Пока мир не видит мы сбежим

Огонь в камине бросал на стены рыжие отблески, и каждый их вздох казался громче в этой тишине. Иван наклонился, чувствуя, как тепло его собственного тела сталкивается с жаром, исходящим от Альфреда. Альфред чуть приподнялся, губы жадно нашли его, и поцелуй сразу стал глубже, без той осторожности, что была минуту назад. Пальцы скользнули под свитер, и кожа под ними была горячей, как если бы он касался раскалённого металла. — Чёрт… — выдохнул Альфред, когда Иван прервал поцелуй только для того, чтобы перейти к его шее. Губы оставляли влажный след, а зубы чуть зацепили кожу, и тот вздрогнул, вцепившись в его спину. Иван медленно, но неотвратимо прижимал его к ковру, коленом между его бёдер, пока дыхание обоих становилось всё более неровным. Альфред, не выдержав, сам потянул его за свитер, стянув его через голову, и провёл ладонями по сильной груди. — Я скучал по этому, — почти прошептал он, но в голосе было больше огня, чем нежности. В ответ Иван лишь сильнее прижал его к себе, их тела скользили друг о друга, и тонкая грань между теплом и жаждой исчезла. Огонь в камине треснул громче, будто подчеркивая ритм их движений, а за окном ветер ревел впустую — здесь, внутри, бушевала совсем другая буря. Когда Альфред выгнулся навстречу, Иван почувствовал, что больше не сможет сдерживаться. Руки и губы нашли каждый знакомый изгиб, каждую линию, пока мир вокруг окончательно перестал существовать. В ту ночь они не думали ни о времени, ни о последствиях. Только о том, что впервые за долгое время им можно быть жадными, шумными и настоящими — потому что никто их не увидит и не услышит.