Казино "Юность"

Вообще-то Вован Занавес отлично знал, когда смена этой твари. Потому и пришел в казино среди бела дня. То есть нет, конечно, не поэтому, а потому что испытывал глубочайшее отвращение к людям. Серега среди дня, конечно, не мог – работал в своей сраной секции вместо того, чтобы заниматься нормальным бизнесом, крышеванием беззубых шавок. И теперь Вован стоял, как лох, перед улыбающимся крупье с бейджиком «Марек». – Дамы и господа, делайте ваши ставки. Вован оглянулся. Огромные пространства типового кинотеатра, переделанного под казино, были пустынны. Даже администратор, гиперактивная придурочная Мира, куда-то отошла. Они были с Мареком вдвоем. Вован начал закипать. – Красное! – рявкнул он и швырнул несколько фишек на поле. Марек меланхолично сгреб их на соответствующую ячейку. Он точно издевался. Делал из Вована идиота. – Дамы и господа, ставки сделаны, ставок больше нет, – невозмутимо произнес Марек и запустил рулетку. Шарик завертелся, сливаясь в сплошную линию, а затем весело запрыгал по секторам. – Тринадцать, черное, – объявил Марек, будто Вован сам не видел. Фишки с поля исчезли, Вован даже не успел заметить куда. Вот тварь. – Дамы и господа, делайте ваши ставки, – вновь завел Марек, глядя прямо Вовану в лицо. – Да ты издеваешься, сука. Еще раз вякнешь про дам – я тебе в чердак пробью! – Ставки сделаны, ставок больше нет, – учтиво произнес Марек и крутанул рулетку. – Тварь! – Занавес вытащил пушку, но это не произвело на Марека ровно никакого впечатления. Тот продолжал смотреть на Вована разноцветными глазами – один вечно красный, будто в рожу дал кто – и поправлять манжеты на тонких запястьях. – Ставь на зеро! – горсть фишек полетела на стол. Марек не двигался. – Ставок больше нет, – повторил он. Шарик замедлился, прыгнул несколько раз и... тяжело перевалился в сектор зеро. – Зеро, – объявил Марек. – Сука! Ты че, умереть захотел? Вован понятия не имел, хочет ли Марек жить, но башни у него точно не было – иначе бы он не посмел улыбаться и мухлевать. А он точно мухлевал. Вован Занавес всегда такое чуял. – Пошли в покер, ты, как тебя там, – решил Вован, раздосадованный отсутствием эффекта. Обычно обрез всех делал лучше. – Игра в покер доступна при условии минимум двух человек за столом. – А ты что, тварь, не человек, что ли? Возьми себе карты и не выебывайся! – другие крупье для Вована готовы были хоть стриптиз танцевать. Но не Марек. – За столом должно быть как минимум два игрока, чтобы игра состоялась. Эта тварь даже перефразировала, будто он, Вован, умственно отсталый. – Да не ебет, хоть бомжа с улицы притащи. Эй, ты, ну-ка подошел! – дверь в зрительный зал бывшего кинотеатра как раз приоткрылась, впустив полоску света. Из нее вышел пацан с патлами, навешенными на лицо, и уныло с грохотом потащил за собой ведро на колесиках. Прямо к Вовану. Громыхая и ничуть не торопясь. Грязная вода из ведра выплескивалась, когда маленькие колесики преодолевали низкие ступеньки, и оставляла грязные пятна на ковролине. Вован скривился, а вот Марек немного напрягся, и это решило дело: – Сядешь играть в покер со мной. Бабло дам, будешь молчать, усёк? – Ну а вот если выиграю, гражданин Занавес, тогда что? – противным голосом  прогнусавил уборщик. Блин, да это совсем пацан, ему восемнадцать-то есть? – Завали, – буркнул Вован. – А ты сдавай. Карты замелькали в руках Марека так, что засмотришься, как в цирке, блин. Сдача была хреновая. Как и всегда, когда раздавал Марек. – Еще давай. – Чек, – послушно произнес Марек, даже не взглянув на пацана. Вован поднял ставку и через две сдачи удовлетворился мелким стритом. – Победа господина уборщика, – объявил Марек. Вован взглянул на карты – у пацана было каре на тузах. Зал пустынного казино огласился звучным «Убью!», но этого никто не расслышал. Потому что прямо к ним через весь зал шел Серега Сирена. Его «Чего орешь, Занавес?» заглушило все остальные звуки. Говорили, что Серега Сирена однажды на спор решил растить волосы, пока Вован не добьется успеха. Но Вован точно знал, что ему просто по приколу – плевать он хотел на успех. – Жрать пошли, – миролюбиво проорал Серега, и убийство отложилось. Когда Денис Ковалев по прозвищу Дон, владелец успешного казино, вошел в свой кабинет, Марек сидел прямо на столе. На его лице было то самое выражение, которое Денис интерпретировал как: придется дорого заплатить. – Нет никого, да? – ласково поинтересовался Денис, бессознательно пытаясь настроить Марека на добрую волну. – Занавес с твоим дружком в ресторане, – с неприязнью ответил Марек. Как будто сам факт, что Денис когда-то учился с Серегой Сиреной в одном классе, ложился на его репутацию несмываемым пятном. – Испортил тебе день? – понимающе поинтересовался Денис и попытался вытащить из-под бедра Марека бланк на почасовую аренду бывшего кинотеатра под мероприятия. – Ну, что ты, все отлично, я просто счастлив, – бумага затрещала, и в руках Дениса оказалась половинка бланка с неровным краем. – Я с ним поговорю, – пообещал Денис в который раз. Было совершенно очевидно, что разговаривать с Занавесом бесполезно. Но Денис и не собирался делать это сам, это дело Роберта Хамелеона – устранять проблемы казино и его работников. Серега изо всех сил пытался уговорить Дениса сменить крышу, но Занавес и его наспех сколоченная банда совершенно для этого не подходили. Они ничего не могли противопоставить Хамелеону. – Можешь не утруждаться, – Марек вытащил из-под ноги вторую половинку бланка и отправил в полет. – Кстати, я ухожу. Ну, началось. Денис вздохнул, нервно потер ухо и взглянул на Марека. Ему бы с такими данными в модели, Денис бы и сам его пофотографировал, но разве он согласится. У Марека Рокотова был врожденный вкус и большая любовь к модной индустрии, неизвестно как взращенная им в условиях детдомовского детства. А еще на Мареке была опека над двумя голодными ртами, которых он забрал к себе из того же родного детдома. Глядя на франта в шмотках, которым позавидовали бы светские львицы, невозможно было угадать в нем эти благодетельские нотки и это печальное прошлое. – Ну зачем же так, – Денис полез во внутренний карман малинового пиджака, – давай решим этот вопрос, – и вытащил две сотенные зеленые купюры. – Хочешь меня купить? – Марек спрыгнул со стола, пачка бланков художественно рассыпалась по полу. – Ни в коем случае, – разумеется, Денис хотел. Очень. Но не имел пока нужных активов, даже не понимал, на что ставить. – Только задобрить, – он добавил еще пару банкнот и протянул их с лучезарной улыбкой. Марек смотрел с таким презрением, словно Денис предлагал ему достать деньги из мусорного бака. Пришлось добавить еще купюру, чтобы он снизошел и схватил всю пачку двумя пальцами за край. Денис сжал деньги сильнее, и во взгляде Марека мелькнула неприкрытая ненависть. – Твой Федя разрушает мое казино. Давай вернемся к первоначальному плану, где я доплачиваю тебе, а он ничего здесь не убирает и вообще не приходит, – Денис разжал пальцы, и деньги мгновенно исчезли у Марека в руках. Денису ни разу не удалось разглядеть, как он это делает. – Я с ним поговорю, – Марек мстительно вернул Денису его слова, а через секунду его в кабинете уже не было. *** Вообще дом был неплохой. Корабль триста седьмой серии, шутка ли, не хрущевка какая-нибудь. Лучший вариант в забытом богом Купчино, но для коммунальной квартиры совсем не подходящий. Борис повернул ключ в замке – замок поддался. Ну как же славно, не сменили, хотя прошло уже два года и ключа у Бориса, по-хорошему, не должно было быть. На самом деле Бориса звали вовсе не Борис, а Бренцис. Бренцис Янович Мильфьорапис. Но это несколько осложняло ведение бизнеса, а бизнес для Бренциса был идейно важным. За десяток лет из простого целителя он поднялся до лидера набирающей обороты секты «Возрождение», чем очень гордился. Посмотрев на состояние прихожей, Бренцис брезгливо решил не разуваться и прошел по длинному общему коридору прямо к двери Марека. Вежливо постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Маленькая хрупкая девчушка, ойкнув, немедленно выскочила из комнаты, а вот унылый большеглазый парень с налетом неформальности остался сидеть на диване рядом с Мареком. – Здра-авствуйте, – благодушно произнес Бренцис с мягким прибалтийским акцентом, который ему, кстати, очень нравился. Хороший акцент, очень удачный. – А я к вам в гости. На лице Марека отразились вся радость и радушие, с которыми он относился к таким визитам. На всякий случай Бренцис бегло оглядел комнату на предмет возможных орудий убийства. Статуэтка хрустальной совы выглядела многообещающе, но Бренцис стоял прямо между ней и Мареком, так что можно было расслабиться. И Бренцис расслабился. Уселся в кресло у стены с риторическим «Я присяду?», сложил пальцы в замок с видом мыслителя или детектива. Марек молчал. Молчал и его подопечный. Бренцис не помнил имени, но именно из-за него и той пугливой девчонки Мареку приходилось принимать эти визиты. – Ну как ты, дорогой? – начал Бренцис. – Не нужно ли чего? Я вот тут принес вам немного, – Бренцис кивнул на внушительный пакет. – Так заботливо с вашей стороны, не знаю, как отблагодарить, – о, эта его острая улыбка. Бренцис ее обожал. – Знаешь, знаешь, дорогой Марек. Ну неужели мы будем снова это обсуждать, – Бренцис сокрушенно покачал головой. – Ты же в курсе – в любой момент, стоит тебе только намекнуть, у тебя будет все, что захочешь. Может, ты просто не веришь мне, может, тебе нужны еще доказательства? – Как жаль, что мне ничего не нужно, – ответил Марек в тон, копируя печальные интонации Бренциса. – Любопытно... А когда сосед любезно подписал дарственную на твое имя и исчез, ситуация, мой дорогой Марек, стало быть, была другая? – Федор, – произнес Марек, не отрывая взгляд от лица Бренциса. – Вообще-то, выгоняя меня, вы мешаете мне получить ценный опыт. Я могу понять все неправильно и вызвать милицию, – нытливо проговорил Федор, однако все же поплелся в свою комнату, так удачно переписанную соседом на Марека. В отместку, правда, зацепил ногой пакет – что-то хрустнуло, на видавший виды паркет потекла мутная жижа. Марек был нужен Бренцису не отчаянно, но заставить его покориться было уже делом принципа. Несколько лет назад, когда секта была еще совсем мала, Бренцис заметил в молодом крупье талант искусного иллюзиониста. Ах, как бы он смотрелся у него на сцене, как бы мог подогреть зал, как бы эффектно выглядели прилюдные исцеления, имей он Марека в штате! И ведь не было у него ни единой причины отказываться, но ни уговоры, ни угрозы, ни демонстрация силы, ни щедрые имущественные подарки не склонили Марека к верному решению. – Ума не приложу, чем я так запал в сердце соседу. Такая невероятная удача, – произнес Марек с насквозь фальшивым восторгом. – Может, такая же удача могла бы постигнуть, например, твою милую подопечную? Она бы прекрасно смотрелась на сцене, – Бренцис перешел к угрозам так изящно, что сам себя похвалил. Девочка была совсем ему не нужна, Бренцис уже нашел свой бриллиант, восхитительную нежную Юлю, на которую возлагал большие надежды. Но Марек об этом не знал, и его наконец проняло. – Тронешь ее – и никто никогда тебя не найдет, – пообещал Марек. – Не верю своим ушам! Мы наконец на «ты», – радостно отметил Бренцис. Ну что за прекрасный день! – Приходи на выступление на следующей неделе, мой дорогой, я буду очень ждать. Тем более, от работы недалеко, да? Под собрания, или, как называл их Бренцис, выступления арендовали неразобранную сцену старого кинотеатра «Юность», наскоро переделанного Денисом Ковалевым под казино. Накрывали рулетку и карточные столы чехлами, ставили несколько стульев и поднимали занавес над экраном. – Непременно. Как только решу покончить с жизнью, – ядовито бросил Марек и поднялся. – С прошлой жизнью, – уточнил Бренцис и тоже вежливо встал. – Ну, я пойду. Кушайте фрукты, молодым организмам нужны витамины, – в мутной жиже яркими пятнами лежали раскатившиеся мандарины, которые Бренцис элегантно и аккуратно переступил. Уже закрывая дверь, он услышал звук бьющегося стекла и разулыбался. В следующий раз нужно будет принести с собой новую сову. Не простую, а золотую. *** Бодренький одноголосый рингтон вызвал Дениса в соседнюю комнату. «Кто это так поздно?» – Денис не торопился. Ради этого рингтона он трижды вводил какие-то неправильные коды и сводил на нет баланс, но теперь наслаждался и напевал «What is love, baby don't hurt me» каждый раз, когда труба звонила, хотя сходство с песней оказалось по итогу весьма отдаленным. Надпись «Marek» на экране все изменила: телефон немедленно выскочил из рук, как кусок мыла, и завалился за кожаный диван, да так, что Денису пришлось все разворотить, чтобы его достать. – Алло! Алло! Слушаю! – наверное, прозвучало довольно отчаянно. Денис был готов услышать короткие гудки, но Марек был все еще там. – Завтра не выйду, – сообщил он скупо. – Что-то случилось? Почему? Нужна помощь? Трубка помолчала, а затем Марек сбросил звонок. Денис попытался перезвонить – в трубке его ожидали короткие гудки – видимо, Марек просто снял ее с аппарата. Назавтра Денис явился в казино уже к полудню, сам не зная для чего. Ну, не появится же Марек от того, что Денис там. Зато к двум часам подошел Федор. Не только подошел физически, но и обстоятельно подошел к делу разрушения и так на ладан дышащего советского убранства. Это получалось у него великолепно, и Денис легко нашел его по грязному следу швабры. – Проверять пришли? – поинтересовался Федор заранее обиженно. – А? Нет, нет, – Денис замахал руками. – Что с Мареком? Он ничего не передавал? – А-а, – протянул Федор и зачем-то провел шваброй прямо у ног Дениса – на ботинках остался грязный развод. – Понятно... Марек сказал ни в коем случае вам не говорить. – Ему плохо? Что случилось? – тревога охватила Дениса полностью, так что он схватил Федора за плечи и хорошенько встряхнул. – Эй, вы чего, совсем? – Федор многозначительно покрутил пальцем у виска. – Я вообще-то и пожаловаться могу. В детскую комнату милиции. На жестокое обращение. – Так, ну-ка бросай это все. Едем к тебе домой, – Федор открыл рот, наверняка чтобы сказать что-то о принуждении на рабочем месте, но под взглядом Дениса замолчал. Денис умел смотреть так, что возражения пропадали. – Живо, – добавил он, чтобы Федор хоть немного зашевелился. Шестисотый мерс, перекрашенный из белого в ярко-красный по индивидуальному заказу Дениса за баснословные деньги, стоял прямо перед служебным выходом казино. У Федора загорелись глаза – ну наконец-то, нормальная мальчишеская реакция! Шутка ли, прокатиться на такой тачке. Расспрашивать его Денис больше не пытался: не хочет говорить, да и черт с ним. Денису как-то не приходило в голову до этого узнать, как живет Марек. В его голове Марек просто открывал с утра шкаф со своим шикарным гардеробом и прогулочным шагом шел на работу, ловя на себе восхищенные взгляды. То, где стоял этот шкаф, Дениса как-то не интересовало и потому в первый момент повергло в шок. Узкий захламленный коридор коммунальной квартиры встретил их треснувшим зеркалом в прихожей и резким запахом хлорки. Здесь царила такая разруха, какая бывает только в квартирах, где кто-то водит дружбу с алкоголем. А через секунду перед ними возник Марек, и Федор как-то очень ловко заступил за Дениса. У Марека в руках была мокрая половая тряпка, а вид у него был такой, что и Денису захотелось немедленно выйти, желательно, за пределы города. – Что ты здесь делаешь? – спросил Марек и зря не добавил: считаю до трех. – Я... ну... ты... я думал, вдруг... – господи, соберись! Соберись! Что ты мямлишь! – Потрясающая история, – оценил Марек. – Прости, пожалуйста, я волновался, что с тобой что-то случилось, – голос вернулся, и теперь Денису было невозможно стыдно, будто он увидел что-то, не предназначенное его взгляду. – Теперь я могу быть свободен, господин директор? – разумеется, Марек перешел в наступление. – Прости, – повторил Денис. – Я ухожу. Но уйти не получилось. Выход из квартиры оказался заблокирован молодой дамой. Денис даже счел бы ее симпатичной, если бы не это выражение на лице: такие бывают только у госработников, от которых вам что-то нужно. – Лариса Миронова, социальная служба, – объявила дама и вошла, умудрившись отпихнуть плечом одновременно и Дениса, и притихшего Федю. – Что же это вы, гражданин Рокотов, не готовы к визиту, о котором были уведомлены заблаговременно? До Дениса начало доходить. Марек сжал губы так плотно, что они почти пропали с лица, а через мгновение все изменилось. – Ну, почему же не готов. Ко мне неожиданно заглянул приятель и немного натоптал, – Марек улыбался так светло и беспечно, что даже Денис немедленно поверил: нет большего счастья, чем принимать у себя социальную службу. – Он уже уходит. «Приятель» в малиновом пиджаке не вызывал у Ларисы Мироновны ни приязни, ни доверия. – А во что это у вас одет ребенок? – Федя, тщетно прячущийся у Дениса за спиной, уныло вышел на свет. Костюм уборщика, который он, конечно, не снял – они же торопились! – висел на нем мешком, и вид у Феди был бесконечно жалкий. – Приучаем к труду, – радушно ответил Марек. – Проходите, пожалуйста, приятель как раз подвезет Федора до работы. Денис послушно потянул Федю за собой и, улыбаясь во весь рот, вышел из квартиры спиной и закрыл за собой дверь. – Мда-а, дела... – подытожил он. Откуда только берется эта оторопь перед простыми государственными служащими? По пути обратно выяснилось, что о незапланированном приходе социальной службы они узнали поздно вечером, когда Марек пришел со смены, и запойный алкоголик-сосед Шамиль невероятным напряжением сознания сообщил о звонке, но время вспомнить не смог. А социальная служба заинтересовалась Мареком из-за пристального внимания участкового Коли Хибаркина, имеющего к Мареку личные претензии. Этого типа Денис знал хорошо. *** – А-а, Тоня и Чуня, сладкая парочка! – воскликнула Бланка, отпирая дверь. – А что за симпатяга с вами? – Хватит звать Есю этой дурацкой кличкой! Обращайся к нему вежливо! – огрызнулся Харитон и толкнул сестру с дороги, чтобы пройти. Еся мышкой прошмыгнул следом, а «симпатяга» расплылся в улыбке: – А я Кеша, друг вашего брата! Мы в одном техникуме учимся, – он прямо-таки лучился дружелюбием. Харитон фыркнул: – Ой, завали. Какой из тебя друг, прицепился просто и ходишь хвостом! Мы тебя только для массовки пригласили, ясно? Но Кеша уже озирался по сторонам, восхищенно присвистнув «вау!». Квартира, в которую Роберт Хамелеон перевез свою любовницу из Купчино, занимала шесть комнат в мансардном этаже на Невском. Когда-то здесь был доходный дом, потом коммуналки, а потом авторитеты побогаче все выкупили и сделали модный люксовый ремонт. Отсюда был симпатичный вид на башенку книжного магазина «Зингер» и закаты над Адмиралтейством. Кухня была посередине. Она была огромна, как аэродром, и варварски великолепна. – Кле-ево! – протянул Кеша, обходя по кругу мраморный островок размером со стол короля Артура. – Завидуешь? – сморщил нос Харитон, выбил на ладонь «мальборо», но Бланка немедленно шлепнула его по руке: – Сколько раз говорила – дома не курить! – А это не мой дом! – завелся в ответ Харитон. Вообще-то он тоже мог жить здесь, с сестрой, но упрямо предпочитал общагу при техникуме. Пускай даже его там звали Тоней, за то, что похож на девчонку со своими модно отрощенными патлами и гроздьями фенечек на запястьях. А Есю – Чуней, за растянутые футболки и вечно перепачканный в краске нос. На себя Харитону было плевать, а вот за Есю, доброго бесхребетного Есю, чистейшей души человека, он готов был рвать глотки зубами. Именно поэтому угроза Роберта подействовала. Правда в том, что мечты Бланки простирались далеко за пределы ночного клуба «Крестный отец», где она танцевала по выходным. Бланка видела себя именитым шеф-поваром. Даже больше: звездой кулинарного шоу! Увлечение началось с «Книги о вкусной и здоровой пище». В восьмидесятые книги были на вес золота, и Бланка (тогда еще – просто Варвара Белова, по паспорту) штудировала перешедшие по наследству от мамы затертые страницы. Там объяснялось, как красиво подать яйца, фаршированные консервированным горошком, но спустя годы запросы Бланки значительно скакнули вверх. Теперь она грезила об изысканной высокой кухне. Роберт без возражений оплачивал ей кулинарные курсы, где преподаватели, задобренные парой-другой зеленых купюр, в унисон восхваляли Варварины таланты. Каждую субботу ровно в полдень по новенькому ящику «Тошиба» Бланка смотрела шоу «Форшмак!» с Романом Ковалевым. Роман был ее кумиром. Она восхищалась им искренне, до самой глубины души. Именно «Форшмак!» вдохновил Бланку организовать кулинарные мастер-классы у себя дома – так она могла готовиться к будущим съемкам в собственном шоу, которое обязательно, обязательно однажды тоже выйдет на Первом канале. А еще лучше где-нибудь на France Télévisions. У этой идеи был только один недостаток: для мастер-классов требовалась публика. А подружки Бланки, коллеги по сцене, поучаствовали раз или два и отказались дальше служить массовкой, отговариваясь тем, что нужно, мол, беречь фигуру. – Роберт, ну пожалуйста! – ворковала Бланка, через секунду возмущалась: – Я настаиваю! – и снова ворковала: – Ну милый, ну золотой, кто-то ведь должен все пробовать! Завтра я планирую мусаку, ты же любишь греческую кухню… – Завтра у меня важная встреча, – непреклонно возражал Роберт, строгим взглядом сверля свой «ролекс», – а от греческой кухни у меня несварение, – о том, что несварение у него от любой стряпни любовницы, он по-джентльменски умалчивал. Они поссорились несколько раз. Вместо греческой кухни Бланка провела тот день в кресле, злая и лохматая, запахнувшись в халатик и с бокалом вина. После четвертой ссоры Роберт, терзаемый то ли совестью, то ли садистическими порывами, наконец схватил младшего брата Бланки за ухо и пригрозил, что если тот не поможет сестре – он, Роберт, лично переломает пальцы ему и всем его друзьям. Возможно, даже на ногах. А друг у Харитона был всего один – Еся, пацан с художественного профиля в техникуме, – и пришлось подчиниться. Шансы выжить после кухонных экспериментов сестры были все-таки немного выше, чем после взбучки от Роберта. Теперь Еся воробушком таращился в мансардное окно, вдавив нос в стекло, будто никогда в жизни не видел столько неба. – Ребята, не устраивайте балаган! – Бланка даже не рассердилась, так была вдохновлена, буквально сияла. – Кулинария – тонкое искусство, оно требует покоя в душе и ясного разума. Сегодня у нас традиционная неаполитанская кухня. Вы почувствуете вкус настоящей Италии, а что такое Италия? Это мечта, романтическая мечта, страстная любовь… сегодня, мальчики, вы ощутите вкус моей любви. При мысли о сестриной любви Харитон содрогнулся. Видимо, речь она тоже готовила заранее. Как и продукты, педантично разложенные по всем поверхностям на тарелочках, плошечках, блюдечках, деревянных дощечках. Каждая специя была в своей мельнице. Кеша потянулся было взять кусочек странной белой массы, похожей на лизуна, но Бланка глянула так строго, что Кеша ойкнул и отдернул руку. – Итак, сегодня мы приготовим и первое, и второе, и десерт, – Бланка схватила нож и вхмахнула им, как дирижер палочкой. Еся на всякий случай сделал шажок назад. Харитон закатил глаза. – На первое – минестра марината. – Марината-шмарината, – буркнул Харитон себе под нос. Бланка на него даже не взглянула. – …Это маринованный суп с капустой, вареным мясом, косточкой и колбасой. Есю, кажется, замутило. Он сглотнул. – На второе – вяленая треска. К ней прекрасно пойдут оливки, каперсы и изюм. – Что такое каперсы? – осторожно спросил Кеша. – Вот и узнаешь, дорогой. И, наконец , десерт – пирожное, пропитанное ромом! – Ну хоть напьемся, – Харитон закатил глаза и тут же сморщился: Бланка вдавила каблук ему в ногу. Через несколько минут над кухней поднялось облако капустно-капесно-ромового пара с изысканной ноткой итальянских трав. Еся послушно чистил вяленую треску (она тоже издавала свой, особый запах), а Кеша довольно ловко шинковал капусту. Бланка, удивительным образом сохраняя очарование даже с влажным от пара лицом, прихлебывала вино и замешивала тесто для пирожного. – А духовка правда должна быть так раскалена? – уточнил Харитон, с подозрением изучая бушующее внутри газовое пламя. – Разумеется, иначе тесто не пропечется внутри. Чуня, золотко, что случилось?! – Укололся… – Чуня-Еся показал каплю крови на пальце. Бланка всплеснула руками: – Ну что ты неосторожный такой? Не знаешь, что уколоться рыбьей костью – очень опасно? Будет заражение крови! – З-заражение? – Еся заметно побледнел. Харитон злобно зыркнул на сестру: – Не слушай ее, она просто дразнится! – но был прерван надсадным захлебывающимся кашлем: – Ка… каперсы… соленые очень… – прохрипел Кеша, держась за горло, – извините… – Все правильно, они и должны быть соленые, иначе вкус блюда пропадет, – наставительно заметила Бланка. – Налейте ему водички кто-нибудь и не отвлекайтесь, сейчас мясо переварится! – Оно уже, – сообщил Харитон, заглядывая в кастрюлю. Мясо развалилось на лохмотья, лохмотья кружились в водовороте неизбежности печального итога. – Ничего страшного, – решила Бланка, – так даже нежнее, вынимай. А теперь соединим все ингредиенты вместе… Спустя полтора безумных, наполненных бульканьем, треском перемалываемых специй и запахом гари часа трое подростков сидели перед накрытым столом, как перед расстрельной стеной. Бланка расстаралась на славу: украсила блюда веточками каких-то свежих травок, зажгла свечи, принесла графин с лимонадом, разложила приборы по этикету. Горка подгоревших ромовых баб высилась посередине, будто Везувий после извержения. Бланка царственно и по-королевски возглавила стол, обозревая результаты своих трудов умиротворенным взглядом. – Ну же! Кто первый продегустирует? – Давайте я, – вызвался Кеша, уже более или менее очухавшийся после каперсов. Храбро зачерпнул полную ложку супа и отправил в рот. Спустя еще пятнадцать минут по Невскому проспекту, воя сиреной, промчалась дребезжащая карета «скорой помощи». Лихо тормознула под окнами, выплюнула наружу одного небритого похмельного санитара. Санитар докурил у входа, растер бычок подошвой, харкнул и только потом затрезвонил в кнопку по номеру квартиры. Ему было очень западло – опять разбудили посреди смены на дурацкий вызов. Подумаешь, желудок прихватило! Ох уж эти братки с Невского, пальцы веером, сопля пузырем, нажрутся трюфелей и гоняют потом из-за ерунды… надо активированного угля им выписать. Очищает, говорят, тело и душу. *** Бренцис Янович в своем белоснежном костюме-тройке уже говорил с паствой со сцены. О мире в душе и мире во всем мире, о елисейских полях и божественной энергии, о силе наивности и открытости новому. Рядом с ним безмолвно стояла Юленька. Ее небесное платье, слегка напоминающее монашеское, в свете софитов смотрелось безупречно. – Заха-ар! – прикрикнул Киккёнен. – Где клиент?! Клиента они готовили целых полгода. Чтобы примелькался, чтобы паства узнала об ужасном недуге бедного Шамиля, прикованного к инвалидной коляске, чтобы ни у кого не возникло сомнений в чудесном исцелении волей великого Мастера и вещей Юленьки. За это счастливое исцеление Шамиль должен был получить кругленькую сумму, а их растущее сообщество – народную любовь и веру. – Да везу уже, – отозвался Захар из импровизированной гримерки – две ширмы, поставленные квадратом. – Не гони волну! Это было любимое выражение Захара. Послушать его, так Киккёнен только и делал, что «гнал волну». Вообще Киккёнен был из Светогорска, страшного захолустья, но на самой границе с Финляндией, так что финское имя было ему впору и придавало эстетичности – а именно за эстетичность Бренцис Янович его ценил. – Я счастлив сегодня быть свидетелем чуда... – вещал Бренцис, распахнув объятья и глядя за кулисы. Это был знак. Захар медленно покатил скрипучую коляску к сцене. Киккёнен не выдержал, отпихнул его и повез Шамиля сам. – А… Э-э... – невнятно пробурчал Шамиль и закрыл глаза. Он что, пьян? Вот животное, хуже скота! Бренцис Янович мягко приобнял Юленьку за плечи и подтолкнул вперед. – Наша новая надежда, новая вера в спасение, новая звезда божественного небосклона, я нашел ее в небольшой деревне глубоко в алтайских горах, но до этого сотни раз видел во сне. Наша встреча была предрешена. Верите ли вы в нее, как верю я? Крепка ли ваша вера? Хотите ли вы видеть, как сила сострадания разгонит мрак болезни? – Бренцису Яновичу хотелось ответить «да», и Киккёнен отвечал одними губами, просто потому что наполнялся вдохновением от его харизмы. Юленьку привезли из Твери, где она работала санитаркой в больнице за такие копейки, что больную мать содержать не могла. Для Бренциса Яновича она имела особое значение. Это прекрасное невинное лицо могло привести сотни людей, но Киккёнен все равно её недолюбливал. – Иди. Иди, девочка, – да иди же ты, дура! Если бы Бренцис Янович другого так попросил, тот был бы счастлив. А эта... – Покажи нам чудо исцеления. Мы верим. Зал замер. Зал затих в восхищенном ожидании. Юленька шагнула вперед и заводила руками по воздуху. Шамиль не двигался. Юленька взмахнула еще, коснулась его лба. Ничего. Зал зашуршал – первые нотки сомнения, как мыши в сарае. Киккёнен незаметно ткнул Шамиля в шею сзади. Да он же в отрубе! Он мертвецки пьян, и никакие силы его не поднимут. Кажется, Захар тоже смекнул, в чем дело. На Бренциса Яновича смотреть было страшно. Киккёнен кожей ощущал его негодование. – Вставай, ты, тварь пьяная, – зашипел Киккёнен, и тут раздался болезненный стон – Захар изо всех сил ущипнул Шамиля за бок. Надо полагать, боль пробудила его затуманенное сознание. Шамиль зашевелился. Захар и Киккёнен бодро подхватили его под руки и подняли на ноги. Юля отступила на шаг, ровно в момент, когда Шамиль пошатнулся. – Йа магу кх... кхадить! – он еле ворочал языком, и фальшивое счастье растекалось по его лицу гримасой алкогольной бессмысленности. – Красотка, ты просто... супер... Вообще! Я... блин... Его сил хватило ровно на два шага, после чего его снова подхватили под руки и повели со сцены. Положение спас Бренцис Янович. – Бедный, бедный... его разум помутился от счастья! Он очень слаб, но мы не оставим его, братья и сестры. Мы будем рядом, пока он не восстановит силы! Мы будем верить в его исцеление! По сценарию Юля, истратившая все силы на осуществление чуда, должна была красиво упасть в руки Бренциса Яновича, но она, похоже, была в шоке от произошедшего и забылась. Все летело к чертям. – Ей плохо! – крикнул Киккёнен из-за кулис. По залу прошел вздох ужаса. До Юли наконец дошло, и она мягко осела в заботливо подставленные руки. – Ничего-ничего, она просто устала. Она чувствует боль каждого в этом зале, наша прекрасная звезда надежды. Сейчас я ей помогк, – Бренцис Янович церемониально наклонился ко лбу Юли и прижался губами. Разумеется, Юля идиоткой не была, оплата лечения матери имела для нее значение, так что она немедленно поднялась на ноги, взяла руку Бренциса Яновича и благодарно приложилась к ней лбом. Зал рукоплескал. Зал вздыхал. Зал плакал. – Меня! Меня! Исцелите меня! – Мою дочь! Возьмите ее! – Чудотворец! Великий мастер! – Наша юная целительница на сегодня истощена, мы вынуждены закончить встречу, друзья мои. Но будьте терпеливыми, будьте верными, мы не оставим вас – на следующей встрече один из вас уйдет домой здоровым. А те, кому необходима помощь прямо сейчас, могут обратиться к моим добрым соратникам за оберегами и заговоренной водой. Это, конечно, не так эффективно, но это все, что мы можем. Чудеса редки, мы должны ценить их и верить! Юля отцепилась от руки Бренциса Яновича и вышла за кулисы. Шамиль немедленно пришел в восторг. – Спасительница! Нет ли чего... промочить горло скромному рабу? – Ну что же вы, скромный раб Шамиль, – укоряюще сказала Юля. – Вам бы печень проверить. И сердечко. Давайте-ка я напишу вам телефон коллеги, нельзя же так с собой. – Разбито мое сердечко, красавица моя... ох, как разбито, – запричитал Шамиль, – не поможет ему твой врач! – А вы все-таки позвоните, – печально повторила Юля и ушла за ширму. – Эх, родная... – душа Шамиля запела про тоску, про то, как нет у него ни друзей, ни врагов, никто больше не ждет его в доме, где больше не живет любовь. И он не стал противиться. Благо в зале уже было шумно и никто его не услышал. *** – Лу-кья-нов! Лу-кья-нов! – выкрикивала толпа. Галдели, как на вокзале. Удивительно, как такой вонючий подвал вмещал столько народу. Да и народ был под стать – все местные купчинские отбросы. Брезгливый Вован воротил от шпаны нос, но раз в месяц снисходил явиться, чтобы поддержать своего шестерку на подпольных боях: иногда Лукьянов срывал куш. У Вована, кстати, было здесь личное кресло. Вип-ложа, так сказать, резерв. Не торчать же целый вечер на ногах! Вован ногами вообще не пользовался, раньше он даже к своей точке на Балканском рынке подъезжал исключительно на «бэхе» с полным конвоем, расталкивая покупателей зеркалами. Короче, Вовану организовали кресло, а Серега ютился на подлокотнике. Откуда-то с потолка за шиворот капала вода – или не вода, лучше не заморачиваться. Лукьянов валил уже третьего противника. Рядом терлись «букмекеры» с золотыми щербинами в зубах и мелкие путаны, надеясь после боя отловить разгоряченных азартом мужиков. – Ну что, поставим на кого-нибудь? – предложил Серега, перекрикивая гвалт. – Щас, – мрачно хмыкнул Вован. – Бабки еще спускать на такое дерьмо. Серега обиделся: – Ага, зато как в казино проматывать – так у тебя лавэ полные карманы! – Да тут мусор один, – Вован сплюнул на пол. – Если б ты вышел – на тебя я бы поставил, а так… – А я могу, между прочим. – Иди, че. – Ну и пойду! – вспыхнул Серега. Всегда он велся на слабо и всегда потом жалел, но это же Вован, как не полезть в бутылку, если он подначивает! – Думаешь, не могу? – Давай-давай. – Пойду! Эй, кто главный?! Хочу участвовать! Эй! – Серега вскочил, рванулся куда-то и едва не грохнулся обратно, когда жесткая рука дернула назад. Вован стиснул его запястье, будто клещами, и смотрел хмуро и зло. – Совсем ебанутый, что ли? – Пусти! – не унимался Серега. – Сядь спокойно. – Что, передумал на меня ставить?! – Тебе мозги вышибут. Он был прав, конечно. Раньше Серега с Лукьяновым ходили в одну спортивную секцию – там и познакомились, – но Лукьянов умудрился обрасти горой мускулов и славой олимпийца, а Серега успехов в рукопашке не достиг, остался тощим и жилистым, как селедка. И что теперь, Вован думает, он ссыкло какое-то? – Да я тут любому петуху наваляю, пусти, бля! – Ладно, – сказал Вован, – тогда я сам пойду. Встал, скинул пиджак, начал расстегивать рубашку. Серега умолк, обжегшись смуглой кожей, на которой тускло мерцала золотая цепь. Вован смотрел ему прямо в глаза, и Серега никак не мог вдохнуть. В подвале вроде было сыро и холодно, а теперь вдруг стало жарко, аж между лопатками взмокло, Серега проглотил комок и наконец сумел порывисто отвернуться, насупился, но спорить перестал. Как раз вовремя: под одобрительный рев в кругу болельщиков кто-то свалился, как мешок. Лукьянов уже подтанцовывал к ним легкой походкой – весь в мыле и крови. – Ой, шеф, пришел все-таки! – он и правда обрадовался, вот придурок. – Ну как тебе? Я сегодня неплох, а?  – Нормально, – буркнул Вован. Это была высшая похвала, которую можно заслужить. – Долго еще? – Не-е, хватит, – Лукьянов взял полотенце, утер пот с лоснящейся покоцанной морды. – Этот последний мне чуть нос не своротил, а я в выходные танцую. Надо беречь личико. Ой, шеф, ты почему раздет? На ответ Вован, конечно, не расщедрился. – Иди тогда за своей долей, – велел он. – Поедем в «Хали-гали», жрать охота, – и направился к выходу. Серега догнал его, молча укрыл голую спину пиджаком. Рубашку подбирать не стал, ее уже затоптали. В груди почему-то щемило, как в тот первый день, когда Занавес устроил разборку под окнами спортивной секции, а Серега вышел глянуть, вышел и – да и остался, не найдя предлога лучше, чем стрельнуть у Вована папиросу. Он ведь даже не курил. Просто не хотел уходить. Они сидели тогда на капоте «бумера», воняло пивом, порохом и весной. Серега думал: ничего мне больше не нужно. Как же он, блядь, ошибался. *** Баланс решительно не сходился, и Денис снова и снова вглядывался в строчки. Разумеется, налоговой службе они просто заплатят и вопросов не возникнет, но в следующем году Денис собирался выйти на московский рынок, а еще он уже несколько месяцев пытался прикупить себе небольшую виллу на лазурном побережье или квартирку в Нью-Йорке. Хотя бы такую, как в «Друзьях» – по телеку как раз начали крутить, и Денис тут же представил себя там, на улицах «большого яблока». Но забугорные сделки быстро не делались, тонули в бюрократическом сиропе, вилла для заочной продажи не находилась, Брайтон-Бич оставался далекой мечтой. В общем, ничего не складывалось. Заунывное пронзительное «уи-и-иу» застало его как раз на той самой неслучившейся вилле, в шезлонге у бассейна, и Денис не сразу понял, откуда оно исходит. А когда осознал, опрометью бросился на улицу: кричала его малышка, звала на помощь, истошно просила защиты! Денис любил свою тачку куда больше своих любовниц, поэтому, наверное, они не задерживались надолго. Он вылетел из служебного входа позади кинотеатра и столкнулся взглядом с Колей Хибаркиным. Тот выглядел довольным и злым. – Штраф за парковку в неположенном месте, – Коля приподнял дворник и с размаху отпустил его, чтобы стукнулся о стекло и прижал листок со штрафом. – Коля, ты же не гаишник, ты не можешь выписывать штрафы, – сказал Денис, наверное, от отчаяния. И сразу понял, что это стратегическая ошибка, потому что Коля нагнулся и поднял с земли внушительный булыжник. – Сержант Хибаркин. При исполнении. Как жаль, гражданин Ковалев, что хулиганы разбили лобовое стекло такой дорогой машины. Придется разбираться. – Ты не посмеешь, – но Денис знал, что Коля посмеет. Колю Хибаркина в Купчино знали все. И боялись. Денис считал, что Коля просто родился не в то время – из него вышел бы отличный тимуровец, с утра до ночи переводящий бабушек через дорогу туда-обратно, пока кто-то из старших детей не заберет уставших старушек домой. А в этом неспокойном времени Коле Хибаркину оставалось только стать районным авторитетом. Когда-то давно они ходили в одну секцию единоборств, и Денис собственнолично тренировал Колю, неблагополучного подростка из благополучной семьи, которому нужно было научиться выплескивать гнев как-то, кроме драк. Коля Хибаркин терроризировал всю округу, а хуже всего было то, что он умудрился найти себе последователей. Единоборства не просто не помогли, они сделали Колю еще опаснее. Но, ко всеобщей радости, он вдруг вдохновился идеей служения и буквально спас от развала местное отделение милиции, переквалифицировавшись из шпаны в служителя закона. Денис смутно догадывался, что до развала Коля довел отделение сам, чтобы освободить должности, только доказательств не было. – Упс! – Коля сделал вид, что отпускает камень. Денис дернулся и сдался. – Ну что тебе нужно, Коля? Денег? Держи! – Денис полез во внутренний карман пиджака, очень сочетающегося цветом с его красным мерсом. – Взятка?  – Коля приподнял бровь. Он торжествовал. Все становилось совсем плохо. – Ну, давай договоримс... Внутри казино раздались отчетливые выстрелы. Коля немедленно ринулся к двери, выбросив камень. Секунду они с Денисом боролись за право войти первым, пока Коля не крикнул: – Гражданские назад! Денису пришлось пустить его. – Ты обалдел? – послышалось с лестницы. Кажется, Коля столкнулся на узкой черной лестнице с Мареком. А через мгновение на коварном повороте с ним столкнулся и Денис. – Что там, Марек? – Денис быстро отодвинулся и демонстративно поднял руки – не трогаю! – потому что у Марека было такое лицо, что только полный мудак не извинился бы, а ведь Денис совсем не был мудаком. – Занавес пальнул в чей-то бокал. С меня хватит, – драматично известил Марек их обоих, сбросил с плеч форменный пиджак и пошел вниз по лестнице. Колю явно разрывало от желания броситься за ним, но перестрелка перевесила. Он бросился наверх. Денис печально посмотрел Мареку вслед, подобрал пиджак и тоже продолжил подниматься. На Дениса вдруг накатило. Ему вдруг показалось, что лазурная вилла бесконечно далека, а в нью-йоркской квартире сидит и палит в потолок Занавес. С этим следовало кончать. *** Шамиль маялся у барной стойки. В «Крестном отце» его небритую морду давно запомнили. Он каждые выходные проматывал здесь все, до последнего рубля. Потом наскребал еще, прикидываясь инвалидом на сборищах у сектанта-Бренциса, возвращался и опять проматывал. – Нифма, газель моя… – бормотал он, нетвердой рукой подпирая алеющую от умиления щеку. – Скоро, скоро она выйдет… Гарсон! Еще рюмку! – Мужик, ты бы тормознул, – посоветовал бармен, но Шамиль отмахнулся и употребил очередную «Столичную» в один глоток. Рядом на повышенных тонах ссорились местные братки. Формально «Крестного отца» держал Декан. Однако Декан был фигурой настолько зловещей и легендарной, настолько далекой от пруда, где плавали скромные мелкие бандюганы, что ходили слухи, будто никакого Декана вовсе нет. Мол, это миф, придуманный Робертом Хамелеоном и его шестерками. Мол, нравится им заправлять городом из тени, прикрываясь несуществующей крышей. Роберт на такие домыслы только ухмылялся и поправлял шляпу стволом (пистолет самозарядный малогабаритный, Ижевский механический завод – трофей, отвоеванный в стычках с КГБ-шниками в годы перестройки). Сегодня Роберта в клубе не было, поэтому авторитеты помельче обнаглели и рамсили по-крупному. Шамилю на авторитетов было плевать. Он ждал музу своих дерзких сновидений, ведь сегодня выступала мадам Лулу. Перед блеском травести-королевы, гремевшей на весь Петербург, готовы были распахнуть дверь многие клубы, но Декан подсуетился раньше – отдал ей в подтанцовку своих стриптизеров, и теперь раз в месяц мадам давала грандиозные шоу на сцене «Крестного отца». Бланка сверкала рядом младшей звездой. Не по блату, а за талант. Мадам Лулу питала к ней слабость и звала «ядовитым скорпионом любви». Бланка звала ее примадонной и делилась рецептами красоты из журналов, пока мадам Лулу облачала свои мускулы из паленого «адидаса» в трико с пайетками. – Фу, помрем скоро в этой живопырке! – жаловалась мадам Лулу, обмахиваясь разноцветным боа. – Киса, нахлопочи нам гримерку побольше, слышишь? В гримерке и правда нечем было дышать: туманом висел мелкий глиттер, все скрипело и хлюпало, все были потные и блестели. Пиротехники докуривали «приму» возле реквизита. Намечалось особое шоу – с огнем и фейерверками. – Чтоб лед и шампанское несли по щелчку! Пудра с меня, наверное, вся осыпалась. Киса, глянь, нос не блестит? – Ваш нос великолепен, примадонна! – успокоила Бланка, и мадам Лулу польщенно улыбнулась  своему профилю в зеркале: нос у нее и впрямь был выдающийся. – Тогда с факелами на выход! Шустрее, мальчики, шустрее, не тормозим! Пиротехники разожгли факелы. Немедленно взвыла пожарная сигнализация. Поднялась суматоха, сбежались ЧОП-овцы. «Куда открытым огнем тычете, слепошары?!» – разорялся начальник охраны; «А вы чего, кретины, не сказали про сигнализацию?!» – разорялась в ответ мадам Лулу. Наконец сигнализацию утихомирили, танцоров выпустили на сцену. На мадам Лулу кинематографично упал луч прожектора, и шоу началось. Шамиль ничего вокруг не видел. Только Бланку, умопомрачительную в лаковых остроносых сапогах – последний писк моды. Каблуки этих сапог пронзили Шамилю сердце. Он протиснулся к сцене между широкими спинами, затянутыми в малиновые пиджаки, раскрасневшееся лицо пылало. Бланка кружилась в первобытном, страстном ритме, как Артемида в языках пламени, ведьма на шабаше, бесстыжая русалка у костра! Шамиль зашарил по карманам, горстями выгребая мятые купюры: – Возьми… забирай, богиня, ничего для тебя не жалко! – но богиня не замечала несчастного поклонника, только оттолкнула купюры ногой. – Опять этот мудак лезет? – шепнула мадам Лулу в перерыве, пока они торопливо глотали воду, – даже она успела запомнить Шамиля. Бланка брезгливо дернула плечом: – И опять пьяный вдрызг. – Может, пора вызвать охрану, киса? –  Да ну,– процедила Бланка, натягивая обратно соблазнительную рабочую улыбку. – Много чести. Когда закончились деньги, Шамиль принялся осыпать Бланку воздушными поцелуями, выкрикивая: «Больше ничего не осталось, богиня, забери сердце! Сердце забери!». Попытался тронуть лаковый сапог, и даже каблук Бланки, впившийся в пальцы, не остудил его пыл – от опянения он не чувствовал боли. В этот самый момент мадам Лулу взяла особенно высокую и проникновенную ноту, замерла в драматичной позе, взорвались фейерверки-фонтаны, и… …опять завопила сигнализация. Зал разразился гоготом. Танцоры заметались, то пытаясь затушить факелы, то прячась от искр. – Да выдерните уже кто-нибудь провода! – крикнул начальник охраны. «Это шанс», – понял Шамиль. «Сейчас или никогда!» – вторила пятая рюмка «Столичной» в желудке. Не зря ведь он стащил из ломбарда это кольцо с увесистым, как кирпич, фальшивым бриллиантом! Пользуясь суматохой, распаленный страстью, Шамиль вскарабкался на сцену. Его мечта была как никогда близко, ближе даже, чем когда снисходила до болтовни с ним, презрительно давя скучающие зевки… – Будь моей женой! – воскликнул Шамиль, упав перед Бланкой на колено. – Отстань, пьяное животное! – взвизгнула Бланка. – Роберт тебя уроет! – Так, – сказала мадам Лулу, – Хорош, это уже слишком. Через мгновение в нос Шамиля приземлился железный боксерский кулак. И раньше, чем Шамиль, оглушенный, успел рухнуть, мадам Лулу подхватила его за шкирку, сдернула со сцены и поволокла между столами, как котенка, приговаривая на ходу: – Устроил цирк, понимаешь! Это храм искусства, чмошник ты позорный, мы тут борзых не жалуем, ясно тебе? Пинком распахнув дверь, мадам Лулу наставительно добавила: – Полежи здесь и остынь! – и вышвырнула Шамиля на мокрый асфальт. Врата рая захлопнулись, отрезая влюбленного от мечты – до следующих выходных. – Спасибо, Лулу, – пробормотала Бланка, когда они переодевались в гримерке после с грехом пополам дотанцованного шоу. Гримерка была завалена розами и лилиями. Подпольный боксер Лукьянов по кличке «Попугай» стер мерцающие тени, помаду цвета фуксии и теперь бережно расчесывал надетый на болванку парик. – Я почему-то так растерялась… – На здоровье, киса, – Лукьянов подмигнул ей в зеркало. Из-под остатков театрального грима просвечивали свежие ссадины на губах – следы недавнего махача. Вован делил с кем-то место, освободившееся после сноса Балканского рынка. – Зачем еще нужны подружки, верно? Бланка рассмеялась. – Ах, примадонна, побольше бы таких мужчин, как ты! Пожалуй, испеку тебе венгерский пирог, недавно вычитала чудный рецепт в журнале… – Не надо! – испугался Лукьянов, но Бланка уже мурлыкала под нос «эти глазки, эти голубые глазки» и не слушала. *** Возбужденная толпа давно разошлась, перед казино остались лишь редкие расстроенные «прихожане». Наверное, надеялись встретить Бренциса Яновича после окончания сеанса – поэтому он всегда выходил через заднюю дверь под присмотром Захара с Киккёненом – и попросить отдельного чуда для себя или родных. Марек сорвал с рулетки тяжелый бархатный чехол, будто сшитый из старого занавеса, и это был подходящий момент, красивый такой. – Прячешься от меня, дорогой? – Бренцис выступил из-за кулисы. – А я так ждал тебя на выступлении. Знал, что ты уже здесь. – С какой стати? – холодно ответил Марек и позволил чехлу упасть к ногам. – А ведь ты был прав, – загадочно начал Бренцис, легко спрыгивая со сцены. – Не твой это уровень, мой друг, – развлекать толпу невежд. – Что тебе нужно? – Марек, конечно, напрягся, и Бренцису всегда это нравилось. Такой дикий, такой холодный! – Мы сворачиваемся, – объявил Бренцис с хорошей сценической печалью, чтобы и задние ряды прочувствовали. – Пора двигаться дальше. Было мне видение, что в будущем нас ждут большие перемены и большие возможности. Я открываю клинику эстетической медицины, – с пару секунд Бренцис подождал реакции и продолжил проникновеннее, когда не дождался: – Твое лицо, дорогой Марек – произведение искусства. Лучшей модели для рекламы не найти. Я предлагаю тебе стать нашим товарным знаком, эталоном, символом качества клиники «Возрождение». Не нужно отвечать сейчас, – Бренцис приподнял руку, чувствуя, как из Марека рвется отказ. Он всегда рвался из него так или иначе, разжигая в Бренцисе интерес и азарт. – Я никуда не спешу. – А мы спешим, – из-за спины Марека нарисовался Денис, деловой и без улыбки. – Время вашей аренды вышло, Борис Янович, так что я забираю своего сотрудника. Будь добр, Марек, пройди со мной. Марек нервно отбросил ногой бархатный чехол и пошел прочь из зала, раздраженный и независимый, явно одинаково ненавидящий и Бренциса, и своего спасителя. Денис нагнал его только у своего кабинета, как раз чтобы успеть вежливо открыть дверь. – В чем дело? – Марек сложил руки на груди. Денис указал ему на кресло. Марек проигнорировал. Ну, разумеется, после такой встречи его взбесит любое предложение, даже самое невинное. Денис выбрал бы более подходящий момент, но, честно говоря, просто испугался. Страшно стало, что Марек задумается. Бренциса он, конечно, ненавидел, но разве это повод отказаться от такой работы? Так что действовать нужно было прямо сейчас. Не бывает лучших моментов, чем сегодня, Денис и так тянул, сколько мог. – В общем, знаешь… иногда хочется бросить все и уехать туда, где хорошо, – произнес Денис с искренней обезоруживающей улыбкой. Она всегда помогала, когда он не понимал, как и что делать. – До смены пятнадцать минут. Если в мои обязанности теперь входит выслушивание жалоб на жизнь, я... – Уходишь? – Денис рывком открыл ящик стола и вытащил оттуда продолговатые бумаги. – Давай без твоих ультиматумов сегодня, Марек. На стол перед Мареком легли четыре билета с неважно пропечатанным Saint Petersburg (Pulkovo) – Milano (Malpensa). – Что это значит? – Марек поднял на Дениса вопросительный взгляд. – Это значит, что совершенно случайно у меня оказались лишние билеты в Милан. Я недавно купил небольшую виллу под Комо и хотел бы экспертное мнение. А в Милане через месяц неделя моды. Твои детишки могли бы развеяться, да и тебе бы не помешало. Если не захочешь ехать со мной – можешь просто взять билеты, я организую вам проживание. – И сколько я буду за это расплачиваться? – Марек отступил назад, подальше от билетов. Денис вдруг почувствовал прилив нежности: ведь он готов, правда готов ради своих ребят, ради Феди этого дурного, ради хрупкой девочки, имени которой Денис даже не знал, выполнить все, что он попросит. – Брось, Марек, ты что, я же не Бренцис! Господи, просто возьми, – Денис затряс билетами над столом, но Марек не двигался, и Денис сунул их прямо ему в руки. – С визами Мира поможет, скажи ей, она все сделает. Давай так: не отвечай ничего. До отъезда этого разговора как будто не было. Я просто буду ждать тебя в аэропорту. Тебя и ребятишек. И надеяться, что ты придешь. Марек смотрел на Дениса так, что каждая новая секунда – тонкая психологическая атака, извращенная пытка, и ожидание тревожной кислотой выжигало что-то в голове. Нельзя было так просто стоять, нельзя. Нельзя. И только когда Денис решился и потянул к Мареку руку, тот ожил. Дернулся, бросил неожиданно тихо: – Больной ты все-таки, – и стремительно вышел за дверь. Почему-то Денис был уверен: Марек придет. *** Незадолго до полуночи взвыла пожарная сирена. Блики красно-синих мигалок отразились в окнах, разбудив Лукьянова, задремавшего над выпуском «Космополитен». Он с любопытством выглянул в окно, проводив мигалки взглядом. Откуда-то тянуло гарью. Опять, что ли, гаражи подожгли? Хамелеон давно воевал с местными за пустырь в «пентагоне» на Димитрова, хотел строить там парк аттракционов. Мигалки унеслись вниз по Дунайскому проспекту. Лукьянов закрыл окно, заварил себе липового чаю и вернулся к тревожным мыслям. Мальцев пригласил его в свой «Гей-бродвей». Это означало переезд в Москву, больше денег и всероссийскую славу. Перед Лукьяновым открывались новые двери – он мог стать настоящим профессиональным артистом. Только нужно бросить все, к чему он привык здесь, бросить Вована с Серегой, «Крестного отца», бросить подпольный бокс, родное Купчино бросить. И посоветоваться-то не с кем. Может, с Бланкой поговорить? Девчонка знает толк в амбициях. Да, пожалуй, завтра он позвонит Бланке… Варя Белова по кличке Бланка увидела мигалки в окно ресторана. Ресторан принадлежал Роберту, и тот широким жестом снял его на ночь. Бланка уже здорово наклюкалась шампанского, а сирена оторвала ее от бутерброда с черной икрой. – Это мы горим? – вздрогнула Бланка, роняя икру. – Нет, – успокоил Роберт. – Какой-нибудь ханурик уснул с сигаретой, забудь. Потушат. Карман его пиджака топорщился, Бланка давно заметила. А вдруг обручальное кольцо? Неожиданно для самой себя Бланка испугалась этой мысли. Думала, что обрадуется, ведь который год уже воображала, как они умчатся в свадебное путешествие в Италию и там она будет кормить Роберта оливками и поить лимончеллой, потом Ницца, Париж, Лиссабон… потом она, в воздушном белом платье, играет с ребенком на террасе прелестного домика где-нибудь в Провансе, а Роберт курит сигару и небрежно целует ее в макушку… А как же кабаре? А мечта о собственном кулинарном шоу? – Давай-ка лучше потанцуем, – Роберт встал и протянул ей руку. В ресторане негромко пел Синатра. Бланка опустила голову на плечо Роберта, и они покачивались так, одни в пустом зале, пока вой сирены все отдалялся, стихая. На Дунайском проспекте вильнул, пропуская мигалки, белый мерседес Бренциса Яновича. В небе над Купчино разгоралось зарево, за первой пожарной машиной пронеслась вторая, третья. Бренциса кольнуло предчувствием. Чтобы заглушить вой, он покрутил радио. «Тонешь, тонешь – не потонешь», – вкрадчиво загундосил новый хит этого лета. На Бренциса вдруг напала мечтательная меланхолия. Что-то там впереди корчилось в огне, уходя навсегда, но он решил считать это зарей новой жизни. Улыбаясь себе самому, Бренцис прибавил звук и даже замурлыкал под нос. Однажды – он был уверен – о нем и «Возрождении» обязательно снимут кино, и эта сцена будет в нем финальной. Тем временем к «Юности» рекой стекались зеваки – поглазеть на пожар. Полыхало так, что светло было, как днем. Кинотеатр, переживший партийные встречи, октябрятские утренники, тлетворную моду на иностранные картины и собрания Свидетелей Иеговы, новому миру был не нужен – и поэтому сдался.  Пожарные пытались залить огонь из четырех или пяти машин, но пламя уже охватило все здание, заполнило каждый этаж, каждый зал и выбило к чертям окна, и взмыленным пожарным с красными потными лицами приходилось снова и снова отступать, чтобы глотнуть воздуха. Денис Ковалев стоял и смотрел, как горит его «Юность». – Ну, – злорадно процедили над ухом, – допрыгался? Это был Хибаркин. Примчался на мотоцикле, в вывернутом наизнанку кителе и ботинках с развязанными шнурками, так спешил. Он выглядел взъерошенным, злым и совсем чуть-чуть счастливым. – А-а, Коля! – Денис сверкнул улыбкой. – Конечно, куда ж без тебя. Здорово полыхает, да? До утра теперь не потушат. – Не Коля, а сержант Хибаркин. Что, Ковалев, – Хибаркин холодно и предвкушающе сощурил глаза, – дело будем заводить, устанавливать факт поджога. Страховку урвать хотел? Я выясню. И посажу виновных. Надолго. – Правильно, Коля, правильно, сажай непременно, – закивал Денис. – Только с этим больше не ко мне. – Как – не к тебе? Денис виновато развел руками: – А я здесь теперь не хозяин, Коля. Я продал казино, давно уже. – К-кому? – выдавил Хибаркин, мертвея лицом. – Ты же не глупый, Коля, сам догадаешься. Вот с новым хозяином и разбирайся. Хибаркин бессильно скрипнул зубами. Ему трудно было смириться с потерей любимого врага. Вверху бахнуло, зазвенело – это вылетело последнее окно, и в этой вспышке, будто в бликах и тенях фейерверка, Денису померещилась знакомая фигура. Вдалеке от толпы одиноко стоял Марек и, сунув руки в карманы узкого дизайнерского тренча, тоже провожал догорающую «Юность». Денис едва удержался, чтобы не рвануться к нему, хотелось стиснуть Марека в объятиях, смеясь от облегчения. Вместо этого он шагнул вперед, сдернул с плеч пиджак и швырнул прямо в огонь. Нелепое малиновое уродство быстро вспыхнуло, а через мгновение рассыпалось пепелом. Девяностые уходили. *** Жилой комплекс «Антверпен» знал весь город. Он высился над проспектом Славы символом эпохи, как золотая цепь на груди в куполах. Неважно, что давно раскупленные квартиры пустовали – туда так и не заселились жильцы, – а на парковке гулял ветер, обдувая одинокую черную «бэху» Вована. Это был монументальный китч для нуворишей. Консьерж вопросов не задавал. В окружении хрома и зеркал Серега Сирена вознесся на тринадцатый этаж. На лестничной площадке размером метров в сорок было две двери. Вернее, одной двери вообще не было: вместо нее зиял темный проем, а за проемом – гигантская и совершенно пустая бетонная коробка. За дверью напротив, с накарябанным мелом номером, была квартира, которую Декан купил сыну три года назад. Серега загремел ключами, один за другим отпирая замки. Он знал, что Вован дома, где ему еще быть? Если эту махину в сто пятьдесят квадратов, где даже перегородки не достроили, можно назвать домом. – Вечер в хату, Занавес! – крикнул Серега из прихожей, разгружая мешки с продуктами. – Это я! – будто мог прийти кто-то другой или кто-то другой мог так орать. Он выждал вполне достаточно. Узнав, что Денис Ковалев продал бизнес его папаше, легендарному авторитету по кличке Декан, Вован впал в черную меланхолию и оборвал связь на несколько дней. Бросить бы его здесь, в этой забытой богом новостройке-недостройке, в обнимку с бутылкой коньяка, но Серега не мог. Бросишь – так ведь и подохнет тут с голоду, принципиально пальцем не шевельнет. Серега третий год таскался сюда готовить еду. Уговаривать Вована нанять треклятую домработницу было абсолютно гиблым делом. На кровати размера кинг-сайз без подушек смутно темнела фигура, вокруг валялись бутылки из-под «Реми Мартена». Серега вымыл руки в ванной (двадцать метров – и ничего, только мозаика на стенах да монструозная джакузи ровнехонько посередине) и вернулся на кухню. Стоя здесь, на голой бетонной стяжке посреди исполинского помещения, где у стенки ютилась только газовая плита и не было даже холодильника – просто коробка, набитая консервами и сухарями, – он вдруг оглушающе понял: все меняется. Грядет новая эпоха, девяностые уходят, а Вован в них намертво застрял. – Ты жрал сегодня? Кровать молчала. Ладно. Ясно же, что не жрал. Картошки можно пожарить, наверное. Картошка – это быстро и понятно. Он с грохотом высыпал два килограмма картофеля в раковину, пустил воду и взялся за нож. – Ты че, патлатый, – вдруг раздалось из глубины квартиры, – с дуба рухнул? Серега оглянулся. Вован сидел на кровати и смотрел на него осоловело и как-то горько. – И как мне теперь тебя называть? У Сереги захолонуло сердце. Он машинально взъерошил обстриженные волосы. Он и сам еще не привык – голове было как-то… лысо. Зато легко, будто змее, скинувшей старую шкуру. – Серегой зови, как нормальные люди, – буркнул он и хмуро уставился обратно в раковину. Как объяснить этому балованому криминальному сынку, которму с детства дули в жопу, что не добьется он уже никакого успеха старыми способами? Что квартиры в этой громадине пустые, потому что хозяева убиты или в тюрьме? Никто сюда не вернется! Вован молчал. – «Юности»-то кранты, слышал? – продолжал делиться новостями Серега, шкрябая по картошке. – Вчера сгорела. Да отсюда наверняка видно было, как полыхает. Видел, нет? – Не, – безэмоционально отозвался Вован. Серега пожал плечами и еще некоторое время молча орудовал ножом, потом сполоснул картошку и принялся кромсать соломкой. – Весь район сбежался, – нет, все-таки молчать было невыносимо. – Тушили до утра, но выгорело подчистую. Хибаркин, говорят, волосы на голове рвал, будут устанавливать факт поджога. А по мне так туда и дорога. Слышишь, Занавес? Чего нам сдался этот сарай, а? Пускай теперь твой отец разбирается… Сковородка была одна – навороченная, дорогущая, антипригарная и абсолютно неподъемная. Серега стряхнул туда картошку и потащил к плите. – А Лукьянова в Москву пригласили выступать. Тихо, как в могиле. Серега не вытерпел и развернулся, сжимая ручку сковородки, словно топор. Вован, привалившийся к подоконнику, курил и смотрел на него со странным выражением – то ли оскал, то ли мрачная ухмылка, – будто намеревался ляпнуть какую-то гадость. – Ну, мать твою, – нервно выдохнул Серега, – Земля вызывает Владимира Тимофеевича, прием, как слышно? – У тебя когда-нибудь фонтан затыкается или нет? – поинтересовался Вован неожиданно мирно. – Ну заткни, раз умный такой! – наоборот, разозлился Серега, чувствуя, как подкатывает злая истерика. Еще секунда – и он вмажет Занавесу этой сковородкой по морде, ей-богу! – Хватит нюни распускать, скажи хоть что-нибудь дельное! – Да похуй мне на Лукьянова и на твою «Юность», ясно? Ничего мне не нужно, кроме тебя. Пальцы Сереги разжались. Сковородка грохнулась на пол, оставив глубокую выбоину. Они стояли над рассыпавшейся всюду картошкой, как дураки, и молчали. Минуту, другую, сигарета в руке Занавеса догорела и украсила натюрморт пеплом, как торт – кондитерской посыпкой. Потом наконец Серега отмер. Будто впервые, оглядел голые стены, панорамные окна с видом на пустырь, не подключенные к электричеству кондиционеры, штучный ручной работы сандаловый паркет «под барокко» и задумчиво сказал: – Переезжать тебе отсюда пора.