Новый курс лечения

Чувство вины гнало Секби обратно, к мрачному зданию психбольницы. Он надеялся вымолить прощение у Санчеза — ведь он бросил друга в трудный момент. Подлетев к решётке его палаты, ящер принялся звать товарища по имени. В ответ — лишь тишина. Тревога нарастала с каждой секундой. Секби спустился вниз и, сжавшись от неприятного холода, прокрался через главный вход. Он шагал гэтами по кафелю, заглядывая в пустые палаты и кабинеты, его хвост нервно подрагивал. —Санчез? Ты здесь? В конце концов, он наткнулся на кабинет главврача. Дверь была приоткрыта. Секби не стал заходить внутрь, лишь осторожно высунул голову в проём. Всё выглядело обыденно и стерильно: аккуратный стол, закрытое шторами панорамное окно, выключенный монитор, стул, отставленный не на своё место… Но взгляд ящера зацепился за приоткрытую дверцу шкафа. А на ней висели те самые окровавленные штаны, в которые носил его друг. Ледяной ужас сковал Секби. — САНЧЕЗ! — его крик, полный отчаяния, эхом разнёсся по коридорам. И ему ответили. Слабый, хриплый звук донёсся сверху. Секби пулей взлетел по лестнице и ворвался в палату на третьем этаже. В углу, буквально слившись со стеной, сидел Санчез. Его глаза были пустыми, лицо — серым, а руки обхватывали колени, будто он пытался стать меньше, невидимым. Штаны на нём были чистыми. Новыми.

***

Санчез проснулся не от солнечного света, а от адской боли, раскалывающей череп. Рот отзывался сухостью, будто он наглотался песка, а по телу ползли мурашки. Динь-Дон Где-то далеко ударили колокола. Глухо, тяжело, с металлическим дребезгом — будто били прямо внутри его головы. Каждый удар отдавался в висках и резонировал в груди, смешиваясь с биением сердца. С каждым звоном боль становилась чётче, реальнее, как напоминание: это не сон. Он снова здесь. Но хуже всего была другая боль — гнетущая, стыдная, пульсирующая внизу живота и в глубине тела, напоминающая о перенесённом унижении, иногда казалось, будто что-то течёт по его ноге. Каждое движение отзывалось ноющей раной в бедре. Память, как клыками, вонзилась в сознание обрывками кошмара: обжигающие прикосновения десятков рук, холодный стул под голой кожей, всепроникающий запах дыма и антисептика, и над всем этим — безразличное лицо Модди. Волна тошноты и ненависти накатила на него. Ненависти к доктору-палачу. И к себе — за ту слабость, за то отчаянное за те слова, что привело его на дно. Внезапно снаружи послышались звуки фейерверков и тяжёлое приземление прямо у его окна. Инстинкт самосохранения заставил его спрятаться. Он залез под стол, стараясь не дышать, не моргать, превратившись в тень. «Уйди, просто уйди…» — молился он про себя, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Он не хотел, чтобы его видели в таком ужасном состоянии.

***

— Почему ты не отвечал?! — голос Секби срывался на визг, дыхание перехватывало от бега. — Я с ума сходил! Санчез медленно поднял на него взгляд. Его красные, безжизненные глаза с тёмными мешками были полны такой пустоты, что у ящера ёкнуло сердце. —Я не услышал, — прохрипел Санчез. Это была наглая, слабая ложь, но другого выхода не было. Он не мог признаться, что прятался, как затравленное животное. — Что с тобой? — Секби сделал шаг вперёд, его чешуйчатая бровь поползла вверх от ужаса. — Прошла всего одна ночь! Ты выглядишь так, будто тебя месяц пытали! Санчез отвел взгляд в сторону, к стене, которая стала ему ближе, чем кто-либо. Он знал, что этот вопрос неизбежен. — Это… долгая история, — выдавил он с таким ледяным недовольством, что Секби отступил. — Что могло произойти?! — Секби почти крикнул, его пальцы сжались в кулаки от бессилия. — Из-за чего ты так выглядишь? Горло Санчеза сжалось. Стыд жёг его изнутри сильнее любой боли. — Это личное, — прозвучал довольно грубый намек на прекращение этой темы в тишине палаты. Секби лишь ещё с более грустным видом смотрел на бывшего союзника. — Дай.. воды.. — боль в горле напомнила о себе и Секби с той же жалостью в глазах отдал бутылку воды, которая, кажется была выпита за секунду. Секби неподвижно сел на край кровати, его хвост выбивал нервную дробь по бетонному полу. Груз вины давил с такой силой, что казалось, вот-вот хребет не выдержит. Внезапное движение заставило его вздрогнуть. Санчез пошевелился, и его голос прозвучал приглушённо, будто доносился из глубокого колодца. — Ты слышишь? — резко спросил он, и впервые за весь день его голос не хрипел, а звучал ясно и чётко. — Этот звон? Рептилия встревожено подняла голову — Какой звон? Жёлтые глаза смотрели на него со странной смесью надежды и разочарования. — Неважно, — он тяжело вздохнул и осторожно поднялся. — Давай поменяем обстановку. Здесь слишком душно. Ящер резко вскочил и поддержал раненого под локоть. Пальцы Секби сжали локоть Санчеза — осторожно, будто тот мог рассыпаться от малейшего давления. Кожа ящера была прохладной, почти ледяной. Этот холод пробрал, но не неприятно — скорее успокаивающе. Странно… Санчез ненавидел прикосновения, особенно тёплые — липкие, навязчивые, чужие. А эти холодные руки, наоборот, будто удерживали его на поверхности, не давая утонуть в собственных мыслях. Прохлада, от которой не знобило, а дышалось легче. — Куда ты так резко? Думаешь, рана заживёт за день? — они медленно двинулись в сторону буфета. Довольно странное место — ни крошек еды, ни намёка на её существование. Зачем тогда оно нужно? По дороге Санчез поднял голову, взглянул в лицо друга — и отпрянул в ужасе. Ему померещилось, будто глаза Секби вылезают из орбит, а кожа натянулась, обнажая череп рептилии. "Он... стал монстром!" — пронеслось в воспалённом сознании. Рука дёрнулась, едва не столкнув ничего не понимающего ящера за перила. "Нет, это не он... Снова галлюцинации..." — с ужасом осознал он, сжимая виски пальцами. Секби, не понимая причины паники, но видя дикий ужас в глазах товарища, крепче обхватил его — Всё хорошо, Саш? — Тот лишь испуганно взглянул на него и опустил глаза. Ящер уловил слабый, но узнаваемый аромат, исходящий от друга — приторно-сладковатый, с горькой нотой. Что-то знакомое... Усадив друга за стол, он присел рядом и собрался что-то сказать, но Санчез опередил его: — Мне не нравится Модди. — Он сжал руки в кулаки, костяшки побелели. — Его лечение... оно отвратительное. И этот сумасшедший уборщик, его сообщник... — Барсиголд? — уточнил рептилоид, наклоняясь вперёд. — Нет, он... нормальный, — беловолосый мотнул головой, и движение явно причинило ему боль. Он сморщился, проводя рукой по лицу. — Сеньор Жираф. — А... Тот, что красные звёзды видит? — Секби фыркнул. — Да, — горькая усмешка исказила его бледные губы. Он обхватил себя за плечи, будто замёрз. — Они все что-то замышляют. Все ненормальные. — Ничего, думаю, тебя скоро выпустят, — попытался утешить ящер, но сам звучал неуверенно, глядя на истощённое лицо друга. — Конечно, выпустят, — Санчез закрыл глаза, откинув голову на спинку стула. Его горло содрогнулось в сухом глотке. — И я уйду в запой. — Зачем? — дрогнул голос рептилии, его хвост забил беспокойную дробь. — Потому что тут все психопаты! — внезапно выдохнул беловолосый, и его тело напряглось, словно от удара током. Он ударил кулаком по столу. — Особенно Модди. Он главный психопат. Самый мерзкий. — Может, он просто хитрющий? — предположил Секби, понижая голос до шёпота. — Он и хитрющий, и безумный, — прошипел Санчез, впиваясь взглядом в ноги. — Его надо изолировать. От всех. — Так ты... планируешь бежать? — рептилоид притих, боясь спугнуть ответ. — Не знаю, Секби, — голос вновь стал пустым и выгоревшим. Он положил руку на бедро и защипел от боли. — Не знаю. Ящер подвинулся ближе, неуверенно похлопал по плечу. Его ладонь, холодная и шероховатая, легла на плечо — и Санчез снова ощутил тот странный контраст: холод, но без страха. И всё же, от этого спокойствия становилось больно. — Извини... — прошептал он, опуская голову. — Прости. Я... я не должен был тогда убегать. Я бросил тебя одного. — Хватит извиняться, — беловолосый резко дёрнул плечом, сбрасывая его руку. Ему вдруг показалось, что этот холод слишком честный, слишком настоящий — такой, от которого невозможно спрятаться. Он отвернулся к стене, чувствуя, как тяжесть на душе друга становится почти осязаемой. — Хорошо даже, что ты тогда сбежал. Их разговор прервали резкие звуки фейерверка за стенами и тяжёлые, уверенные шаги по лестнице. Показался Диамкей, с любопытством оглядывая помещение. — Я тут немного подслушал ваш разговор, — он оценивающе посмотрел на Санчеза. — Почему ты до сих пор тут? Я думал, ты давно сбежал. Беловолосый на эти резкие вопросы лишь сжался, а Секби, заметив это, хмуро взглянул на вампира. Тот в ответ закатил глаза. — Просто пытаюсь понять логику. Зачем ты всё это терпишь? Почему не уйдёшь? — Мне некуда бежать, да и зачем? — пусто ответил Санчез. Диамкей посмотрел на него пристально, без осуждения. — Значит... ты просто решил здесь остаться, — сказал Диамкей, и голос его на секунду дрогнул. — Как будто это легче, чем выбраться. — Ты бросил меня, когда меня в дурку упрятали, — голос зазвенел, но не от злости, а от боли. Вампир замялся, провёл рукой по затылку. — Я… пытался помочь, — он отвёл взгляд, будто это признание стоило ему сил. — Думал, В.Р.О.Т. хоть что-то изменит. И да, я бесился на Модди за его непрофессионализм. — Удивительно, — покачал головой Секби, пожимая плечами. — Это потому что я сотрудничал с вами, — Диамкей посмотрел прямо на рептилоида, его взгляд стал твёрдым. — Тебе В.Р.О.Т. был важнее друга? — тихо, но чётко, отчеканивая каждое слово, спросил Санчез. Диамкей нервно рассмеялся, отводя взгляд в сторону. Он перебирал край своего пальто — Нуу... Хотя, знаешь, тебе объективно нужно было полечить голову. — Здесь просто отвратительнейшее лечение! — голос сорвался, в нём впервые за весь разговор прозвучала горечь и беспомощность. Он сжался, обхватив себя. Отвратительное лечение. Слово, повисшее в воздухе тяжёлым намёком. В голове Секби складывалась мозаика — обрывки фраз, жестов, взглядов. Друг, всегда дерзкий и уверенный, теперь напоминал загнанного зверя: вздрагивал от теней, избегал ответов, в его глазах жила усталость и тревога. Ящер ловил себя на мысли: а что, если за этими жалобами скрывается нечто большее, чем просто бред отмены? Ведь даже в самом тяжёлом угаре Санчез никогда не был таким... сломленным. Не таким тихим. Не таким пустым. Эта перемена была куда страшнее любого крика или ярости. Он вспомнил, как беловолосый инстинктивно отшатнулся от его прикосновения, как в голосе прозвучала не просто боль, а нечто глубже — стыд. Горячий, обжигающий стыд, который заставляет ненавидеть собственное тело. И этот запах... сладковатый, лекарственный, но с горькой нотой. Запах больницы, смешанный с чем-то ещё, запах, который Секби не мог опознать, но от которого внутри поднималась глухая тревога. Может, дело не в таблетках, которые тот не принимал? Может, причина его состояния — не в отказе от химии, а в чём-то, что ему... назначали? Что-то, о чём он не может сказать. Не может или не смеет. Секби смотрел на друга, и ему становилось до тошноты страшно. Не от возможной лжи, а от осознания, что за стенами этой палаты, под маской лечения, может скрываться нечто, что ломает людей куда вернее любого наркотика. И самое ужасное — он не знал, как пробиться через стену молчания, возведённую болью, стыдом и страхом. — Насчёт этого... — начал ящер, глядя на друга с глубокой жалостью. — Ты говоришь об ужасном лечении, но не объясняешь, в чём именно оно заключается... Санчез застыл. Он понимал, что нельзя говорить им обо всём. Слова Модди о молчании были слишком убедительны, и он не хотел знать, что будет, если их нарушить. Надо выкрутиться, сказать что-то, что заставит Секби отстать. — Отстань — вышло слишком резко. — Извини, но я повторюсь. Это личное. Рептилоид опустил взгляд. По его лицу нельзя было понять, что он испытывает — грусть, вину, сожаление или злость. — Как ты вообще? — спросил железный наконец, нарушая тягостное молчание. Он откашлялся, слегка нервничая. — Всё нормально, — буркнул Санчез, уставившись в стол, его пальцы барабанили по деревяным доскам. — Что на сервере нового? — попытался сменить тему беловолосый, его голос всё ещё был хриплым. Он откинулся на спинку стула, пытаясь принять более расслаблённую позу. — Строю дома на заводе, — начал Диамкей, явно рад возможности говорить о чём-то обыденном. — Сделал огромную набережную. Планируем большой вокзал на спавне. Всем Ч.С.В.Ж.Д. — Всему вашему составу Ч.С.В.Ж.Д. пора бы на осмотр, — выйдя из мыслей фыркнул Секби, скрестив руки на груди. — Кто вагонетками-то ещё пользуется? — Я проверялся, — парировал Диамкей, с лёгким вызовом глядя на него. — Со мной всё в порядке. — А я крики слышал, — мрачно вставил Санчез, не поднимая глаз. Он сглотнул. — И мольбы о пощаде. — Модди или Димы? — уточнил Секби, наклоняясь к Санчезу. — Модди меня прям боялся, — с лёгкой усмешкой заявил Диамкей, откидываясь на стуле. Он посмотрел на Санчеза. — А у тебя то какие новости есть? Тот проигнорировал это, переведя взгляд на своих собеседников. — Как там моя ферма кустиков? — Какая ферма? — не понял вампир, морща лоб. — Ты ведь в курсе, что тебе надо вернуть кустики Альцесту? — вмешался Секби, поворачиваясь к нему. — Тебе надо ещё В.Р.О.Т. получить, чтобы вернуть их, — пояснил он, вздыхая. — Да мне всё равно, — махнул рукой Санчез, отворачиваясь. — У меня его не было и во время сбора. При одном лишь упоминания В.Р.О.Т. Диамкей обиженно фыркнул и отвел взгляд. И в этот момент Секби наконец осознал, откуда этот приторно-сладковатый, с горькой нотой запах, что всё время шёл от Санчеза. Он прекрасно знал, чем тот промышлял. Этот терпкий, удушливый аромат был тем самым, что витал вокруг Санчеза в последние недели перед крахом — запах его «бизнеса», запах тех самых кустиков. Мысль ударила с отчётливой, леденящей ясностью. Этот запах не был просто воспоминанием. Он был свежим, едким, въевшимся в кожу и одежду. Значит, его друг всё ещё под кайфом? Прямо сейчас, в этом состоянии? Это бы объяснило его странные красные глаза... Но нет. Зрачки не были расширены, да и вёл себя Санчез не как обдолбанный, а как загнанный. Этот запах был другим — въевшимся, как от старой одежды, смешанным с потом и страхом. Сердце ящера сжалось не от осуждения, а от стремительного и пугающего понимания всей глубины катастрофы. Он смотрел на Санчеза, на его впалые щёки, дрожащие руки и пустой, отрешенный взгляд, и видел не просто старого друга, попавшего в беду. Он видел дно пропасти, в которую тот рухнул. И самое ужасное было осознавать, что, похоже, Санчез даже не пытался из неё выбраться, и лишь притворялся. В этот миг во всей больнице разом погас свет, погрузив всё в абсолютную, густую тьму. Секби и Диамкей ахнули от неожиданности. — Что это?! — испуганно прошептал ящер. — Спокойно, — тут же раздался голос Санчеза. Они услышали, как он поднялся. —Не двигайся, я... — Отведи меня на первый этаж — Его голос прозвучал неожиданно уверенно. — Я это место как свои пять пальцев знаю. Послышались их шаги — ровные и целенаправленные, они шли, не спотыкаясь. Добравшись к нужной двери, Санчез нажал на кнопку открытия. Раздался лишь сухой щелчок. — Что? — прошептал он с неподдельным изумлением в голосе, снова нажимая на кнопку. — Не открывается... — Санчез... — тихо сказал Секби. — Кажется, ты совсем ослабел. — Почему кнопка не работает? — в голосе прозвучала почти детская растерянность. И тут он вспомнил: ночью он уже делал тоже самое. И так же безуспешно. Но тогда... тогда он не мог мыслить здраво. А сейчас мог. И от этого становилось только страшнее. — Дай дорогу, — раздался спокойный голос Диамкея. Он подошёл к двери и вошёл внутрь. Несколько быстрых движений — и свет во всей больнице заработал. В уже светлом коридоре Секби снова поддержал Санчеза под руку. Тот на этот раз почти не сопротивлялся, и в этом безволии была странная покорность, даже облегчение. Его накрыла апатия. Он истощил все силы на борьбу, на страх, на эту бесконечную игру с самим собой. Диамкей вернулся, молча кивнув. Они отвели Санчеза обратно в палату и уложили на кровать. Когда Секби помогал лечь, пальцы его снова коснулись кожи — тот же холод, но теперь Санчез не отстранился. В этих руках не было ни силы, ни давления — лишь осторожность. Холод был привычнее, чем тепло, и куда безопаснее. Горячие руки Модди оставляли следы от ожогов, а холод Секби — странное чувство покоя, как будто мир на миг переставал быть опасным. И это было пугающе комфортно. Ящер не сказал ни слова, просто отвернулся к стене. — Держись, — тихо бросил на прощание. — Выздоравливай, — добавил Диамкей, и в его голосе впервые прозвучала неуверенная, но искренняя теплота. Попрощавшись, весь путь от палаты до выхода полуящер шёл в тягостных раздумьях. Всё вокруг казалось подозрительным — слишком тихим, слишком правильным. Мысли о Санчезе не давали покоя. Образ друга — осунувшегося, дрожащего, с выжженным взглядом — стоял перед глазами, и всё в нём кричало: что-то пошло не так. Секби вспомнил запах, исходивший от Санчеза. Как такое могло случиться? Доктор ведь держал всё под контролем — до малейшей детали, до жеста, до дыхания пациента. Он не из тех, кто не замечает. Значит, знал. А если знал — то либо сознательно закрыл глаза… либо сам позволил. От этой мысли Секби стало не по себе. Модди всегда казался воплощением порядка: ровный голос, холодная доброжелательность, уверенность в каждом слове. Но это плохо сочеталось с тем фактом, что он вчера выстрелил в ногу своему пациенту. Даже в мире, где анархия стала нормой, это выглядело слишком личным. Если он действительно допустил подобное — значит, у него была причина. И, возможно, причина страшнее, чем халатность. Сердце ящера болезненно сжалось. Он не злился и не осуждал — просто понял. Понял, что Санчез оступился. И что, похоже, никому больше не было дела до того, чтобы остановить его падение. Они оставили Санчеза наедине с его главным врагом — собственными мыслями. Санчез лежал неподвижно, прислушиваясь к редким, но чётким ударам дождя о решётку. Мысли путались, накатывая волнами. "Ямакаси... Альцест... эти проклятые кустики..." Он мысленно прокручивал события, приведшие его сюда. Его попытка подмять под себя серверный наркорынок, дерзкая кража растений с территории Альцеста, за которую тот требовал теперь голову... И Модди, появившийся словно из ниоткуда в самый критический момент. "Спасение"? Или просто более изощрённая форма наказания? Он думал о Секби — верном, но беспомощном друге, чья попытка помочь чуть не обернулась трагедией. О том, что ему приходится врать ему, чтобы избежать последствий. О Диамкее с его вечными В.Р.О.Т.ами и прагматичным отступничеством. И о Модди... Всегда Модди. Он знал. Знал о преступной деятельности, о его планах. И удачно использовал всё это, чтобы заманить в эту ловушку, прикрываясь спасением. Но самая страшная мысль была в том, что теперь, после всего случившегося, он сам стал частью этой больной системы. Его тело помнило каждое прикосновение, каждый унизительный момент "лечения". А разум... разум начинал воспринимать это как данность. "Может, они правы? Может, мне и вправду нужно было лечиться?" Он сжал простыню, чувствуя, как в груди снова поднимается тихая, липкая паника — и вдруг вспомнил холод. Холод рук Секби — чистый, ясный, почти безжизненный, но такой… родной. Не обжигающий, не давящий, не требующий ничего взамен. Тот холод не ломал, не властвовал — он просто был. И именно этот холод показался ему единственным настоящим теплом за всё время пребывания здесь. Звон в ушах снова нарастал, смешиваясь со стуком дождя. Санчез зажмурился, пытаясь заглушить внутренний хаос. Он был один — в холодной палате, за решёткой, среди собственных страхов и предательств. Даже воля больше не принадлежала ему. И тихий стук дождя был единственным, что откликалось в его опустошённой душе, напоминая, что где-то там, за пределами этой комнаты, всё ещё существует жизнь. Жизнь, в которой ему, возможно, уже не было места.

***

Сон, наконец, сжалился над ним. Не кошмар, не чёрная пустота, а просто сон — спокойный, без сюжета и ужасов, тёплое забытьё, которого ему так не хватало. Он тонул в нём, как в густом мёде, чувствуя, как сознание медленно отключается от реальности, уносясь в тихие, бесформенные дали. Мышцы лица наконец расслабились, дыхание стало глубоким и ровным, а тело, зажатое в тисках постоянного стресса, понемногу отпускало зажимы, даря мимолетную, но такую ценную иллюзию безопасности. Но всё рано или поздно заканчивается. Резкий, до боли знакомый скрежет открывающегося замка вырвал его из объятий забытья, словно крюк, вонзившийся в самое нутро. Сердце заколотилось, ударяя в рёбра сигналом тревоги. Этот звук всегда заставлял его просыпаться в холодному поту, и сейчас по спине пробежали ледяные мурашки. В палату вошёл Модди. Белый халат мягко колыхнулся, под ним — плотный серый свитер, уютный, домашний. От него веяло теплом и спокойствием, будто сама палата согревалась от его присутствия. Санчез же, в тонком влажном одеянии, ощущал, как холод каменных стен ползёт по коже. Каждый порыв воздуха заставлял его вздрагивать. Контраст был почти неприличным: Модди — собранный, тёплый, уверенный; он — дрожащий, босой, в серой рубашке, похожей на марлю. Модди казался человеком из другого климата — там, где не знают холода. Даже голос его звучал мягко и убаюкивающе, раздражая тем, что в нём не было ни капли сострадания. А холод Санчеза был живым — кусал, сжимал, просачивался в кости. Между ними лежала эта граница: один — с теплом, другой — с вечным льдом. — Добрый день, Санчез, — голос Модди звучал ровно и спокойно. В руке он держал деревянный поднос с ароматной тарелкой супа и горячего чая. Он поставил поднос на тумбочку. — Как спалось? Выглядишь получше. Санчез медленно приподнялся, его пальцы впились в матрас. Он ждал подвоха, намёка, того леденящего взгляда, что видел прошлой ночью. Но его не было. Только деловая, почти дружелюбная забота. От этого становилось только тревожнее. И тут Санчез заметил на подносе, рядом с едой, небольшой пузырёк с мутной розоватой жидкостью. Он узнал его. Зелье регенерации. Модди последовал за его взглядом. —А, да. Для ноги. Чтобы процесс шёл быстрее. Но только после еды, — сказал он, как о чём-то само собой разумеющемся. — Доктор, — начал Санчез, голос его был хриплым от сна. — Почему вчера не дали зелье? Когда я... когда мне было так плохо. Модди, поправлявший свой халат, замер на секунду. Он поднял на Санчеза взгляд. В его единственном глазе была лишь лёгкая, усталая усмешка, будто он разговаривал с непослушным, но любимым ребёнком. — Вчера, Санчез, твоё состояние требовало покоя, а не ускорения всех процессов в организме. Зелье регенерации — это стресс для системы. Его применяют, когда тело к этому готово. А вчера... — он сделал многозначительную паузу, — ...твоё тело и разум нуждались в ином. Ты был не готов. — Вот как, — безжизненно удивился Санчез. — Именно так, — Модди кивнул, его доброжелательность не дрогнула ни на йоту. — А сейчас стабильность. Медленное, контролируемое восстановление под наблюдением. Это куда безопаснее. — Он снова улыбнулся. — Тебе же некуда торопиться, правда? Логично. Чёрт возьми, так логично. Но каждая фраза была иглой. Санчез чувствовал, как нарастает отчаяние — ему нужно было докопаться до сути, понять правила этой ужасной игры. — А зачем вы вообще меня спасли? — вырвалось у него, и голос дрогнул. — От тех... от Ямакаси, от Альцеста. Вы могли просто оставить меня там. Они бы... разобрались со мной. Модди наконец поднял на него взгляд. В его единственном глазе читалась не усталость, а скорее научный интерес. — Ты задаёшь странные вопросы, пациент. Я врач. Моя работа — сохранять жизни, а не разрушать их. Ты нуждался в помощи. Я её предоставил. — Но зачем была вся эта... сцена? — Санчез чувствовал, как его горло перехватывает. — Та сцена, где вы объявили меня своим пациентом? Вы могли просто увести меня, не разыгрывая этот спектакль! На губах Модди появилась тонкая, почти невидимая улыбка. — Всякая вещь должна иметь своё место, Санчез. И всякий человек — своё предназначение. Я просто помог тебе найти твоё. Обозначил твой новый статус. Для них, — он кивнул в сторону окна, словно за ним всё ещё стояла та разъярённая толпа, — и для тебя самого. Чтобы не возникало... недопониманий в будущем. — А кустики... — Санчез перевёл дух, пытаясь сохранить хладнокровие. — Те, что я вам продал. Вы сказали, они для «лечения». Но вы покупали их у меня ещё до всего этого. Зачем они вам были нужны тогда? Модди взял пузырёк с зельем и, повертев его в пальцах, поставил обратно на поднос. — Я человек науки, Санчез. Я изучаю вещества. Их влияние на сознание, на волю, на границы человеческой психики. Иногда для этого требуются... нетрадиционные методы. Твой товар, как выяснилось, — он обвёл рукой палату, — обладает исключительными седативными свойствами. Я просто приобрёл лучшее из доступного. Неважно, откуда корни у этого средства. Важен результат. Он сделал шаг вперёд и протянул руку, почти касаясь чужого лба. Санчез инстинктивно отпрянул, но теплые пальцы всё равно легли на его лоб, задерживаясь на секунду. Прикосновение было отвратительным, липким из-за стекаюшего холодного пота — И результат, как видишь, налицо. Ты стал куда более... восприимчив. Задаёшь правильные вопросы. Пусть и с опозданием, — Модди погладив по макушке убрал руку, и Санчез почувствовал, как по коже, куда дотронулся врач, побежали мурашки. Санчез замолчал, подавленный, чувствуя свою слабость. Каждый его вопрос, каждый выпад, разбивался о непробиваемую стену логики и псевдонаучного обоснования. Модди не просто контролировал его тело — он контролировал само восприятие, перекраивая реальность так, как было удобно ему. — Поешь, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, повторил Модди. — И прими зелье. Оно поможет тебе встать на ноги. В прямом смысле. Санчез сидел, глядя на розовую жидкость в пузырьке. Она обещала исцеление. Но он понимал, что это — часть лечения. Часть плана. И выпив её, он сделает ещё один шаг вглубь этой паутины. Шаг, от которого не будет возврата. Быстро поев и запив это ромашковым чаем, он уставился на пузырёк. Розовая жидкость переливалась в тусклом свете, словно жидкий рубин. Она обещала конец боли, возможность снова стоять на ногах без этой унизительной слабости. Но цена... Он понимал, что цена — это молчаливое согласие со всем, что с ним произошло. Признание того, что «лечение» Модди ему нужно. Он представил лицо Секби — испуганное, полное вины. Вспомнил, как чуть не столкнул его, поддавшись панике. «Я не могу оставаться здесь беспомощным мешком. Даже если это ловушка». С решимостью отчаяния он схватил пузырёк, выдернул пробку и залпом выпил содержимое. Жидкость была сладковатой, чуть вязкой, и оставляла на языке лёгкое онемение. Он зажмурился, ожидая подвоха, боли, чего угодно. Но вместо этого по телу разлилось тепло, приятная тяжесть. Ноющая боль в бедре начала отступать. Он глубоко вздохнул, наконец, без спазмов боли. Это было облегчение. И это было пугающе. Взгляд Модди, стоявшего здесь всё это время, сразу упал на пустой пузырёк, и на его губах на мгновение появилось что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Вижу, зелье подействовало быстрее, чем я думал, — отметил он, подходя к кровати. — Как ощущения? — Боль... уходит, — нехотя признал Санчез. Он не хотел давать Модди это удовлетворение, но лгать было бесполезно. — Так и должно быть. Организм начинает восстановление. Но приёма зелья недостаточно. — Модди протянул руку перед лицом пациента. — Встань. Санчез не двигался, впиваясь взглядом в Модди. — Почему? — его голос прозвучал хрипло. — Зачем вам, чтобы я ходил? Чтобы я был «здоровым» вашим пациентом? Уголки губ Модди дрогнули в подобии улыбки. — Потому что сломанный инструмент бесполезен. Его можно только выбросить. Но если его починить... закалить в самых уязвимых местах... он может стать прочнее, чем был. Теперь шаг, Санчез. Приказ прозвучал тихо, но с неумолимой силой. Полностью проигнорировав протянутую руку, Санчез аккуратно опустил ноги на холодный пол. Он инстинктивно приготовился к волне боли, к подкашивающейся слабости... но её не было. Мышцы бедра ответили напряжением, но не болью. Он оттолкнулся от матраса и встал. Твёрдо. Без опоры. Нога держала. Санчез сделал шаг. Мышцы дрогнули от непривычной нагрузки, но не подвели. Он сделал ещё один, двигаясь к центру камеры. — Я не инструмент. —Всё в этом мире инструмент, — парировал Модди. — Вопрос лишь в том, кто кем пользуется. Ещё три шага. Ко мне. Санчез замер. Приказ идти к нему был хуже любой другой просьбы. Это было испытание на покорность. Он стоял, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Зелье регенерации подарило ему физическую свободу, но теперь Модди проверял границы свободы воли. Он сделал шаг. Затем другой. Каждое движение давалось с огромным внутренним усилием. Он подошёл почти вплотную, останавливаясь в сантиметре от врача. И тут его нога, ещё не до конца окрепшая, вдруг предательски подкосилась. Санчез неловко рванулся вперёд, бессильно рухнув грудью на твердое плечо Модди. Тот даже не пошатнулся, приняв его вес с пугающей лёгкостью. Модди смотрел на него сверху вниз, его единственный глаз был тёмным и бездонным. — Видишь? Ты можешь дойти до цели, даже если споткнёшься. Главное — позволить себя направить. Тело уже слушается. Скруглится и разум. В этом и заключается истинное исцеление. Поставив пациента ровно, он обошёл Санчеза кругом, изучающе, будто осматривая отреставрированный экспонат. — Завтра начнём работать с тремором. И со звоном. Один симптом за другим. Мы приведём тебя в порядок, Санчез. В настоящий порядок. А сегодня вечером снова будет сеанс массажа, тебе необходимо расслабиться. Я учёл всё, что тебе не нравилось в прошлый раз, сегодня будет по-другому. Слова о массаже вонзились в Санчеза острее любого ножа. «По-другому». Эта фраза не сулила облегчения, а лишь означала, что пытки будут изощреннее. Его протесты, его страх — всё это было просто фидбеком для улучшения «процедуры». Он почувствовал, как желудок сжимается в комок, а горло перехватывает спазм. Холодный ужас, липкий и тошнотворный, пополз по спине. Он готов был выдержать боль, но эта маскировка насилия под заботу сводила его с ума. Выйдя с подносом, Модди оставил его стоять посреди палаты на своих, теперь целых, ногах. Физически он был исцелён. Но ощущение ловушки, нависшей над ним, стало только острее. Модди не просто лечил его — он пересобирал, и этот процесс только начинался. Звон успел за это время вернуться, и теперь он был не фоном, а навязчивой, живой сущностью, заполнившей палату. Санчез сидел, забившись в угол, и с силой вдавливал ладони в уши, но это не помогало. Пронзительный, высокочастотный гул нарастал, будто невидимый источник звука — колокол, раскачивающийся прямо у него в черепе, — приближался. От него звенело в зубах, и вибрация отдавалась в костях. Он зажмурился, пытаясь дышать глубже, но в горле стоял ком, а в груди сжимался ледяной тисками страха. Он знал, что это не просто шум в ушах, и то, что эта комната верно сводит его с ума. Санчез всегда знал, что за ним следят, даже если самого врача нет в больнице и это заставляло паранойить Санчеза ещё сильнее, особенно, когда он понял, что слежка ведётся и сейчас. Беловолосый взял салфетки, которые украл из столовой и смочил их, кинув в рот. С рывком, движимым отчаянием, Санчез сорвался с пола. Его пальцы дрожали, когда он выплюнул салфетки и принялся нащупывать объектив камеры в верхнем углу. Он не видел его, но знал, где он должен быть. Мокрую бумагу, он с силой прижал к стене, создавая уродливый, но эффективный щит. Он делал это яростно, почти не дыша, с чувством глупого, но важного триумфа. Теперь его не видели. Ненадолго. Но это было хоть какое-то подобие уединения. Следующие несколько часов потянулись, как смола. Сначала он, опираясь на стену, медленно прошелся по периметру палаты, проверяя каждый сантиметр на предмет слабых мест, хотя знал, что их нет. Он подошел к зарешеченному окну, прислонился лбом к холодным прутьям и смотрел на угасающий день, на редкие прохожие внизу, на мир, который продолжался как ни в чем не бывало, в то время, как сверху от них происходил настоящий ад. Не выдержав такой несправедливости, Сенчез сел на свою кровать и резко осознал, что он боли то не чувствует, а давление в бедре всё ещё есть. Он опустил штаны и снял окровавленные бинты с бедра. Кожа под ними была гладкой и розовой, лишь чуть более чувствительной. Он водил пальцами по месту бывшего ранения, пытаясь вызвать в памяти боль, тот ясный и понятный сигнал тела. Но вместо боли была лишь пугающая чуждость, будто эту ногу ему пришили. Он с силой надавил на зажившую плоть, пытаясь почувствовать что-то настоящее, но тело молчало, преданно исцеленное своим мучителем. Он сгрёб в кучу краденые картины, пытаясь соорудить нечто вроде баррикады у двери — жалкий, детский протест. Потом разбросал их. Он присел на корточки в самом дальнем от двери углу, обхватив голову руками, и просто сидел, пытаясь заглушить нарастающий звон собственными мыслями, но они кружились вокруг одного: лицо Модди, его спокойный голос, его руки. Воспоминания накатили волной: густой, сладковатый дым, заполняющий лёгкие, всепоглощающий ужас падения в бездну и леденящее душу ощущение собственного предательства, когда его тело отвечало на прикосновения. Его начало трясти. Сначала мелкой дрожью, а затем его стало бить о стену. Это было физическое отторжение памяти, попытка вытрясти из себя чуждое тепло, запах лаванды и чувство полной, абсолютной принадлежности другому. Он провалялся так, не в силах пошевелиться, пока судороги не стихли, оставив после себя лишь изматывающую пустоту и оглушительный звон, который, казалось, достиг своего пика. И тут, как по заказу, заскрипела железная дверь. Санчез не сразу смог подняться. Он лишь поднял голову, когда в проёме возникла высокая фигура. Модди, как всегда, бесстрастный и собранный. — Время процедуры, — произнес он, протягивая руку. Санчез, обессиленный, позволил себя поднять на ноги и повести. Они молча спустились на первый этаж. Войдя в до боли знакомый кабинет, Модди протянул ему сухое полотенце и мягко подтолкнул в сторону душевой. Санчез начал готовиться к унижения виде мытья, но он услышал как дверь закрылась, но щелчка замка не последовало. Санчез остался один. Первым делом он рванулся к вентиляционной решётке в душевой — старой, ржавой. Он ткнул в нее пальцами, но она не поддалась. Камеру здесь он не нашел, но паранойя и знание, что он тут есть грызла его изнутри. Он начал мыться, повернувшись к стене лицом и крану, сгорая от стыда под невидимым, как ему казалось, взглядом. Он тер кожу жёсткой мочалой, пытаясь смыть с себя последствия прошлой ночи и ощущение чужих прикосновений и собственной слабости, и при этом торопился, боясь, что в любой момент чужое терпение может лопнутся и к нему ворвутся. Вытершись, он накинул полотенце на бёдра и вышел. Комната преобразилась: играла тихая, но навязчиво весёлая мелодия в ретро-стиле, пахло лавандой. Свет был приглушённым, создавая иллюзию уюта, от которого Санчеза лишь сильнее тошнило. — Ложись, — сказал Модди. Санчез нервно уставился на кушетку, держа руки на прикрывающем его полотенце. — Можешь не снимать полотенце. Санчез медленно, с недоверием в каждом движении, лёг на кушетку лицом вниз. Послышалось мягкое шуршание, ладони врача, смазанные ароматным маслом, легли на его спину. В этот раз Модди действовал намного нежнее, чем в прошлый раз, будто гладили. Его руки методично, почти механически, разминали мышцы спины, шеи, плеч, спускались к пояснице. Прикосновения были профессиональными, но лишёнными какого-либо тепла. — Расслабься, Санчез. Напряжение лишь мешает процессу, — раздался над ним ровный голос Модди. — Что это за процесс? — пробормотал Санчез в ткань кушетки, не открывая глаз. — Что вы на самом деле со мной делаете? — Я возвращаю тебя в рабочее состояние. Устраняю помехи. Всё имеет свою причину, — ответил Модди, усиливая нажим на зажатые мышцы плеч. — И своё применение. Больше они не обменялись ни словом. Санчез пытался отвлечься — цеплялся за музыку, за запах лаванды, за любой звук, чтобы не думать о происходящем. Но стоило ладоням Модди опуститься ниже, к бёдрам, — всё исчезло. Он затаил дыхание. Тёплое масло растекалось по коже, а пальцы врача двигались размеренно, почти безжизненно. Каждое нажатие отзывалось дрожью, и Санчез невольно напрягался, боясь, что всё повторится. Но прикосновения оставались холодно-механичными, и вскоре стихли. Он остался лежать, чувствуя, как по коже тянутся тонкие следы масла. Сердце билось глухо, дыхание резало грудь. Избегая взгляда врача, Санчез поднялся и направился в душ — смыть с себя чужое тепло. Он включил воду — снова горячую, почти кипящую. Пар мгновенно обволок тесную душевую, оседая на кафеле тяжёлыми каплями. Горячие струи били по коже, по плечам, по спине, и Санчез стоял, ссутулившись, позволяя им течь. Ему казалось, что это поможет — что жар вытеснит липкость чужих прикосновений, вытопит их из памяти, расплавит мерзкую память тела. Но тепло не спасало. Оно душило. Казалось, что вместе с паром в лёгкие проникает тот же запах лаванды, тот же липкий след масла, тот же голос, тянущийся сквозь туман: «Расслабься, Санчез...» Он вдохнул глубже, но воздух был густым, обжигающим. Кожа на плечах уже начала розоветь, тонкие капли скатывались вниз, оставляя после себя болезненные следы. Он пытался стереть ощущение чужих рук — тер себя до боли, до красных пятен, но под пальцами всё ещё чувствовался тот самый отпечаток — не телесный, а какой-то внутренний, будто в недрах застрял. Вода становилась всё горячее, и чем дольше он стоял под ней, тем сильнее тело сопротивлялось — мышцы сводило, дыхание сбивалось, сердце гулко билось о рёбра. Казалось, ещё секунда — и кожа просто слезет. Но облегчения не было. Только удушливое, липкое тепло. Чужое. Санчез выругался тихо, сдавленно, и, почти машинально, сделал глоток из-под струи — обжигающий, с вкусом металла и извести. От этого во рту стало только суше. Он посмотрел на кран. На руке дрожали пальцы, кожа красная, воспалённая, будто обожжённая. И тогда он медленно повернул вентиль в другую сторону. Сначала из душа вырвался пар, потом — короткий треск, и вода стала холодной. Резкий удар холода врезался в тело, будто нож. Мышцы свело, дыхание сбилось, зубы сами собой стиснулись. Но через несколько секунд боль сменилась другим чувством — чистым, ясным, почти острым, как вдох морозного воздуха после пожара. Холод вошёл в каждую клетку, выжег изнутри остатки чужого жара, чужого запаха, чужой воли. От него ломило суставы, пальцы теряли чувствительность, но это был его холод — не навязанный, не вынужденный, а выбранный им самим. Он стоял под ледяным потоком, пока кожа не онемела, а дыхание не стало рваным, будто он заново учился дышать. Струи били по спине, стекали по ногам, и вместе с ними, казалось, смывалась вся фальшь тепла, вся мнимая забота, которой его пытались накормить. Он впервые за долгое время почувствовал, что жив. Не здоров, не спасён — а просто жив, здесь и сейчас, в этой боли, в этом холоде, в этой секунде, где вода бьёт по коже, а разум молчит. И чем дольше он стоял, тем больше холод превращался не в наказание, а в утешение. Он был честным. Он не обманывал. Он не обещал, что всё станет лучше. Но в отличие от тепла — он не лгал. Он вышел, когда кожа покраснела и онемела, словно он пытался содрать с себя не просто грязь, а собственный эпидермис. Модди молча проводил его в палату. Санчез замер войдя в палату: той мокрой салфетки не было на месте. Отлепилась? Подумал он, но на стене было чисто и не было следов и на полу бумаги не было, а сам объектив сиял чистотой, словно насмехаясь над его жалкой попыткой укрыться. — Приятных снов, Санчез, — произнес Модди, и в его голосе прозвучала тонкая, едва уловимая усмешка. Дверь закрылась. Санчез остался один в центре комнаты, под безжалостным взглядом камеры, понимая, что его маленькая победа была всего лишь частью плана, позволенной ему иллюзией контроля. Он медленно подошел к кровати и рухнул на нее, повернувшись лицом к стене. Снаружи доносились последние звуки дня, но для него уже не имело значения, день сейчас или ночь. Он лежал неподвижно, ожидая, пока звон в ушах снова не заполнит собой всё, и не начнется новый цикл этого бесконечного лечения.