Wicked games

      Грохот осыпающейся земли внезапно смолк, словно мир вдруг замер, поставленный на паузу. Последние комья земли упали вниз, а потом стало подозрительно тихо.       Тайлер и Уэнсдей, всё ещё сжимая руки друг друга в темноте могилы, смотрели на последний клочок света, сквозь который виднелось звёздное ночное небо, обрамлённое узловатыми корнями.       Внутри было тесно и холодно, но это небольшое окно для кислорода позволяло им до сих пор дышать.       Они не понимали, что происходит, и почему Айзек остановился, не закончив начатое, но уже не могли повернуть головы, чтобы взглянуть друг на друга. Корни и земля сковали их почти намертво, но неминуемая смерть будто бы замерла в ожидании.       Все звуки здесь были приглушены, однако даже сквозь слой земли они всё же услышали знакомые голоса наверху, и это многое прояснило.       — Оставь детей, Айзек, — низкий бас Гомеса Аддамса прогремел над поляной, лишённый привычной весёлости. В нём была лишь ледяная уверенность, способная перерубить камень. — Ведь на самом деле тебе нужны мы.       Айзек медленно обернулся. Его лицо, искажённое гримасой раздражения, осветилось лунным светом. В нескольких шагах от него стояли родители Уэнсдей. Полы платья Мортиши растеклись по пожухлой траве чернильным пятном, а в руке Гомеса немой угрозой сверкнула фамильная сабля.       — Как трогательно, — процедил Найт, лениво взмахнув своей «новой» рукой. — Семейное воссоединение в полном составе. Вы как раз вовремя, чтобы увидеть финал.       — Это бессмысленная месть, направленная не туда, Айзек, — отрезала Мортиша, делая шаг вперёд. Её взгляд скользнул ко краю ямы, где находилась дочь, и в глубине глаз вспыхнуло опасное пламя. — Они родились больше чем через десять лет после той роковой ночи и не имеют никакого отношения к нашим грехам и ошибкам прошлого.       — Ты, как никто другой, должен знать, — подхватил Гомес, не сводя глаз с бывшего друга, — что дети не отвечают за выбор родителей. Эта вендетта лишь между нами. Отпусти их, и мы закончим всё здесь и сейчас.       Айзек хрипло, почти истерично рассмеялся.       — Отпустить? Чтобы твоя дочурка снова попыталась вонзить нож мне в спину? Она унаследовала твоё упрямство, Гомес, и хитрость своей матери. Опасная смесь.       Гомес опустил саблю, но его мышцы были напряжены, готовые ко мгновенному рывку. Он сделал осторожный шаг к Найту, и в голосе проступила слишком глубокая и застарелая горечь, как та могила, в которой лежали сейчас Уэнсдей и Тайлер.       — Ты был мне как брат, Айзек. Ближе, чем кто-либо, — тихо произнёс он. — Мы делили комнату, тайны, вместе мечтали изменить мир. Ты был почти частью нашей семьи, но предпочёл предать нас.       Лицо Найта окаменело, но Гомес продолжал, вкладывая в слова всю боль тридцатилетнего молчания:       — Зачем тебе понадобилось идти на обман? Если тебе нужно было так много энергии, ты мог сказать прямо… Просто попросить, рассказав всё как есть. Мы бы собрали всех спарков, перевернули бы Невермор и подключили все связи, чтобы найти решение и помочь твоей сестре. Но ты решил убить единственного друга ради своих амбиций.       — Друга? — переспросил Айзек, и воздух вокруг него начал вибрировать от сдерживаемой ярости. — Друзья не воруют части тела друг у друга, Гомес!       Он резко выбросил вперёд правую руку — ту самую, куда теперь был пришит Вещь. Пальцы, покрытые шрамами, судорожно сжались, демонстрируя неестественную подвижность.       — Вы украли мою руку! — рявкнул он, и деревья отозвались жалобным скрипом. — Мою плоть и кровь! И что вы сделали с ней? Превратили в слугу! В забавного питомца, который подаёт вам чай и делает маникюр! Вы унизили меня даже после смерти, заставив часть моего гения прислуживать своим убийцам!       Уэнсдей в яме напряглась, Тайлер рядом с ней затаил дыхание. Обвинения Айзека звучали безумно, но в них была своя логика. Она сама не так давно задала родителям похожий вопрос.       — Почему вы не вернули её Франсуазе? — продолжал кричать Найт, его самообладание трещало по швам. — Она была моей сестрой! Это было единственное, что от меня осталось. Вы не имели права забирать её себе!       Мортиша медленно покачала головой. Её лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз плескалась боль.       — Мы не вернули её, потому что это уничтожило бы Франсуазу окончательно, — ответила она ровным, почти гипнотическим голосом. — Она видела, как ты погиб, Айзек. Видела взрыв и твоё тело на земле. Её рассудок и так висел на волоске.       — Ты не хуже меня знаешь, что Фран боялась твоих экспериментов и любой магии, — добавил Гомес мягче. — Представь, что было бы, если бы мы принесли ей живую бегающую руку её мёртвого брата?       — Вы могли хотя бы спросить! Хотя бы рассказать ей, а не превращать часть меня в свою игрушку! Вы могли бы помочь ей! — Айзек почти кричал. Его глаза сузились, и листья вокруг поднялись в воздух, ведомые телекинетической волной.       — Это правда, Айзек, — неожиданно легко согласился Гомес. — Мы многое могли бы сделать иначе… Как, впрочем, и ты. Но злость и обида вела нас тогда и ведёт тебя сейчас. Увы, это порочный круг.       — Это справедливость! — закричал Айзек. — Я всего лишь вернул то, что было моим! Я предлагал мир, а твоя дочь ударила меня в спину!       — И поэтому ты решил закопать сына собственной сестры? — Мортиша сжала губы в тонкую линию, в упор глядя на Айзека немигающим взглядом. — Мне больно видеть, каким ты стал…       Упоминание Франсуазы подействовало на Айзека как бензин, выплеснутый в костёр:       — Не смей говорить о Фран! Вы бросили её! Вы все! Ты, Лариса, Офелия! Никто не помог ей после моей смерти! И вы ещё смеете что-то говорить о дружбе?! — взревел он, и невидимая волна силы ударила во все стороны, сбивая листву с деревьев и образуя вокруг Айзека вращающееся торнадо. Земля под ногами Гомеса и Мортиши дрогнула. Айзек поднял обе руки, и воздух вокруг него сгустился, наэлектризованный смертельной угрозой. Корни в могиле снова зашевелились, сжимая Уэнсдей и Тайлера в тиски.       — Вы убили меня, осквернили мою руку и бросили единственного человека, которого я любил, на произвол судьбы, так что теперь смотрите, как умирает ваша дочь! — глаза Айзека налились кровью, но где-то на дне блестели слёзы невыносимой боли.       — Ты ведь не был таким, Айзек… — с горечью произнёс Гомес. — Ты хотел изучать науку, чтобы сделать мир лучше, помочь изгоям. Ты спас от смерти профессора Орлоффа. Но механическое сердце изменило тебя.       Айзек взревел, поднимая руки ещё выше и создавая новый вихрь из листьев. Мортиша, между тем, смотрела перед собой пустым взглядом, словно собираясь с мыслями.       — Дело не только в сердце, — её голос надорвал наэлектризованный воздух. — Точнее, не только в нём. У меня есть ещё одна тайна, которая касается тебя, — обратилась она к Айзеку. Тот замер, хотя руки всё ещё были подняты, а импульсы вокруг пальцев пульсировали в такт ритмичному механическому сердцебиению. Он недоверчиво сощурился, ожидая очередной уловки, но в глазах Мортиши не было ни намёка на хитрость — одна лишь бездонная печаль.       — Ты слишком мало знаешь о руке, которую носишь, — продолжила Мортиша, делая шаг вперёд. — И о том, почему рукотворное сердце, которым ты так гордишься, причинило тебе столько боли.       — Оно совершенно! — огрызнулся Найт, но опустил руки, застигнутый врасплох словами Мортиши. Листья водопадом упали вниз.       — Скорее всего, ты этого не помнишь… — тихо произнесла Мортиша. — Но Гомес и Фран могут подтвердить мои слова. После пересадки ты впал в кому. Механизм, возможно, и был идеален, но твой организм отвергал его. Твоё тело умирало, не желая принимать холодный металл вместо настоящего сердца.       Мортиша на мгновение прикрыла глаза, вспоминая те дни, наполненные отчаянием и надеждой.       — Гомес и Франсуаза пришли ко мне. Я была одной из сильнейших ведьм в Неверморе, и они умоляли помочь. Врачи оказались бессильны, и тогда я обратилась к тому, что ты всегда недооценивал, Айзек. К старым книгам о древней магии.       — Тем самым, что передала тебе бабка ведьма? — Айзек фыркнул. — Я помню, ты давала мне их читать. Сказки о цене величия, о балансе и гармонии. О том, что нельзя вмешиваться в природу и играть со смертью? Я помню, Мортиша, но я живое доказательство обратного!       — «Магия не живёт в пустоте. Она рождается в союзе разума и сердца, в их священной гармонии», — процитировала Мортиша, и слова эти прозвучали как заклинание. — Сердце изгоя — это не просто насос для крови, Айзек. Оно часть его силы и личности. Когда хирурги вырезали твоё сердце, то нарушили баланс. Твоя магия взбунтовалась и начала сжигать тебя изнутри, разрушать клетки, не находя пристанища.       В яме стало тихо. Тайлер и Уэнсдей почти не дышали, слушая рассказ Мортиши.       — Тогда я провела ритуал, — призналась она, и голос упал до шёпота, который, однако, был слышен в каждом уголке поляны. — Чтобы спасти тебе жизнь, мне пришлось найти новый сосуд для твоей магической энергии, раз уж сердце было потеряно. Времени на раздумья не было, поэтому я переместила силу Да Винчи в твою правую руку и закрыла магической печатью, не дав продолжить разрушать организм. Весь твой потенциал, вся твоя суть оказалась заперта в этой кисти.       Айзек потрясённо уставился на пришитую руку, словно знакомился с ней заново.       — Вот почему ты не мог использовать силы до возвращения Вещи, — продолжила Мортиша. — И вот почему Вещь ожил после твоей смерти. Он смог существовать отдельно от тебя, потому что в нём билась твоя магия. Она дала ему жизнь и сознание, но без разума Да Винчи телекинез стал недоступен ему, а без него — тебе. Баланс должен быть соблюден всегда, это закон вселенной.       Мортиша сделала паузу, и на поляне повисла такая тишина, что стало слышно стрекотание сверчков.       — Но ритуал имел цену, о которой я не подозревала. Вместе с магией я заперла в этой руке твою человечность. Способность сопереживать, смеяться и жалеть. Быть тем, кто ты есть… Ты выжил, но проснулся не таким, каким мы тебя знали. Изменения были не мгновенными, и я не сразу поняла, что натворила… Что твоя совесть осталась заперта в пяти пальцах правой руки.       — Это ложь… — прошептал Айзек, отступая назад, поражённый словами Мортиши. — Я люблю Фран! Я делал всё ради неё! Если бы я был бездушным монстром, мне было бы плевать!       — Любовь к Франсуазе оказалась единственным, что осталось в твоём теле, — мягко возразила Мортиша. — Мне нужен был якорь, эмоциональная привязка, чтобы твоя душа не распалась окончательно во время ритуала. Я использовала твою любовь к сестре как самое сильное чувство, что было в твоём настоящем сердце и перенесла его в механическое. Именно поэтому она стала для тебя навязчивой идеей и единственной краской в твоём чёрно-белом мире. Всё остальное — доброту, сомнения, тепло — забрала рука.       Уэнсдей в могиле сглотнула, осознавая услышанное. Теперь всё встало на свои места. Характер Вещи, так сильно контрастирующий с владельцем, его преданность и доброта… Это и был настоящий Айзек. Её отец не мог выбрать в друзья плохого человека, ведь он буквально видел людей насквозь.       Айзек смотрел на свою руку с трепетом и одновременно ужасом. Пальцы Вещи, теперь являющиеся частью его тела, мелко подрагивали, будто пытаясь что-то сказать на языке жестов, но подчинённые воле хозяина.       — Я не хотела убивать тебя той ночью, — тихо закончила Мортиша. — Я хотела лишь лишить тебя силы, чтобы ты не убил Гомеса. Но судьба распорядилась иначе. Мне искренне жаль. И прости за то, что я собираюсь сделать…       Она резко вскинула руки, и её силуэт на фоне луны стал похож на чёрную птицу, расправившую крылья.       — Revertar ad originem! — начала Мортиша, и её голос разлился по поляне, словно древняя песня. Вытащив из-за пояса ритуальный нож, она порезала руку, принеся в жертву свою кровь, что обычно требовали только заклятяй высшей магии. — Sanguis et anima, unum est!       — Что ты делаешь? — спросил Айзек, холод охватил его тело, а потом волны тепла и неконтролируемой энергии хлынули бурным потоком.       — Снимаю свою печать, — просто ответила Мортиша.       Айзек вдруг закричал, хватаясь за голову. Заклинание отмены сработало мгновенно, и плотина прорвалась. Тридцать лет воспоминаний, эмоций и чувств, накопленных Вещью, хлынули в сознание Айзека бурлящим потоком.       Он вспомнил не холодную ярость и расчёт, а тепло рук Мортиши, делающей ему перевязку, смех Гомеса, Уэнсдей и Пагсли ещё детьми. Страх Вещи за семью, его преданность, его маленькие радости и большие тревоги.       Вся та человечность, которой был лишён Айзек, вернулась в одно мгновение, столкнувшись с ледяной глыбой его преступлений.       — Нет… Нет! — зарыдал он, падая на колени.       Перед глазами мелькали убийства, совершенные в виде зомби, вкус крови металлом застыл на зубах. Осознание того, что он сотворил, обрушилось на него тяжелее могильной плиты. Айзек видел себя глазами Вещи. Видел монстра, который готов был убить дочь своих друзей и сына сестры ради силы, чувствовал боль каждого, кого предал.       — Прекратите это! Хватит! — выл он, глядя на свою правую руку сквозь пелену слёз. Теперь она казалась не проводником магии, а источником боли. Он чувствовал, как давно забытая совесть жжёт его прогнившую душу.       Не в силах вынести этого диссонанса, раздираемый отчаянием и вернувшейся способностью чувствовать боль, Айзек закричал и выхватил нож. Одним ударом он отсёк себе правую кисть. Кровь брызнула на сухую траву, а Айзек рухнул лицом в землю, сотрясаясь в рыданиях.       Вещь, вновь ставший самостоятельным существом, приземлился на траву. Он несколько секунд лежал неподвижно, оглушённый внезапным отделением и возвращением в привычное состояние, а затем медленно поднялся на пальцах. Он повернулся к Гомесу и Мортише, потом к рыдающему Айзеку.       В его позе читался абсолютный шок, сменившийся глубокой человеческой обидой. Они лгали ему всю жизнь, не рассказывая о том, кто он, несмотря на просьбы раскрыть правду. Он оказался обломком души убийцы, частью преда́вшего друга. Тем, кого украли и использовали.       Всё это было слишком. Тяжёлое прошлое, сумасшедшая ночь…       Показав пальцами что-то невнятное о том, что он не хочет больше иметь дел ни с кем из них, Вещь, быстро перебирая пальцами, сорвался с места и исчез в густой темноте леса.       Поляна снова погрузилась в тишину, которая давила на плечи и звенела в ушах. Только прерывистое дыхание Айзека нарушало это безмолвие.       Мортиша первой опомнилась от шока. Она опустилась на колени перед бывшим врагом, который теперь казался просто сломленным человеком. Её бледные руки запорхали над окровавленным запястьем Айзека.       Серость его лица была пугающей, напоминая цвет старого пергамента, готового рассыпаться в прах.       Однако магия внутри него никуда не делась. Она бурлила внутри, как пузырьки шампанского.       — Я всё ещё чувствую силу Да Винчи, — тихо произнёс он.       — Заклинание отмены необратимо, Айзек, — отозвалась Мортиша, глядя ему в глаза, в которых теперь плескалась человеческая боль, а не холодный расчет. — Совесть и чувства вернулись навсегда, как и сила, больше не привязанная к руке. Но твоё тело… Магия будет искать пристанище, а не найдя его, начнет разрушать тебя снова. Регенерация остановит распад, но ненадолго. У тебя осталось не так много времени. Прости…       Айзек с трудом сел, прижимая к себе культю. Он чувствовал, как в груди меняется ритм — железный механизм будто бы начал давать сбои, скрежеща, как старые часы.       — Я знаю, — хрипло отозвался он. — Я чувствую, как время утекает сквозь пальцы… — Айзек взглянул на свою отрубленную руку и усмехнулся. — Как бы иронично это ни звучало.       Он поднял взгляд на Гомеса. Тот стоял рядом, опираясь на саблю, и в его глазах читалась безграничная усталость и тень старой привязанности.       — Гомес, — Айзек попытался улыбнуться, но вышла лишь кривая гримаса боли. — Кажется, я задолжал тебе извинения.       Вместо ответа тот опустился на траву рядом с другом, игнорируя грязь, пачкающую его безупречный костюм. Он положил руку на плечо Айзека — этот забытый жест казался сейчас таким простым и естественным, будто прошедших лет и не было.       — Мы все лишились чего-то в ту ночь, — голос Гомеса был мягким и тихим. — Я лишился сил, потерял часть своей сущности. Но самое главное — я лишился друга. Я жил с этой дырой в сердце десятилетиями.       Айзек сглотнул и отвернулся к лесу, не в силах сказать ни слова. Попытки оправдываться казались пустыми и неуместными. Они молчали несколько секунд, а потом он перевёл взгляд на Мортишу. Высокая и строгая, она походила на статую скорбящего ангела.       — Не вини себя за руку, Тиш, — прошептал он, впервые за долгие годы назвав её этим именем. — Если бы не ты… Я бы убил в ту ночь и Гомеса, и Фран. Я так хотел совершить прорыв, что едва не сотворил главную ошибку в жизни.       — Мы можем обсудить это позже, Айзек, — ответила Мортиша с мягкой улыбкой. — А сейчас, пожалуйста, откопай детей.       Айзек усмехнулся и махнул левой, здоровой рукой. Магия подчинилась, но механическое сердце снова засбоило, пропустив удар.       Повинуясь ослабевшему жесту Найта, земляные стены дрогнули и неохотно поползли в стороны. Узловатые корни, ещё секунду назад сжимавшие Уэнсдей и Тайлера в смертельных тисках, втянулись обратно в грунт, словно сытые удавы, неохотно выпускающие добычу.       Комья грязи, нарушая все законы гравитации, медленно поплыли вверх, освобождая пространство над головой пленников. Свежий ночной воздух ворвался в душное пространство могилы, вытесняя запах сырости и близкой смерти.       Тайлер первым выбрался на поверхность и, не раздумывая ни мгновения, протянул грязную, испачканную в земле ладонь Уэнсдей. Почти машинально она приняла помощь, позволив вытянуть себя из могильного холода в спасительную прохладу леса, чувствуя, как его пальцы крепко и надёжно сжимают её запястье.       Как только её ноги коснулись твёрдой почвы, взгляд Уэнсдей тут же метнулся к его рассечённому виску и плечу, где ткань куртки насквозь пропиталась тёмным и влажным пятном, а воздух вокруг наполнился тяжёлым металлическим запахом крови.       — Нужно обработать раны, иначе может быть заражение. Земля попала в рану, это плохо, — сухо констатировала она, протягивая руку, чтобы осмотреть повреждения.       Однако её пальцы не успели коснуться рваных краев ткани. Тайлер мягко, но настойчиво перехватил ладонь, останавливая движение. Его рука была мягкой и лихорадочно тёплой по сравнению с её собственной ледяной кожей, а в жесте сквозило такое отчаянное, почти болезненное обожание, что Уэнсдей невольно замерла. Он поднёс её кисть к губам и прижался к костяшкам бледных пальцев, оставляя на них невесомый, благоговейный поцелуй, который ощущался на коже, подобно клейму, раскалённым железом.       Уэнсдей не вырвалась, хотя разум и обида за предательство требовали немедленного отступления. Однако она стояла неподвижно, позволяя этому моменту длиться непозволительно долго.       — Ты всё ещё заботишься обо мне, — тихо произнёс Тайлер, и это прозвучало не как вопрос, а как робкое утверждение. Он цеплялся за него, словно тонущий за обломок корабля в штормовом море.       Уэнсдей моргнула, сбрасывая оцепенение, и вздёрнула подбородок, спешно восстанавливая привычную маску ледяного безразличия.       — Это ничего не значит, — отрезала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и не выдавал предательского тремора. — Лишь благодарность за то, что ты закрыл меня от ножа. Я не люблю оставаться в долгу.       Тайлер слабо, вымученно улыбнулся, не отпуская её руки и глядя ей прямо в глаза с такой невыносимой открытостью, что ей захотелось зажмуриться:       — Для меня это значит многое.       Их странное, хрупкое уединение посреди хаоса нарушил хриплый голос Айзека, который наблюдал за этой сценой с болезненным любопытством. Несмотря на смертельную бледность и вновь умирающее сердце, в его глазах блеснула искра прежней саркастичности:       — Вижу, вы помирились, — заметил он, кривя губы в подобии усмешки. — Ничто так не сближает, как перспектива быть закопанными заживо вместе, не так ли? Весьма эффективный метод терапии.       Уэнсдей лишь презрительно фыркнула и закатила глаза, резко выдёргивая свою руку из хватки Тайлера. Она отвернулась, выхватила рюкзак и принялась деловито копаться в нём в поисках воды и антисептика, пряча лицо в густой тени деревьев. Чтобы никто — ни родители, ни Айзек, ни тем более сам Тайлер, не заметили, как её холодное самообладание снова дало трещину.       Айзек с трудом поднялся на ноги. Его шатало, но во взгляде появилась новая, стальная уверенность. Это была решимость человека, который знает о скорой смерти и хочет успеть сделать что-то важное.       — Что ты будешь делать дальше, Айзек? — спросила Уэнсдей, желая переключить внимание от себя и Тайлера, но, между тем, методично поливая ткань водой, чтобы обработать его раны.       — Моё время на исходе, но его хватит на одно последнее путешествие. Так что мы с Франсуазой поедем в Канаду, как и собирались, — твёрдо сказал Айзек. — Я найду могилу первого Хайда и вылечу Тайлера и Фран надёжно и окончательно. Сохранив их сущность, но исправив искусственно созданную поломку.       Он сделал паузу, глядя на свои руки — одну целую и культю второй, словно взвешивая на невидимых весах цену, которую уже заплатил, и ту, что еще предстояло внести.       — Это моя миссия, — твёрдо заключил он. В этом признании не было пафоса или театральности, только сухая констатация факта. — В ведьмовских книгах твоей матери, которым я раньше не верил, писали, что у судьбы не бывает ошибок, — сказав это, он перевёл взгляд на Тайлера. — Если она выплюнула меня обратно из небытия, значит, на то была веская причина. У моего воскрешения должен быть смысл. Думаю, я ожил, чтобы помочь вам с матерью. Так что надеюсь, что мой последний эксперимент будет удачным.