном месте в нужное время. Ты делал нужные вещи, говорил нужные слова. Разве кто-то мог тебя не полюбить, - ещё один факт, приправленный горчинкой истины. Да, Эдвард оказался, он делал и говорил. В носу защипало от слишком сильной сырости в воздухе. Удивительно, как ясно ощущалось в этом сне всё эмоциональное. Как будто нахождение между навью и явью снимало преграду, выстроенную страхом. - Зачем? – вернул вопрос Освальд, словно они играли в игру "правда или действие", выбирая по очереди только правду. - Я, - Эд болезненно зажмурился, крепко сжал кулаки, но не почувствовал пальцев, всё тело онемело. – Ты был нужен мне. - Хорошо, что больше не нужен, - хмыкнул Освальд и всплеснул руками. – Получилось бы как-то неловко. - Неловко, - одними губами, которые будто умерли, прошептал Эд. – Получилось. Освальд, резко пропуская фазу перемещения, прижал его руками к себе. Смял пальцами ткань на спине. Его бёдра прижались к бёдрам Эдварда. В нос ударил запах сырости, а щека намокла, потому что висок притёрся к ней своей влагой. Это не было объятием любовника, но объятием сочувствующего к совершившему непоправимое. Здесь нечего было терять. Некрасиво было продолжать отнекиваться перед самим собой, купаясь во сне, в тумане, в фантазиях вместе с мёртвым другом. Эдвард поднял немые руки и положил прямые ладони на спину Освальда. Тепло медленно наполняло кончики пальцев, утекало по кистям к предплечьям и дальше, разливалось по телу волнами. Наполняло его близостью и горьким уколом льда в самом центре живота. Там, где у Освальда зияла смертельная рана. - Я – проекция твоего разума, основанная на твоём собственном восприятии об Освальде, - серьёзно отстранился от него Освальд, говоря уже не Освальда словами, а скорее, как изъяснился бы сам Эдвард. Нигма стоял, опустошённый внезапным лишением, и суть была даже не в потерянном тепле объятья. Руки снова начали неметь, тело теряло жизнь. Он остро ощутил потерю, теперь она впивалась своим лезвием в самую середину его солнечного сплетения. - Настоящий Освальд уже не смог бы любить меня, - напомнил он себе о нереальности происходящего, чтобы справиться с подтачивающей его колени тоской. – Это моя фантазия. - Настоящий Освальд умер. Выброшенные в туман слова пронзили Эдварда. Размозжили кости рёбер, хрящи и сухожилия, разорвали мягкие ткани, нестерпимой болью взорвали артерии. Он схватился руками за грудь, где, казалось, должно было быть кровавое месиво, но там была лишь его рубашка, физически абсолютно целая, как и его тело. Не выдержав, он упал на колени, прикрывая веки, под которыми сразу же защипало слезами. Судорога заставила всхлипнуть. Раз. Другой. Горло не могло удержать этих звуков. Он, искривлённый мучениями, приоткрыл рот, оскалив зубы, и громко, агонически застонал. Потоки соли ринулись по его лицу. Больше не имея сил сдерживаться, Эдвард заплакал навзрыд, прижимая сжатые ладони к тому месту, где билось изуродованное сердце. Освальд стоял напротив и смотрел на него. Мёртвый, каким и следовало ему оставаться. *** Особняк пах пылью, пыль была везде, и именно она подсказала визитёру о том, что здание не пустует. Следы на полу и на некоторых поверхностях, от пальцев и ступней, говорили чётко: здесь живёт человек. Луна бросала лучи сквозь высокие панорамные окна, не задёрнутые шторами, на картины предков. В полутьме их вытянутые лица, политые золотом, искажались. Визитёр медленно, стараясь дышать как можно тише, приблизился к лестнице. Вторая ступенька скрипнет, если нечаянно наступить слева. На шестой торчит шляпка гвоздя – следует быть осторожным, чтобы не пораниться. Ступать не с краю, а ближе к балясинам, так старое дерево не выдаст лишним звуком. Крадучись, он медленно пробирался на второй этаж. Получалось не слишком ловко, слегка косолапо. Поднявшись на самый верх, визитёр попытался отдышаться, полностью наполняя свои лёгкие воздухом и морщась, потому что внутри болело. Ладонь оттягивала толстая рукоять кинжала – оружия для ближнего боя. Он понимал: много в нынешнем его состоянии не навоюешь, так что следовало проверить обстановку как можно тише. Забрать требуемое и вернуться в укрытие к девчонке. Половицы казались покрытыми влагой, старая полироль ещё не потеряла своего мерцающего эффекта. Догадка, родившаяся, когда он был внизу, свербила в голове назойливой мухой. Нельзя было не проверить. Дверь спальни нежно скрипнула, открывая визитёру вид на спящего в кровати Эдварда Нигму. Кадык дёрнулся от предвкушения и лёгкого страха. О таком подарке судьбы можно было только мечтать. Эдвард никак не отреагировал на почти неслышное шарканье неравномерных шагов. Он находился в глубоком сне, раскидавшись по постели, скинув одеяло в ноги, беззащитный, в майке и шортах, уязвимый, с открытым горлом, в которое можно прямо сейчас вонзить.. - Освальд, - открылись губы, выдавив имя с присвистом на букве "с". Стоя над постелью своего врага, Освальд застыл. Глаза раскрылись ужасом, а рука сжала рукоять кинжала сильнее. Несколько бесконечных мгновений он вглядывался, пытаясь найти признаки пробуждения. Но ресницы спящего были плотно сомкнуты и дрожали от сильного сжатия век. Покатый лоб при ближайшем рассмотрении оказался покрыт потом, волосы закрутились в влажные завитки и разбросались по подушке, а рот кривился обратной улыбкой, болезненной и горькой. Освальд присел рядом, решив, что он пока вне опасности. Наклонился над Эдом и прислушался к его дыханию. В животе болело, пульсировало желанием отомстить, но руки не поднимались бить спящего. Да и бодрствующего, смог бы он? Зубы скрипнули. Смог бы. Ещё одно незаметное движение, выдох и тихий всхлип, сквозь который послышалось ломкое. - Освальд. Освальд наклонился ближе, не веря своим ушам, и увидел ещё одно доказательство того, что ему не кажется. Слёзы просачивались из-под плотно сомкнутых ресниц. В слезах были острые скулы, впалые щёки, слёзы затекали в ушные завитки, впитывались в волосы и подушку. Эдвард плакал обильно и горестно, повторяя его имя во сне. Не знающий куда себя деть от внезапно изменившейся реальности, Освальд прижал левую руку к своему животу. Рубашка намокла, рана, не успевшая зажить, раскрылась и сочилась кровью. Боль была везде. Она была внутри Освальда и снаружи, она была внутри Эдварда и вырывалась слезами. Эдвард был беззащитен. Эдварда можно было прямо сейчас убить, свершить месть, доказать всем и самому себе, что никто не может безнаказанно навредить Пингвину. Отобрать у него всё, ввести в безумие, разбить сердце, выстрелить в живот, выбросить в реку и остаться живым. Освальд мягко улыбнулся уголком губ, любуясь своим триумфом. Правая рука, лёгким, как взмах крыла, движением, опустилась вниз, замыкая последний гештальт. А затем он наклонился и приложился губами к судорожному лбу, поглаживая всё той же правой рукой впалую щёку. Отброшенный кинжал лежал на полу, ведь больше он был совершенно не нужен.