Считаешь меня бесстрастной, дитя волн?

Солнце клонилось к западным горам, окрашивая небо в пылающие оттенки шафрана и граната, цвета самой Киприды. Но под сенью древнего дубравы на склонах Тайгета, куда еще не проникали косые лучи, царил прохладный, серебристый сумрак. Воздух был напоен запахом влажной земли, хвои и диких трав. Здесь, у журчащего ручья, чьи воды были холодны, как лунный свет, стояла Артемида. Она была воплощением этого сумрака и прохлады. Ее хитон, простой и белый, как кора молодой березы, сливался с отсветами, падавшими сквозь листву. Колчан, туго набитый стрелами, смертоносными и точными, покоился за ее плечом. Лук, гладкий и отполированный руками нимф, был легко сжат в сильной, загорелой руке. Ее черные, как смоль ночи, волосы были стянуты простой кожаной лентой, открывая высокий, ясный лоб и лицо с резкими, прекрасными чертами – прекрасными, как зазубренный горный хребет, как лезвие ножа. В ее глазах, больших и темных, светился холодный, отстраненный свет, словно отражение далеких звезд. Она была Дева-Охотница, Владычица Зверей, Неприступная. Она ждала. Не с нетерпением, но с каменной решимостью. Ее нимфы, обычно невидимые тени в ее свите, сегодня держались поодаль, ощущая напряжение, витавшее вокруг их госпожи. Причина была проста, как свист стрелы, и болезненна, как укус гадюки: Каллисто. Прекрасная нимфа, одна из самых любимых спутниц Артемиды, чистая и преданная охоте, пала жертвой вечной игры олимпийцев. Зевс, вечный нарушитель клятв и границ, приняв облик самой Артемиды, обманом овладел доверчивой девушкой. А когда следствие этого союза стало очевидным – когда чистота Каллисто, свято хранимая под покровительством Девы-богини, была растоптана, – Артемида, в гневе и горечи, изгнала ее без малейшего снисхождения. Невиновная жертва была наказана за преступление другого. И Артемида знала, чьи козни стояли за этим. Чей дар – неотразимая притягательность, чья сфера – смущение сердец и помрачение разума – сделала Зевса столь неутомимым в его похождениях? Чья власть превращала даже волю громовержца в игрушку слепого желания? Афродита. И вот теперь Артемида ждала ее. Не для мести – месть была мелка для богинь их уровня. Но для объяснения. Для обвинения. Чтобы высказать всю горечь и презрение, клокотавшие в ее девственной груди. Воздух перед ней внезапно сгустился, наполнился влажным, сладковатым ароматом моря, цветущих роз и мирры. Тени заиграли по-новому, приобретя теплые, золотистые оттенки. И из этого сияющего марева, словно рожденная из пены и заката, явилась Афродита. Она была полной противоположностью Охотницы. Ее струящиеся одежды, сотканные, казалось, из самого заката и утренней зари, мягко облегали формы, являвшие собой совершенное воплощение женственности и чувственности. Золотые кудри, увенчанные легким венцом из живых миртовых цветов, струились по плечам и спине, переливаясь в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь листву. Ее лицо было таким, что могло остановить войну и заставить забыть клятвы; глаза – глубокими, как море у родного Кипра, меняющими цвет от лазурного до темно-фиалкового, полными обещаний и скрытого огня. Улыбка играла на ее губах – нежная, но с оттенком насмешки, вечной игры. Она была Киферея, Урания, Пандемос – рожденная из пены, Небесная, Всенародная. Любовь, Желание, Притяжение в одном лице. – Артемида, – ее голос был мелодичен, как журчание ручья, но с металлическим отзвуком власти. – Какая честь. Зовущая меня в мои собственные владения? Или уже и твои леса стали ареной для игр Эрота? – Она огляделась с преувеличенным любопытством. Артемида не ответила на приветствие. Она стояла неподвижно, как изваяние, лишь ее пальцы чуть сжали тетиву лука. – Не играй словами, Киприда, – голос Артемиды был низким, чистым и холодным, как горный родник. – Ты знаешь, зачем я позвала тебя сюда. – Ох, милая Диана, – Афродита сделала шаг ближе, и воздух вокруг нее стал теплее, гуще. – Ты всегда так прямолинейна. Как твоя стрела. Но мир сложнее мишени на дереве. Говори же, что гложет сердце вечной Девы? Неужели кабан особенно свиреп в этом сезоне? – Каллисто, – выпалила Артемида, и слово прозвучало, как щелчок тетивы. – Ты знаешь о ней. О ее падении. О ее изгнании. Лицо Афродиты на мгновение стало непроницаемым, как гладь моря в штиль. Затем брови чуть приподнялись в выражении легкого, почти театрального удивления. – Каллисто? Ах, да, та милая нимфа из твоей свиты? Печальная история. Но, дорогая, разве не сам Громовержец… – она многозначительно замолчала. – Не притворяйся невинной! – Голос Артемиды дрогнул от сдерживаемой ярости. – Ты знаешь, чья сила толкает его на эти бесконечные безумства! Чей дар заставляет смертных и богов терять голову, забывать долг и клятвы! Это твоя власть, Афродита! Твоя разрушительная, всесжигающая страсть! Афродита засмеялась. Звук был прекрасен, как звон хрустальных колокольчиков, но в нем слышалась сталь. – Разрушительная? О, бедная, ослепленная своей холодностью Артемида! Ты называешь разрушением то, что является самой сутью жизни? Без страсти, без желания, без этого огня – что останется? Вечная охота в лесах? Вечное созерцание луны? Вечная… пустота? – Она сделала еще шаг, и теперь их разделяло лишь пару локтей. Аромат, исходивший от нее, был одурманивающим. – Страсть – это не разрушение. Это созидание! Это сила, что движет мирами! Без нее не было бы цветов, стремящихся к солнцу, птиц, поющих брачные песни, даже зверей, которых ты так любишь, не рвались бы к продолжению рода! Это я дарую миру жизнь во всем ее пылающем многообразии! А ты… ты лишь хранишь холодный, мертвый идеал. – Мой идеал – чистота! – парировала Артемида, ее глаза сверкали гневом. – Чистота помыслов, чистота тела, чистота духа! Ты же сеешь лишь хаос! Ты превращаешь разумное существо в раба низменных инстинктов! Ты разжигаешь огонь, который сжигает все на своем пути – доверие, верность, саму личность! Посмотри на свои «дары»: сколько героев пало из-за них? Сколько войн вспыхнуло? Сколько душ погублено безумием, которое ты именуешь любовью? Каллисто – лишь одна из бесчисленных жертв твоей игры! Ты не созидаешь, Афродита, ты развращаешь! Ты опустошаешь! Афродита слушала, ее лицо сначала было ироничным, затем на нем появилось что-то похожее на жалость, а потом – глубокая, почти печальная задумчивость. Она медленно обошла Артемиду, ее взгляд скользнул по стройной, закутанной в простую ткань фигуре Охотницы, по ее лицу, не знавшему ласки мужчины, по рукам, знавшим только лук и копье. – Чистота… – прошептала она, и в ее голосе не было теперь насмешки. – Прекрасное слово. Защитное слово. Как твой лук, Артемида. Оно ограждает тебя от мира. От боли? От страха? Или… – она остановилась прямо перед ней, их взгляды встретились – холодный, звездный и глубокий, морской, – …или от самой себя? Артемида нахмурилась. – Что ты хочешь сказать? – Я хочу сказать, – Афродита подняла руку, но не прикоснулась, лишь провела ладонью по воздуху перед грудью Артемиды, где под тонким хитоном угадывался ритм дыхания. – Что эта чистота, которую ты так яростно защищаешь… не есть ли она просто страх? Страх перед тем огнем, что дремлет даже в тебе? Страх перед собственной силой, которая не имеет ничего общего с силой твоих стрел? Страх перед… страстью? Артемида отшатнулась, как от прикосновения раскаленного железа. – Ты бредишь! Во мне нет твоего огня! Я – дочь Лето, сестра Аполлона! Я избрала свой путь – путь свободы, независимости, служения дикой природе, а не рабства плоти! – Свободы? – Афродита мягко покачала головой. – Или бегства? Ты называешь мою страсть рабством, но разве твоя «свобода» не есть рабство другого рода? Рабство перед страхом? Перед запретом? Перед этим ледяным идеалом, который ты воздвигла вокруг себя, как стену? Ты убегаешь не от мужчин, Артемида. Ты убегаешь от части самой себя. От той силы, что может быть страшнее и могущественнее любой твоей охоты. От силы чувства, которое ты так презираешь, но которое, возможно, глубже и древнее твоей луны. Она замолчала, дав словам проникнуть в тишину леса. Даже ручей, казалось, затих, прислушиваясь. – Ты видишь только разрушение в моих дарах, – продолжила Афродита, ее голос снова обрел силу и глубину. – Но ты не видишь, как любовь заставляет героя совершать невозможное. Как она вдохновляет поэта и художника. Как она связывает семьи, рождает детей – твоих будущих охотников и нимф, кстати. Как она, даже в своей боли и трагедии, заставляет смертных и богов чувствовать себя *живыми*. По-настоящему живыми! А что даешь ты им, кроме холодного убежища от жизни? Кроме вечной отсрочки от того, что делает их людьми? Твоя чистота – это смерть при жизни, Артемида. Красивая, отстраненная, но смерть. Артемида стояла, пораженная. Никто никогда не говорил с ней так. Никто не осмеливался заглянуть за ее броню из чистоты и силы. Гнев все еще клокотал в ней – гнев за Каллисто, за поруганный идеал. Но теперь к нему примешивалось что-то новое, тревожное и незнакомое. Сомнение? Неуверенность? Или… проблеск какого-то запретного знания о себе самой? – Ты… ты смеешь… – начала она, но голос потерял свою ледяную твердость. – Я не смею, – тихо сказала Афродита. – Я спрашиваю. Я бросаю тебе вызов, Дева-Охотница. Вызов, который не решается бросить ни один бог или смертной. Неужели ты считала меня бесстрастным, Киферия, дитя волн? – Она процитировала начало гимна, но с горькой иронией. – Нет, Артемида. Страстна именно я. Страстна в своей любви к жизни во всех ее проявлениях – прекрасных и ужасных. А ты… – ее взгляд снова стал пронзительным, – …ты ли не самая бесстрастная из нас? Не потому ли ты так яростно отрицаешь страсть, что боишься ее мощи в себе? Что боишься, что однажды этот лед растает, и ты обнаружишь под ним не тихую лунную воду, а бушующий вулкан? Последние слова повисли в воздухе, как натянутая тетива. Артемида побледнела. Ее рука инстинктивно потянулась к колчану, но остановилась. Она смотрела на Афродиту не с ненавистью, а с каким-то новым, жгучим пониманием. Пониманием врага? Или… зеркала? – Ты лжешь, – прошептала она, но в этом шепоте не было прежней силы. – Ты пытаешься смутить меня своими хитрыми речами. Как ты смущаешь всех. – Возможно, – улыбнулась Афродита, и в улыбке снова заиграл знакомый огонек насмешки, но теперь смешанный с какой-то грустью. – Возможно. Но вопрос остается. И он обращен не только к тебе, Артемида. Он обращен ко всем, кто прячется за стенами. Кто боится собственного сердца. – Она сделала шаг назад, и сияние вокруг нее стало меркнуть, растворяясь в вечерних тенях. – Каллисто… да, печально. Мир жесток. Моя сила – лишь часть этого мира. Часть его красоты и его ужаса. Отрицать ее – все равно что отрицать солнце или грозу. Ты можешь прятаться от них в лесу, но они все равно существуют. Так же существуют страсть и желание. Даже здесь. Даже в тебе. Подумай об этом, Охотница. Пока ты охраняешь свою чистоту, спроси себя: что ты охраняешь? Сокровище? Или тюрьму? Она не стала ждать ответа. Воздух снова заколебался, наполнился морской солью и ароматом роз. И прежде чем Артемида успела что-либо сказать или сделать, Афродита исчезла. Растворилась, как сон на рассвете, оставив после себя лишь легкий, дразнящий запах мирры и ощущение… вызова. Артемида стояла одна в сгущающихся сумерках. Ручей снова зажурчал, но его звук казался теперь иным. Холодным? Или просто… бесстрастным? Она медленно опустила лук. Ее пальцы разжали тетиву. Гнев угас, оставив после себя странную, гнетущую пустоту и жгучий вопрос, вонзившийся в ее сознание острее любой стрелы: «Что я охраняю?» Она обернулась, окинув взглядом свой лес – царство чистых теней, диких тварей и вечной, немой луны. Ее царство. Ее убежище. Но внезапно знакомые очертания деревьев, шум листвы, крик ночной птицы – все показалось ей чужим. Или это она стала чужой здесь? Вопрос Афродиты, как ядовитая стрела Эрота, попал в цель, о которой она даже не подозревала. Неужели за ее неприступностью, за ее гордыней чистой девы скрывался… страх? Артемида резко вскинула голову, как лань, учуявшая опасность. Нет. Она – дочь Зевса. Она – сильная. Она не боится. Она… избрала. Избрала свободу. Но почему же тогда эхо слов Киприды – «бесстрастная», «вулкан», «тюрьма» – звучало в ее ушах громче, чем вой ветра в горных ущельях? Почему образ Каллисто – преданной, оскверненной, изгнанной – вызывал теперь не только гнев на Зевса и Афродиту, но и какую-то смутную, невыразимую вину? Вину за то, что не защитила? Или за то, что не поняла? За то, что ее чистота оказалась безжалостной? Она сжала кулаки, чувствуя, как знакомый гнев снова поднимается, смешиваясь с новой, незнакомой горечью. Это было невыносимо. Она не могла оставаться здесь. Она нуждалась в движении, в скорости, в привычном ритме погони – чтобы заглушить этот назойливый внутренний голос, подаренный богиней любви. Свистнув резко и пронзительно, Артемида превратилась в серебристую тень и помчалась вглубь леса, вверх по склону, к еще не тронутым закатом вершинам. Ее нимфы, словно испуганные птицы, ринулись следом. Но ни скорость ног, ни свист ветра в ушах не могли заглушить вопроса, оставленного Афродитой. Вопроса, который теперь жил в ней самой. «Неужели ты считала меня бесстрастным, Артемида?» И впервые за всю свою вечную жизнь Дева-богиня не нашла немедленного, ясного ответа. Только холод луны на вершине и жар неразрешенного сомнения в сердце. Их противостояние не закончилось. Оно только началось. И поле битвы переместилось с лесной поляны в глубины их собственных, божественных душ.