nightmare

 

      Дом наполняется теплом летнего солнца, что разгоняет ночной мрак по тёмным дощатым стенам. Хаос испаряется, как и буря. Остаётся только штиль. Здесь заканчивается Марлия. При вдохе в носу сохраняется фантомный запах сырости, ила и соли. Палёной плоти. Леви пробуждается, хмурясь и рефлекторно дёргаясь на подушке. Мышцы непроизвольно сокращаются, точно от огненных искорок.         Глаза слепит золотой свет.          Странный сон.         Он жмурится и размыкает веки: в блеске солнечного луча виднеются маленькие крупицы пыли, и Аккерман недовольно цокает. Некоторые вещи не меняются.          — Ма-ам, ма-ма, — тонкий детский голос раздаётся зашорохами на кухне.          — Тише, котёнок, — отвечает она ласково, и Леви вдыхает полной грудью, ещё ощущая в груди тревогу. — Не будем будить папу.         Чёрт. Кажется, он никогда к этому не привыкнет.         — Хорошо, — громко шепчет малышка. — Пахнет очень вкусно, я уже не могу ждать! Ты сделала с вишней?         — Пока только с яблоками. Ты же хотела смазывать маслом свои пирожки. Уже передумала, Эми?          — Ну-у, ма-а-ам!         Леви садится на кровати, поднимая ладонь к лицу и потирая переносицу. Лёгкий ветерок развевает тонкий тюль через открытые створки, и нос щекочут запахи скошенной травы, выпечки и… свободы. Которая всё ещё кажется Аккерману такой далёкой. Существующей вне его понимания. Без цели. Без постоянной борьбы. Без опасности.          Так ощущается мир? Сложная жизнь для того, кто привык разделять кров с оружием.          Дверь в спальню со скрипом приоткрывается, а в маленькой щели виднеется тёмная шевелюра и зоркий любопытный глаз. Леви невольно ухмыляется, замечая Эми, а уголок губ дёргается в улыбке.         — Папа проснулся! — радостно кричит она и вбегает в комнату, тут же забираясь в кровать. — Доброе утро! Мама испекла пирожки с яблоками.          Аккерман чувствует, как тяжелеет в груди. Маленькая Эми ползёт на четвереньках и чуть ли не мурлычет, плюхаясь к нему в собранное у живота одеяло. Его дочь. Красивая темноволосая зажигалочка. Она топит в нём холод, заставляет встрепенуться сердце, и Леви не сопротивляется этому странному, кажется, совсем ещё неизвестному чувству.          Едва ли он знает, что значит быть родителем. Ведь единственное, что тлеет где-то глубоко за перебитыми рёбрами, — воспоминание о матери.          — А ещё я хочу рисовые шарики и клубнику, — облизывается Эми и ластится к Леви, подбирая к грудиколенки.          — Не лопнешь, котёнок? — хмыкает Аккерман, опуская ладонь на её макушку. Невесомо проводит пальцами по густым чёрным локонам с такой нежностью, на которую… солдат разведкорпуса неспособен.         Чёрт. Леви чуть хмурится и отворачивает голову, чтобы у Эми не возникало вопросов.         Дурное предчувствие. А он привык доверять чутью.          — Я много бегаю, — умничает она, задирая носик, — по всей деревне. Мы с Кэсси и Лией вчера ходили к озеру играть. Кэс разодрала локти и коленки, когда упала, и утопила наш мяч. Теперь родители не пускают её далеко.         — Потому что нужно быть аккуратнее, Эми, — отвечает Леви, — и не подвергать себя опасности.          — Мама уже сказала, — дует щёки она. — Вы одинаково говорите, — продолжает бурчать и прятать лицо в одеяло.         — Ещё бы ты нас слушала.         Аккерман пропускает дрожь по телу, поднимая взгляд к дверному проёму. Петра. Она склоняет голову, смотря на них с тёплой улыбкой. Скрестив руки на груди и приподнимая плечи, Петра сминает губы и пересекается с ним взглядами.          Леви сглатывает. Засматривается. Линии её ключиц, ямочка у шеи, мерно вздымающаяся грудь. Он думает о лучшем будущем и в янтарно-зелёных радужках глаз Петры видит именно эту эмоцию. Полного умиротворения. Спокойствия.          Ни капли робости. Той самой, которую Аккерман помнит в ней… будто из прошлой жизни.         Когда кончается война?          Он уже и не вспомнит.          — Ну ма-ам, — Эми обиженно дует губки, — у меня целые коленки.         — Ещё бы. — Петра подходит к кровати и садится на край. — Я уже накрыла на стол. Так что выбирайтесь из постели завтракать.         — Ура, — облизывается она и, подпрыгнув на месте, мигом слетает на пол.         — Тебя что-то беспокоит? — вдруг спрашивает ПетраЛеви, провожая малышку взглядом, и улыбка с её лица пропадает. — Ты уже несколько ночей плохо спишь.          Да. Лес горит.         И Леви слышит свист от использования УПМ.          Рассыпчатый песок под ногами. Побережье.         И неспокойный океан.         Он слишком хорошо помнит реки крови. Руины башен. Смерть. Смерть. Смерть.         Ритм сердца ускоряется, и Аккерман смотрит уже сквозь Петру, точно её образ крошится, рассыпается острыми камнями. К реальности его возвращает прикосновение её тёплой ладони. Она нежно касается щеки Леви и тянется, полностью забираясь на кровать.         — Не молчи, эй, — обеспокоенно говорит Петра и шумно вдыхает носом. Аккерман склоняет голову, и они соприкасаются лбами. — Что случилось?          — Ты пахнешь запечёнными яблоками. — Теплом, уютом, сахаром, ванилью. Столько всего, чего Леви не скажет вслух. И почему от этой мысли чувствуется горечь на языке?         — Ими пахнет весь дом, — улыбается Петра. — И… мне здесь очень нравится, жить тут с тобой и Эми, вдали от всего… втроём. Но если мы не поспешим, то Эми съест пирожки без нас.         Ему тоже. Тоже нравится.         — Ты её слишком балуешь. — Они синхронно встают, и Леви замечает, с какой нежностью она на него смотрит. Хотя, кажется, на его теле не остаётся живого места после стольких битв.          — Не больше тебя, — качает головой Петра. — Ты стал хорошим отцом, хоть и понятия не имел, что значит иметь своего. Если не хочешь говорить, что случилось, ― пусть. Только не… не думай, что ты… — Она подходит ближе и сцепляет руки за его поясницей. Холод кончиков пальцев вызывает мурашки по коже. — В чём-то виноват. Мы заслужили этот шанс.         Ей так идут отросшие волосы. Леви даже не отдаёт отчёта действиям, заправляя Петре за ухо тонкий локон. Опустив ладонь на её шею, он замечает алеющие щёки и преданные глаза. Она всегда смотрит на него так. Даже когда Аккерман не замечает.         Настоящая.          Не плод больного воображения.          Петра уверенно скользит подушечками пальцев по его обнажённой груди; её ладонь становится горячее от контакта с его кожей, а под ней ускоряется ритм сердца Леви.         Нельзя к ней чувствовать столько.          Давно ли они — не запрет?         — Вы обнимаетесь без меня? — Топот ножек по дощатому полу заставляет их обоих повернуться. Эми облизывается, но в уголках губ остаются крошки. А в руках ― надкусанный пирожок. — Я тоже хочу.          — Иди к нам, котёнок. — Петра отстраняется от Аккермана и наверняка чувствует тяжёлое колебание воздуха от его дыхания.         Мы заслужили этот шанс.         Быть семьёй.         Он наклоняется, чтобы подсадить Эми на руки, и она радостно обнимает Леви, прижимаясь к его щеке. Её довольное мурчание вибрирует на коже, и Аккерман прикрывает веки. Запомнить этот момент. Патоку вместо крови по венам.          — Вкусно, попробуй. — Эми улыбается маме и аккуратно подносит половину пирожка к губам отца. — Пап!          Леви до этого не чувствует голода, но сейчас в животе начинает урчать. Эми загорается словно лампочка от радости, когда он аккуратно откусывает половину и рот наливается слюной.         За этот искренний взгляд, хихиканье и безмерное обожание стоит бороться. Пусть вырастет в мире без бед.         Хотя война не закончится никогда. Ведь именно эту суть требуется уловить? Там… в последней битве?          Аккерман чувствует себя странно. Словно видит картинки прошлого, которые так и остаются незавершёнными.         Его персональный кошмар.         — Я видела у опушки леса заросли. А камни растут из земли? — вдруг спрашивает Эми, обнимая Леви одной ручкой за плечи.         — Камни не растут. — Петра улыбается под усмешку Аккермана и ласково касается пальцем кончика её носа. — Они образуются в природе разными способами. Я как-нибудь тебе покажу. Пойдём на кухню.          — А что там раньше тогда было? — Эми склоняет голову, утыкаясь макушкой Леви в ухо.          — Школа, — отвечает Петра. Аккерман буравит взглядом её спину. Школа? — Кадетское училище, если точнее.          — Вы там с папой учились, да? А я буду?          Что?         Нет.          Не будет. Или?..         — Па-ап! — Эми взвизгивает, когда Леви оступается.         — Капитан Леви!          Это голос Петры? Она подбегает к нему, перехватывая дочку на руки.          Голову кружит, точно затягивает в водоворот.         — Лучше сядь, — просит она его. — Я сейчас сделаю успокаивающую настойку.          Леви.          Леви, чёрт возьми!         Он стискивает челюсти. Желваки ходуном ходят от перенапряжения. Аккерман свихнётся от мирной жизни быстрее, чем когда-либо мог погибнуть в схватке с титаном.         — Па-а-ап, — тянется к нему Эми, шлёпая босыми ногами по полу, — тебе плохо?         Смерть не так болезненна, как то, что стискивает его грудную клетку. Леви опускается на диван и ловит внимание больших тёмных глаз, полных слёз. У Эми начинает трястись губа. Она сжимает пальцы на ткани его штанов, чуть оттягивая, будто это поможет почувствовать его ближе.         — Нормально, котёнок. — В голосе хрипотца, горло душит.          А она забирается к нему на колени и, всхлипывая, прижимается к груди. Как будто может излечить то, что болит. Леви интуитивно обхватывает её руками, чувствуя, как немеют пальцы, а головная боль усиливается.          Щёку обжигает солёная влага. Аккерман не помнит, когда плакал в последний раз, но правый глаз дёргает и слезится, заставляя его зажмуриться.         — Только не закрывай глаза, — на выдохе говорит Петра.          Леви ещё чувствует приятный вихрь из-за её резких движений.          Не теряй сознание.         — Мам, а что с папой? — шмыгает носом Эми.         — Всё будет хорошо, — уверяет её Петра. — Всё будет хорошо. Слышишь, Леви?         Слышишь?         Леви.         — …Леви.         Едва слышит.         Только сырость, ил. Быстрое течение. Шум, всплескводы.          Озноб. Его лихорадит. Уже не больно.          — Я люблю тебя, — шёпот Петры. Её дыхание у самого уха. На грани. Дрейфует. — А Эми ещё больше.         Ещё больше.         Дерьмо.          — Он не мог выжить после такого. Внутренние органы разорваны. Правая сторона сильно повреждена.         Этот голос. Он его знает.         Воспоминания болезненно пронзают сознание, обездвиживают и вспарывают старые раны. Леви задыхается. Задыхается кровью.         — Я люблю тебя, всё будет хорошо. — Петра целует его в щёку. — Ты справишься.          — Пап?          Эхо.         Шелест листвы. Косматый лес чернеет в вечерних сумерках. Трава щекочет грубую кожу его левой ладони. Где-то рядом тяжёлое дыхание. Чьё-то присутствие. И пробуждение тяжёлое.          Леви едва находит силы пошевелиться. Во рту металлический привкус. Ноздри сухие, запечённые кровью. На виски давит, и разомкнуть веки становится непростойзадачей. Он не чувствует больше мягкости дивана, летнего тепла и ощущения уюта, наполняющего лёгкие.          Их нет.         Чёрт.         Только чудовищное осознание происходящего, дробящее в клочья остатки сердца и лёгких.         Их действительно нет.          Его персональный кошмар.         «Услышьте меня, все подданные Имир. Меня зовут Эрен Йегер. Сейчас я обращаюсь ко всем подданным Имирпосредством силы Титана-Основателя».         — Наконец-то ты пришёл в себя, Леви. — Теперь он узнаёт голос Ханджи. Едва различает её силуэт, прежде чем возвращается чёткость зрения.          Аккерман точно заперт в теле без возможности пошевелиться. За бинтами, плотно прилегающими к лицу и телу, не видно его эмоций. Только хладнокровие. Пускай Ханджи и по одному взгляду понимает — с ним всё не так.          Леви просыпается в аду. Хочется вылезти вон из кожи от внутреннего сгорания. От пустоты, которая остаётся вместо «Всё будет хорошо» звенящим голосом Петры в ушах. Аккерман сглатывает сухость в горле, стискивает зубы и отбрасывает лихорадочные мысли.          Слышится шорох и скрип от повозки. Леви снова смотрит на Ханджи, прощаясь с образом Петры, застывшим перед глазами.          Я бы хотела жить тут вдали от всего.         Это не слова Петры.         — Прошло полдня, — говорит Зоэ, поднимаясь с колен.          Аккерман выдыхает, отводя взгляд. Воспоминания догоняют сознание. Зик. Взрыв.         — Если мы будем продолжать бегать и прятаться, что нам это даст? — хрипло спрашивает он, и Ханджи замирает с чуть покрасневшими щёками.          — Ты… слышал, что я говорила. — Она готовится тащить его за собой на повозке.          — Я знаю тебя… Ты не можешь оставаться в стороне от событий.         Леви окончательно приходит в себя.          В своей реальности. В той, где вместо тепла и аромата запечённых яблок — вкус гари и крови на губах.          И он снова вернётся в строй. Ведь кому-то надо довести дело до конца.         Война ещё не окончена.