The Man Who Knew Too Little

Густой дым заполнял крошечный кабинет. Табаком здесь давно пропахло все: от штор до бумаги на которой писались отчеты. Этот запах был настолько родным и привычным, что воздух за пределами этой комнатушки обжигал легкие и вызывал удушье. Только поэтому можно было остаться в этой каморке навсегда. Если бы зависимость от табака могла сойти за убедительный аргумент. Сигарета медленно тлела между длинных пальцев. Это была уже шестая за час. День выдался сегодня паршивым: отчет снова подвергся критике от начальства; растяпа Милдред облила его кофе в обед, а чертовы папиросы вновь подорожали – в этот раз на пять центов. Пепел обжигал кожу. Детектив Ноа Себастьян бросил взгляд своих черных глаз на пепельницу: она была переполнена, но местечко куда приткнуть несчастный окурок “Chesterfield” найдется. Да, еще его вновь назвали “паршивым япошкой”, но к этому детективу было не привыкать. Ноа Себастьян Дэвис родился в результате интрижки его матери с японским ни то студентом, ни то сотрудником консульства. И этого было достаточно для того чтобы сделать жизнь юноши невыносимой с самого ее начала. В глазах окружающих семья Ноа быстро стала позором. Правда, матери не было никакого дела до страданий единственного сына. Она бросила его на попечение своих родителей и продолжила строить свою личную жизнь, стыдливо скрывая факт смешанного происхождения своего ребенка. Очень быстро Себастьян понял, что в жизни нужно надеяться только на себя. Бабушке с дедушкой стоило больших усилий определить внука в класс для белых. Это стало возможным лишь из-за хорошей репутации мистера Дэвиса в прошлом. Ноа часто били и продолжалось это вплоть до восьмого класса, пока парень резко не вырос за лето, став самым высоким в классе. Это вызвало недоумение у обидчиков Себастьяна. (“Все япошки – коротышки!”). Внушительный рост в некотором смысле облегчил жизнь парню, но он все еще оставался изгоем и жертвой расовых предрассудков. На выпускной вечер Ноа не пришел – учитель непрозрачно намекнул ему о том, что лучше бы Себастьяну не появляться на балу. Когда мистер Джонсон это озвучил, юноша лишь пожал плечами и коротко ответил “Хорошо”. Да он так или иначе не пошел бы. …Ноа записался добровольцем в армию в январе 1942-го года. На призывном пункте на него посмотрели с подозрением, но все же признали годным к службе. К тому моменту репрессивная машина против американцев японского происхождения работала во всю. Их и так не особо жаловали, а к моменту нападения на Перл-Харбор, ненависть как к японским эмигрантам, так и к людям смешанного происхождения достигла своего апогея. Поэтому появлению новоиспеченного матроса Ноа Себастьяна Дэвиса никто не обрадовался. Его побили в первый же день. Матрос, который это инициировал потерял старшего брата на Оаху. Таким способом он мстил “всем мерзким косоглазым и их отребью”. Командир также не отличался политкорректностью, но все его подтрунивание сводилось к фразочкам в духе “Что, Дэвис, каково это – стрелять в своих?”. Ноа не обращал внимание ни на физические, ни на психологические нападки коллег по службе. Лишь раз он сорвался, когда кто-то из моряков в попытках унизить Себастьяна, выпалил, что мать парня скончалась от отвращения к самой себе, осознав, что стала “подстилкой желтомордого ублюдка”. От наказания Ноа спас очередной бой в котором парень проявил геройство – он спас своего обидчика. Несмотря на всю неприязнь к Себастьяну из-за его происхождения, в какой-то момент командование решило, что парень может быть полезен как раз из-за оного. Было принято решение, что Дэвис будет проводить допросы пленных матросов Японского императорского флота. И это оказалось хорошей идеей, даже несмотря на то, что Ноа не владел японским языком. Свою роль сыграли спокойный нрав и уравновешенность парня. А что до языкового барьера, то с этим справлялся переводчик. Который параллельно следил за тем, чтобы Себастьян не проявлял особой симпатии к противнику или просто не болтал лишнего. Война для Дэвиса закончилась ночью 25 октября 1944-го года, когда в результате ошибки американцы открыли огонь по своему же эсминцу “Грант”. Ноа получил ранение и был отправлен в полевой госпиталь. После были еще госпиталя, еще и еще, пока почти год спустя, Себастьян не вернулся домой в звании старшего чиф-петти-офицера. На гражданке жизнь не сильно изменилась для него. И пусть явного пренебрежения уже не было со стороны соседей, особой любви все равно никто к Дэвису не испытывал даже несмотря на статус ветерана. Эти люди… Они не говорили вслух о своем отношении к нему, но Себастьян видел это по их глазам. Всем было бы гораздо легче, если бы он сгинул в бою где-то в Тихом океане. Он прекрасно понимал, что в Вирджинии ему ловить нечего. Закончи он войну даже в звании адмирала, отношение к Ноа не изменилось бы. Для всех он навсегда останется позором, ублюдком, чья вина в том, что его глаза чуть иной формы. На помощь пришел Китон Пирс, тот самый сослуживец, который оскорблял мать Себастьяна. Он запомнил, что Дэвис его спас, когда их линкор атаковала японская авиация, и решил искренне помочь новому другу. До войны Китон учился в полицейской академии и после демобилизации практически сразу пошел на службу в Департамент полиции Лос-Анджелеса. Узнав о проблемах бывшего боевого товарища, Пирс подсуетился, чтобы Ноа взяли в отдел убийств. Китон в красках рассказал о таланте Ноа по части допросов, да и о смекалистости парня не забыл упомянуть (как и дать внушительную взятку кому надо). В итоге Ноа поступил на службу в качестве детектива, минуя все необходимое обучение. Начальство департамента просто прикрылось законом и все. В этом была определенная ирония – переезжать в тот штат, с которого и началось массовое гонение на японцев и американцев японского происхождения. Но иного выхода не было. Ноа был рад любой работе. Даже той, которой не подходил. И вот уже два года он снимал комнату в захудалом пансионе миссис Гэтсби недалеко от Скид-Роу и работал не покладая рук. Ему не давали вести каких-то сложных дел. В основном это была “мелочь”, как называли это старожилы отдела, – непредумышленные убийства в пьяных драках и на бытовой почве. Последние в основном совершались бывшими солдатами. “Война для них так и не закончилась”, констатировал про себя Ноа, глядя на забитую до смерти очередную несчастную жену, а рядом обезумевшего ветерана, который выл как раненное животное от осознания содеянного. Врачи называли это “боевой усталостью”. Никто не знал, как толком бороться с этим. Доктора просто прописывали тонны успокоительных, да снотворное, которое мало чем помогало. Себастьян сам страдал от этого. Когда это началось? Наверное, еще когда он был в госпитале. Ноа стал тревожным, его мучали кошмары. А еще парень начал пить. Много. Ему казалось, что только литры алкоголя помогут забыть ему о взрывах и криках боли; о мольбах умирающих сослуживцев и красном от крови океана. От дрянного бурбона каждый раз было тяжелейшее похмелье, но Себастьян был готов платить такую цену лишь бы на одну ночь забыться сном без сновидений. Скоро пора домой. Но там его не ждало ничего, кроме одиночества, бессонницы и дешевого пойла. А еще небольшая жестяная коробка со шприцом и несколькими ампулами морфия. Ноа подсел на него после ранения. Сначала пытался бороться, потом плюнул на это дело. Но вот удовольствие это не из дешевых, поэтому приходилось экономить. Хотя сегодня можно и побаловать себя. Просто так, без особого повода. Скрип открывающейся двери выдернул Себастьяна из омута мечт о болезненной эйфории. Он поднял красные от недосыпа и сигаретного дыма глаза на незваного гостя. Это был его напарник Йоаким Карлссон - вечно мрачный, неразговорчивый мужчина на исходе четвертого десятка. Они не конфликтовали между собой, но и крепкой дружбы между ними не наблюдалось. Ноа наивно полагал, что Китон станет его напарником, но как выяснилось Пирс работал в совершенно другом отделе: “Прости, приятель. Я не выношу вида крови”. Иронично. – Пойдем, – сухо сказал Йоаким, – нас вызывают. Себастьян, не говоря ни слова, медленно поднялся со своего места и направился за Карлссоном. Он шел за напарником, особо не глядя по сторонам. За два года работы Ноа так и не обзавелся в своем отделе не то что друзьями, у него не было даже знакомых с которыми можно было бы сходить пропустить по стаканчику в вечер пятницы. Себастьян просто не хотел ни с кем сближаться. Он прекрасно знал, как к нему относятся из-за его происхождения. От регулярных мордобоев его спасало только то, что он ветеран войны. Как и половина всего Департамента полиции Лос-Анджелеса. Бить “своего” было тут не в чести. Пусть даже этот “свой” и не вызывает ничего, кроме брезгливости. Комната для брифинга была небольшим прокуренным помещением посреди которой стоял Винсент Рикьюер – глава отдела убийств. Наверное, Винсент был единственным, кто не относился к Ноа с явным презрением. Даже как-то наоборот, был весьма учтив и пытался войти в положение. И пусть Себастьян не говорил это вслух, он был весьма благодарен ему за это. – Извините, что дергаю перед самым окончанием рабочего дня, – устало начал Рикьюер. – Но поступил вызов. – Зарезанный пьяница или забитая насмерть жена? – без энтузиазма спросил Йоаким. – Ни то, ни другое, – ответил Винсент. – Найден труп женщины за рыбным магазином на Стенфорд-стрит. Я бы поручил это дело Уотсону и Краммеру, но они по уши завязли с кейсом Родригеза. От слов начальника стало неприятно. Конечно, все сливки должны собирать исключительно старожилы, чья репутация бежит впереди них. А такие как Себастьян и Карлссон должны довольствоваться объедками, еще и спасибо за это говорить. Если выяснится, что это дело стоит внимания, то его быстро заберут и отдадут более достойным, с пометкой, что у Ноа и Йоакима не хватает опыта. И в то же время труп может запросто принадлежать проститутке и тогда можно быть спокойным. Если убийца не сутенер, то тогда клиент. Пару дней на поиск, полчаса на то, чтобы расколоть, “Джон Доу, вы арестованы”, потом суд и газовая камера. Или свобода. Все зависит от того, насколько честен судья и принципиальны присяжные. И, конечно, сколько денег может выложить обвиняемый. Коррупция была везде и никто особо не обращал на это внимание. Лишь когда припирают к стенке, то находят козла отпущения, на которого можно спустить всех собак. А дальше все по новой. – Давайте, – Рикьюер небрежно махнул, – поезжайте и посмотрите, что и как. Планы на то, чтобы напиться в хлам придется отложить… Всю дорогу они молчали. Да и в сущности говорить им было не о чем. Сын шведских эмигрантов, Йоаким был старше и общих тем, кроме работы, у них не было. Хотя Ноа знал, что и к Карлссону цеплялись, несмотря на то, что он уже родился в США. Особенно ему досталось во времена войны за то что Швеция соблюдала нейтралитет. “Ваша страна отсиживалась, пока наши ребята гибли!”, однажды прозвучало в адрес мужчины. В ответ Йоаким парировал тем, что если бы не Перл Харбор, то США не явились бы на войну вовсе. Тогда дело чуть не дошло до драки. Если бы не вмешался Винсент, то все зашло бы далеко. Стенфорд-стрит располагалась на юге Даунтауна. Это была небольшая грязная улица, на которой было несколько продуктовых лавок и пару баров средней паршивости. Несмотря на внешний неприглядный вид, злачным местом Стенфорд-стрит не была. Сюда не часто вызывали полицию по каким-то серьезным правонарушением. Последнее убийство здесь произошло еще во времена Великой депрессии. Йоаким остановил автомобиль практически впритык к деревянной табличке с облупившейся синей краской, что служила ограждением для места преступления. Выйдя из машины и оглядевшись, Ноа заметил, что зевак не было. Лишь пару человек робко выглядывали из окон соседнего здания. – Что у нас тут? – без приветствия спросил Карлссон, подходя к офицеру. – Женщина, – ответил тот, – молодая, до двадцати пяти лет. Множественные травмы. В общем, сами посмотрите. Он повел детективов в переулок за рыбным магазином. – Владелец лавки выносил отходы, – продолжал полицейский, – и обнаружил труп. Клянется и божится что ничего не видел и не слышал. Завернув за угол, перед Ноа и Йоакимом открылась не самая приятная картина: рядом с мусорными контейнерами лежало изуродованное тело девушки. Даже не будучи профессионалом, легко было понять, что эта несчастная не была просто рядовой жертвой домашнего насилия или несчастного случая. – Видно здорово эта малышка кого-то разозлила, – сказал один из полицейских, когда Себастьян присел рядом с телом женщины. Вблизи все выглядело еще хуже. Лицо девушки представляло из себя месиво: помимо кровоподтеков и ссадин, убийца “подарил” несчастной “улыбку Челси” (причем весьма неаккуратно сделанную). Запекшаяся кровь бурыми пятнами покрывала белокурые локоны. “Крашенная, как и они все”, отметил про себя Дэвис, присмотревшись к тонкой черной полоске отросших корней. Взгляд детектива скользнул ниже. На груди было криво вырезано слово “Паскуда”. Но самым страшным было не это – убийца попытался разрезать тело жертвы на две части в районе талии. Алое пятно расплылось по жемчужного цвета шелку нижней сорочки вокруг уродливой раны, что с ее рваными краями была словно пасть чудища. А еще этот запах… Омерзительные смрад – тухлая рыба и свежая кровь. Словно миссис Китс швырнула котам головы тиляпии на разогретый на солнце ржавый железный лист. И поверх всего – тяжелый сладкий аромат духов погибшей. От такого сочетания запахов мутило. – Шлюха? – небрежно бросил все тот же офицер. – Не думаю, – пробубнил Ноа, рассматривая неглиже девушки. – Слишком уж хорошо одета. Слишком хорошо. Если убитая и проститутка, то не просто дорогая – таких наберется разве что с десяток на весь Лос-Анджелес. До Себастьяна доходили разговоры об элитных борделях, куда подбирали девушек похожих на кинозвезд. Если эта женщина одна из них – дело можно и не открывать. Клиентом мог оказаться кто угодно: от местного мафиози до губернатора. И в итоге и самому поплатиться, если копать сильно рьяно. – Прошу прощения, – раздался голос фотографа Брайана Киркса, – задержался чутка. Позволите? Последнее слово было обращено к Ноа. Себастьян медленно встал, показывая жестом, что мужчина может делать свою работу. – Благодарю. – Ну что думаешь? – спросил Йоаким. – Пока ничего, – ответил Дэвис. – Единственное, что я могу сказать, что наша Джейн Доу не обычная девка с улицы: ухоженная, дорогое нижнее белье. – Проститутка? – Не знаю, – покачал головой Ноа. – Тебе не кажется, что это похоже на убийство той официантки? – Карлссон посмотрел на напарника. – Есть такое, – мрачно ответил Себастьян. Убийство Элизабет Шорт, или как прозвали ее в прессе – Черный георгин, вот уже больше года не давало покоя департаменту полиции. Это преступление стало самым громким за последнее время. Такой жестокости не помнят даже старожилы правоохранительных органов: несчастную изувечили и распилили на две части, перед тем как вышвырнуть на пустыре, подобно мусору. За почти восемнадцать месяцев расследования никаких существенных сдвигов. Подключение к делу ФБР тоже мало что дало. Но если новая жертва – это дело рук того же изувера, то, возможно, в этот раз появится шанс распутать этот гнусных клубок. – А что б меня! – раздался голос Брайана. – Это же Джона Уэлш! – Кто?! – нахмурился Ноа. – Детектив, вы что в кино не ходите? – пожурил его Киркс. – Джона Уэлш! Восходящая звезда Metro-Goldwyn-Mayer! Ее называют второй Джин Харлоу! – Без обид, – сказал один из полицейских, – но как ты в этом месиве понял, кто это? – Поверь, я бы ее и слепым узнал. – Что она забыла в этом гадюшнике? – скривился один из офицеров. – Понятия не имею, – отмахнулся Киркс и указал на детективов. – С этими вопросами обратитесь к ним. Себастьяну и самому хотелось бы узнать, как молодая актриса оказалась так далеко от голливудских холмов. Он посмотрел на владельца рыбной лавки, что стоял неподалеку и курил, после внимательно огляделся по сторонам. Не может быть такого, что никто ничего не видел. Переулок слишком узкий и автомобиль сюда бы не заехал. Значит убийца должен был припарковаться у обочины дороги, вытащить тело и отнести его за магазин. Ноа ни за что не поверит, что это осталось незамеченным. Кто-то должен был обратить на такое внимание. – Простите, сэр, – детектив подошел к владельцу лавки, доставая блокнот и карандаш, – могу я задать несколько вопросов? – Да, конечно, – устало ответил он. – Назовите свое имя, пожалуйста. – Кевин Рочестер, сэр. – Мистер Рочестер, – продолжил Себастьян, – расскажите о том, что произошло. – Я как обычно выносил отходы после закрытия лавки, – начал мужчина, – сегодня их много накопилось. Я вышел через служебный ход и увидел тело. Тут же все бросил и позвонил в полицию. – Вы не видели ничего необычного? Из вашей лавки хороший вид на проезжую часть улицы. – Нет, не видел. Разве что слышал, как промчался автомобиль. Меня это удивило. Тут особо никто не гоняет. – Когда это было? – Ноа внимательно посмотрел на Кевина. – Не знаю, – равнодушно ответил он. – После закрытия магазина. Я не смотрел на часы. – Вы не выглядите испуганным или шокированным, – детектив прищурился. – Сэр, – ответил Рочестер, – во время войны я выносил своих побратимов с поля боя. Поверьте мне, я видел вещи и похуже. По крайней мере эта бедолага была уже мертва и не видела как ее собственные внутренности вываливаются наружу. “Справедливое замечание”, подумал про себя Себастьян. – Это все? – поинтересовался мужчина. – Да, сэр, – Ноа закрыл блокнот. – Если что-то вспомните, то сообщите нам. – Всенепременно, – небрежно ответил Кевин. Он бросил окурок в лужу и, вытерев руки о грязный передник, прихрамывая, вошел обратно в лавку. Детектив разочарованно вздохнул, чувствуя как нарастает раздражение. Он ожидал вытянуть из этого пропахшего тухлой треской борова немного больше информации. Какова вероятность, что Рочестер что-то все-таки видел, но ему было просто все равно? “Им всем наплевать. Всегда”. Тело уже завернули и грузили в автомобиль коронера. Интересно, как быстро пресса прознает о случившемся? Ноа делал ставку, что еще до утра. Департамент облепят журналисты; начальник полиции будет выкручиваться, как может; ФБР будет тут как тут, когда узнают о схожести с делом Черного георгина, а главное – они с Йоакимом не будут расследовать это дело. Тут же найдутся куда достойнее кандидаты на роль героев дня. Так что остается только сообщить Винсенту о деталях и отправляться домой, чтобы на завтра снова заниматься мелкой бытовухой и ждать, когда его потуги оценят. Ноа направился к дороге. Он открыл дверцу синей полицейской будки и взял трубку. – Ноа Себастьян Дэвис, номер жетона девять-три-один. – Чем могу помочь, детектив? – раздался голос диспетчера на том конце провода. – Соедините, пожалуйста, с начальником отдела убийств. – Ожидайте. – Да, – устало сказал Винсент. – Мы тут все осмотрели, – ответил Себастьян. – И? – проскрипел Рикьюер. – Все оказалось куда хреновей, чем я думал, – детектив оглянулся по сторонам и тихо ответил, прикрывая рукой динамик в трубке. – Погибшая – это Джона Уэлш, если знаете такую. И.. Ее убили так же, как Элизабет Шорт. – Твою мать, – прошипел начальник. – Что прикажете делать? – в голосе Ноа появилась едкость. – Йоаким пусть едет сюда, а ты – отправляйся домой, отдохни. Силы тебе понадобятся. С этими словами Винсент отключился. Себастьян повесил трубку и закрыл будку. Пошло оно все нахрен.

***

Пока он добрался домой, начался ливень. Тяжелые капли монотонно стучали о карниз, вгоняя в транс. За стенкой Линда Бауэр чихвостит своего мужа за очередную измену, он что-то кричит в ответ, но его голос тонет в резком звуке разбивающегося стекла. Дрянной бурбон уже давно нагрелся от тепла его руки. Но Себастьян не спешил радовать свой организм очередной порцией этой дешевой отравы. Сидя в полумраке комнатушки, он неотрывно смотрел в одну точку. Перед его глазами было изуродованное тело Джоны Уэлш. Киноактриса. Все становится еще сложнее. Он прекрасно знал, что Голливуд еще то кубло змей. Там либо ты, либо тебя. Любая девушка готова пойти на все ради даже самого призрачного шанс на успех. Кому перешла дорогу Уэлш? Другой начинающей актрисе? Продюсеру с конкурирующей киностудии? Или режиссеру, с котором не захотела спать? Это еще предстоить выяснить, но не ему. Ноа был более, чем уверен, что Рикьюер уже подобрал какого-нибудь “звездного” детектива на это дело. “Во время войны я выносил своих побратимов с поля боя. Поверьте мне, я видел вещи и похуже”. Почему-то эти слова Кевина Рочестера не выходили из головы. А ведь в сущности он прав. Война сделала их всех индифферентными к насилию. То что еще недавно вызывало тошноту, теперь воспринимается с холодным равнодушием. Жизнь забавна. Могла ли Джона Уэлш, купавшаяся в лучах славы и шелках, представить, что ее жизнь закончится в смердящей рыбой подворотне, а по ее безжизненному телу будут бегать крысы, которых призвал запах ее крови? От Олимпа до помойной ямы один неверный шаг. Себастьян открыл потертую жестяную коробку, доставая шприц и ампулу с морфием. Патологоанатом небось сейчас во всю копается во внутренностях старлетки. Хотелось бы самому детективу покопаться в этом деле. Почувствовать его жар и гниль изнутри, дойти до самой уродливой и мерзкой его сердцевины. Но скорее всего, не судьба. Себастьян затянул ремень на руке, несколько раз сжав и разжав кулак. Хотя есть чем гордиться – он первым увидел Джону Уэлш в ее финальной роли. Получил свою часть объедок. Как и крысы, что слизывают сейчас капли звездной крови на задворках рыбной лавки. Игла мягко вошла в вену. Да, и пошли они все к черту! Было бы из-за чего переживать. Ноа закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Доброй ночи, детектив.