Второй шанс

      Стены новой комнаты давили на сознание, настолько она была крохотной, что в пару шагов упрёшься в один из углов. Но Нин Инъин сознательно покинула пышные апартаменты, в которых могла бы проживать целая семья. Чтобы чувствовать свою небесплотность, ей нужно было задевать локтями стены, ударяться коленями об углы мебели и спотыкаться, по привычке делая слишком вольный шаг. Это не давало забыть, что она ещё жива.       Это был побег из просторной клетки в малую, настолько, чтобы никто больше не зашёл. Это её свобода в жестоком мире. Место, где можно закрыть лицо руками и обмануться — всё как раньше. Скрип деревянных полов, светлые одежды и оранжевые ленты в косичках. За окном бамбук окружает его хижину, мальчишки так же дурачатся и дерутся, пока учитель не смотрит, а она влюблена в Ло Бинхэ и восхищена Шэнь Цинцю. Нин Инъин ещё не видит их целиком, только ту сторону, что они показывают: светлую и наивную — строгую и справедливую. Но иллюзия смывается горячими слезами, что стекают по вискам и прячутся в волосах. Больше нет мальчишек, старых свитков, ранних подъёмов, больше нет учителя.       Нин Инъин помнит, как уважала его — каждое слово казалось золотом, каждый поступок — безупречным, она бы обругала любого, кто плохо отозвался бы об учителе. Нин Инъин помнит, как ненавидела его — когда, как нарыв, вскрылась «правда»: издевательства над Ло Бинхэ, предательство, убийства, благодетель оказалась завистью. Из великого заклинателя Шэнь Цинцю превратился для неё в чудовище, что веером прикрывало гноящееся нутро. Она не разделяла того, как поступил Ло Бинхэ, но понимала его. Столько боли наполнило сердце, что чужие страдания казались недостаточными. Нин Инъин сожалеет, что была так слепа второй раз. Если бы хватило достоинства и сил требовать справедливый суд, полное расследование, если бы…       Невнятное объяснение Му Цинфана: «Нельзя точно сказать — пытались ли Лю-шиди помочь, но так неумело, что ухудшили ситуацию, или в самом деле убили». Слухи, что в цветочные дома учитель ходил не за утехами. Только злобе к Ло Бинхэ не было оправданий. Но с прошедшими годами Нин Инъин вдруг ясно осознала, что нет чёрного и белого. Любовь и ненависть легко сменяют друг друга, а выгода порой становится выше дружбы или верности. Заслуживал ли учитель наказания — да, но не смерти.       Когда сомнения только начинали захватывать её разум, Нин Инъин сбегала из дворца как можно дальше. Вскакивала на меч и летела, пока силы не кончались, а голова не пустела. И потом шла, волоча оружие, в которое больше не могла вливать энергию.       Лес встретил её тогда холодом и запахом гниющей листвы, влажное марево окутывало и душило. Под ногами чавкала земля, тени отшатывались, как живые. И старческий голос зазвучал так близко, будто мысль в её голове:       — Сколько злости-злости и разочарования-ния. Сладко-сладко. Сама пришла-шла.       «Шуан-Шэн — пакостные духи, легко заблокируют ваши силы. Узнать можно по повторениям в речи… Достаточно говорить, как он, повторами. Стерпев пару ударов, вы дождётесь того, что дух рассеется и отстанет от вас. Любят подшутить над человеком и питаться его растерянностью и стыдом, изредка предпочитают боль и…» — голос учителя зазвучал так ярко и живо.       — Сколько глупости-глупости, сам пристал-пристал. Бесполезный-полезный Шуан-Шэн.       Дух зарычал, заворочался, но остался невидимым. В шаге от Нин Инъин что-то рассекло воздух и ударило о землю, подбросив клочья земли. Подол одежд заляпало грязью.       — Гадкая-гадкая заклинательница. Тогда не узнаешь, как изменить-нить. Оставайся-айся, так и сгниёшь в сожалениях.       — Стой! — крик сорвался быстрее осознания.       Нин Инъин беспомощно вытянула руку вперёд, не встретив ничего, не ухватить. Но чувствовала, что дух уходит.       «— Учитель, а если человек ранен и не может стерпеть?       — Вижу, только Нин Инъин внимательно слушала. Нет вопросов — нет понимания. Остаётся заключить…»       — Стой, я… предлагаю сделку.       Туман сгустился и выпустил мохнатое создание, едва достававшее ей до пояса. Он вскарабкался на камень и смотрел на Нин Инъин, склонив голову.       — Как исправить…       Шуан-Шэн перебил её на полуслове:       — Никак-как, можно только изменить-нить. Ещё одна-дна дорога, а твоя закончится-кончится. Я помогу-могу, но надо больше, чем боль-боль. Хочу душу-душу, ма-аленький осколок-колок.       Нин Инъин чётко знала, что такие духи безобидны, могут знать что-то полезное, но способны ли менять прошлое? Учитель бы рассказал об этом. Смех выдохом сорвался с губ — о нет, она не знала настоящего учителя и что бы он сделал, никто из них не знал. Что ей терять? Нет родного пика, нет друзей — Нин Инъин до сих пор просыпалась от кошмара, в котором муравьи медленно покрывали её от кончиков пальцев до рта, пока она не начинала задыхаться, даже любовь остыла и осыпалась серым пеплом, остались только звание жены и ненужная роскошь. Нин Инъин была уверена, что у неё уже нет души, оттого её осколок — несущественная мелочь, мусор.       — Да.       Дух, готовый к долгим сомнениям и уговорам, дёрнулся и свалился с камня. Шерсть встала торчком, а хвост заходил из стороны в сторону.       — Согласна-гласна. Держи-держи, как решишься, в руке-руке сожми и представь-ставь, что изменить. Как по реке поплывёшь-вёшь, но чем дальше, тем тяжелее-лее. Сможешь сказать-зать, подумай хорошенько-хорошенько, как можно изменить-нить. Но тут умрёшь-рёшь, а там другая дорога будет-будет.       Под ноги упала металлическая пластина, Нин Нинъин подняла её. Мелкие зубья по краям царапали кожу, а спираль внутри забилась бурой грязью.       Она так и не решилась, оказалось, что легко расставаться с жизнью на словах, но в реальности цепляешься за неё саднящими пальцами. За иллюзию, если не любви, то привязанности и уважения. Убеждаешь себя в этом, пока правда не ударит в грудь исподтишка.       — А-Ло, в гареме царит раздор и ссоры, твоих жён слишком много, пожалей девушек, они ведь…       — Вздор. Не забивай свой красивую головку такой ерундой, ценные — неприкасаемы, остальные — незаменимых нет.       Слова срывались с его губ так же легко, как поцелуи. «Незаменимых нет». В тот вечер обычно столь нужные ей прикосновения отдавали горечью во рту. Невысказанное стояло комом в горле. Нин Инъин пересилила себя, посчитав это прощальным подарком. Ей ли, от неё ли…       Оставшись на скомканных простынях в одиночестве, она долго смотрела в невыносимо высокий потолок. Золото струйками бежало по мрамору, но теперь казалось глубокими трещинами, а не украшением. Полоска света от окна медленно подкрадывалась к ней, грозясь коснуться голой кожи. Где-то в коме одежды лежала пластина, о которой Нин Инъин не смогла рассказать, она звала её, закрадываясь в мысли. И девушка сдалась.       Перевернуться, протянуть руку и найти её — так легко, сжать — непредсказуемо просто. Боль чувствовалась вскользь, будто со стороны. Кровь на красных простынях была невидна. Нин Инъин поклялась себе, что если это окажется глупой шуткой Шуан-Шэна, то уже тёмно-багровая кровь заструится по её запястьям.       Нин Инъин предполагала, что на большой скачок её сил не хватит. Наверно, лучше дать Ло Бинхэ немного той надежды и веры в учителя, то малое, чего ему не хватило для честного решения.       Её несло, как ветвь по реке, сквозь воспоминания. Нин Инъин боялась пропустить тот день и вглядывалась в каждый смутный отрывок, ощущая, как слабеет воля. Будто вода проливается сквозь ладони. Но неожиданно мелькнуло красным.       — Выродок.       — Учитель, я могу объяснить, позвольте…       Нин Иньин оказалась рядом бесплотным духом, оставалось только нашептать. Но что отзовётся в сердце учителя? Правильно ли она его поняла спустя столько лет?       «Дайте каплю надежды, чтобы… насладиться позже. Пусть поверит в спасение, потом будет больнее».       Лицо учителя неуловимо изменилось, он отвёл меч в сторону. Нин Инъин ждала.       — Никто не поверит. Но этот ученик может помочь себе, если шагнёт в бездну сам. Это единственный шанс… на спасение.       Девушка не задержалась, увиденного было достаточно. Маленькая возможность, почти призрачная — но она появилась. Из последних сил Нин Инъин брела сквозь бьющиеся осколками воспоминания к себе самой из прошлого, теряя очертания и суть. Почти растворившись, передала не слова, но образ: «Сильнее, ищи, не верь, не обожествляй… не люби». Может, этой девушке со сколотой душой повезёт больше.