Ты скрываешь то, что я скрываю

Из глаз в глаза, из глаз в глаза

Без жеста и без слова

Улыбкой сфинксы незаметно

Обменялись снова.

В пустыне оказались мы случайно

Обязаны хранить чужие тайны.

Улыбки сфинксов-Flёur

      На горизонте вспыхивали далекие ракетные огни, прорвавшиеся сквозь длинные тучки. Освещали покрытые темной дымкой голые деревья, что ветками-штырями смотрели в небо. Тишина жестоким воем била в уши, до крови кусала хрящи и мочки, словно дикий, обезумевший от войны кот. Чернота заливала глаза, несколько километров городской, далекой от дома Штирлица, полосы потонули в тьме, прячась от русских самолетов. Только оранжевые огни пожаров тлели, далеко-далеко выжигая голубую радужку глаз, оставляя лишь вечную серость и пепел. Пепел, что покрыл тело тяжёлым слоем ещё в начале войны, когда разведчик потерял свою личность. Настоящую личность. И обрел кожу, названную Штирлицем, что стала уже будто родной. Словно он всю жизнь был арийцем. Но как бы не сроднилась с ним немецкая, чуждая, отвратительная ему кожа, страна душит его с каждым днем все сильнее. Воздух отравляет кровь, работа-душу. Лишь редкие листочки, что обросли пеплом от бомбежек, ласково шелестели над головой, словно убаюкивая, как делала мать на далекой Родине. Шуршали, смеялись, предвещали что-то хорошее. Прохладный ветер ласкал его лицо, словно родные руки, мягко и нежно, словно дул с родной сердцу России.       Сигарета тлеет меж пальцев, пропитывая дымом руки и лицо. Выедает глаза, кожу, волосы, оставляя в них почти невидимую седину. Это уже пятая сигара подряд. Отто уже представляет, как Вальтер, что сидит у него в гостиной, будет бухтеть, что он снова прокурил себя до того, что парфюм перестал перекрывать зловонный запах табака. Конечно, бригадефюрер и сам имеет у себя страсть к сигаретам, но, по его же словам, тонкий аромат одной сигареты приятнее табачного смога восьми. Но Штирлиц всегда много курит, когда думает. И это мгновение не исключение. Кстати, о Шелленберге, именно он стал причиной этой кучи окурков на крае балкона.       Отто внезапно понял, что Вальтер знает о нем больше, чем положено. Его характер, мысли, действия, имя. Догадываться об этом Штирлиц стал еще неделю назад. Тогда его посещали мысли: а точно ли? Не мерещится? Но это невозможно. Шелленберг-самый хитрый лис, что может встретиться на пути, когда он хочет показать, что знает твой секрет, то это видно сразу. Эти короткие, многозначительные взгляды, хитрые улыбки, когда штандартенфюрер называется. Казалось бы, ничего не обычного, но Вальтер сам по себе необычен. У него каждый жест-значит больше, чем должно быть. И он же, Шелленберг, опасный враг. Как долго он знает? Что собирается делать? Почему не разоблачает его? Именно эти вопросы бременем легли на плечи Отто, пригвождая его к земле. Необходимо срочно понять его замысел, но никак не выходит.       — Играет, — думает Штирлиц, докуривая сигарету. — Наиграется и убьет, съест с потрохами. Продумал уже свою игру на месяцы вперед и медленно, по ступенькам взбирается к концу. Чтобы ухватиться горло и выжать из разведчика все. Все до последней капли.       Здесь даже их многолетняя дружба, что устоялась в ходе их долгой совместной работы, не спасет Штирлица. Он уже чувствует лисьи когти на груди, что раздирают липовую кожу на полоски, окаймлённые кровью. Спице видные, тонкие, достают до легких, сдавливая их до темноты в глазах. Нужно решиться идти напрямую: либо освободиться от когтей, отвлекающих от работы, либо окончательно быть съеденным зверем.

***

      Вальтер поправляет излюбленный полосатый галстук, сдвинутый ветром, скидывает с колена затекшую ногу. Манерные, самовольные порывы сквозняка гуляют в волосах мужчины, растрепывая идеально уложенную, с некой педантичностью, голову. Будь Шелленберг у себя в кабинете, у Мюллера, просто на улице он бы уже был вне себя от этого безобразия, но здесь ему проще. Дома у Штирлица он может отпустить внешний хаос, хаос внутри себя. Ему можно просто остаться собой. Именно в этом доме, в этой комнате все грани стираются. Остается лишь тишина. Здесь, в этой глуши его не касалась война, падение, предрешенное падение империи, соперничество с Мюллером. Здесь он-человек, обычный, как и все на планете, и только благодаря ему, Штирлицу. С ним просто, а это главное в этом безумном, разрушающимся мире. Он не стремится лезть по головам на рассыпающийся пьедестал, даже в его былое, самое стойкое время, не плетет интриги за спиной, чтобы свернуть шею своему начальнику. В общем человек, с которым не осточертеет говорить на отвлеченные темы, с которым можно пропустить стакан виски, без последствий в виде виселицы или расстрела.       Но все-таки один секрет Отто имел. Секрет огромный, весомый, тянущий на расстрел. Он-шпион, русский разведчик. Вальтер сам догадался, случайно увидел возле него ниточку ошибки и потянул, растянул весь клубок огромной, многогодовой лжи. И Шелленберг должен был раскрыть его в тот же далекий день, убить шпионскую гниду одним молниеносным ударом, как самый доблестный гражданин своей страны. Если бы был им.       По началу ему нравилось иметь у себя предлог для лучшей работы одного из наилучших работников его отдела. В его власти убить, пронзить ножом в самое сердце или дать плясать до поры до времени в свою пользу. Но ни то, ни то он не выберет. Штирлиц слишком ему дорог, слишком долго он не мог найти человека, что понимает с полуслова. Даже если этот человек-народный враг. Что там насчет дружбы начальника и подчиненного? Насчет того, чтобы не привязываться к людям, ведь во время войны они мрут, как мухи, и предают, словно крысы? Да плевал он. Найти такого человека-один шанс на миллион.        Вальтер допивает горячий чай и бросает взгляд на Штирлица. Тот, по его подсчетам, выкуривает пятую сигарету. Когда Отто думает, он всегда много курит. Слишком много для человека. Вальтер это давно подметил. Как и подметил то, что тот догадался, что его тайна больше не тайна. Притаился и ждет удара в спину, которого не будет.        — Наверное пора раскрывать карты, — подумал Шелленберг, поднимаясь. Белая, с серебряными узорами чашка одобрительно звякнула ему в след.        Из теплых комнатных объятий Вальтер погрузился в холодный весенний морок, сковавший его на пару мгновений. Отто лишь на мгновение перевел глаза на подошедшего, продолжая созерцать горящий горизонт. Шелленберг продумывал каждый исход насущной беседы, чтобы, если понадобиться, защищаться от зубов зверя, при этом по-хозяйски скинув вниз белеющие окурки на парапете, что еще слегка дымили и забивали горло табаком. Он был реалистом и только в одном варианте они не раздерут друг другу глотки, да и тот для него казался сказочным. Оглядываться на прошлое, в котором они смеялись с шуток друг друга за чашкой крепкого напитка, когда на кону твоя жизнь, Штирлиц не будет.        — Я знаю, что ты знаешь, — рвет молчание Отто. Он читал мысли начальника всегда и, как заведено, идет на пролом.        — Что знаю, Исаев? — Вальтер улыбается. Не может не ответить, когда штандартенфюрер улыбается, пожимая плечами. Фраза произнесена почти одними губами, чтобы слышали лишь они оба.        Штирлиц затягивает плотный, густой дым последний раз и скидывает дымящуюся сигарету в лужу под балконом. В его душе, которую видно в радужке голубых глаз, ничего не меняется. По лицу разведчика не прочитаешь, только по глазам и то, если найти. Он не будет бороться, смиренно ждет приговора Вальтера.       — Как давно?       — Достаточно, чтобы оказаться пособником шпиона.       И виснет тишина. Каждый пытается переварить увиденное. Штирлиц- что Вальтер не сдал его и, видимо, не собирается, а Вальтер-что еще жив. Ничего не мешало Отто убить его мгновенно, ведь никто не знает, что они собираются у разведчика дома, никто не подумает на него. Убить и с глаз долой, но Штирлиц продолжает рассматривать пейзаж, словно это не его забота.       — Почему? — проговаривает Отто, устремляя на бригадефюрера ясный взгляд.       — Ты мне приятен, даже если и шпион. Не хочу терять друга.       В груди Штирлица резкая пустота. Лиса спрятала когти, которых никогда и не было, присмирела. Вальтер лишь на мгновение бросает на Отто взгляд и тот понимает-не врет.       Бригадефюрер молча приглашает закрыться от мира в доме, потеряться в пространстве еще на несколько часов, и уже касается пальцами двери балкона, когда в Штирлице что-то ломается. К черту все должности, национальности, личности. Остались только он, Вальтер и он, Всеволод. Даже оперативный позывной сгорает, рассыпается как прах миллионов людей.       — Всеволод. Не Максим, — бросает Отто, полностью разбивая все тайны. Как давно это имя, настоящее имя не крутилось на языке. Словно и не было его никогда. Шелленберг останавливается на мгновение, понимая, что вот оно-доверие.