Белая тень

***

Клуб «Вольта» гудел, как гигантский раскаленный механизм. Музыка била в грудь, стробоскопы выхватывали из темноты мелькающие тела, лица, капли пота. Инк, уже изрядно разогретый несколькими коктейлями и энергией толпы, оторвался от своей разношерстной компании – Девиан что-то яростно доказывал русому и миловидному Рею, остальные растворились в танцевальном море. Его взгляд, всегда сканирующий окружение в поисках интересных форм, линий, эмоций, зацепился за фигуру у бара. Она стояла, слегка покачиваясь в такт музыке, одной рукой опираясь на стойку, другой поправляя прядь угольно-черных волос, намеренно выбившихся из растрепанной, но явно продуманной укладки. Длинное платье цвета спелого граната облегало ее тело, подчеркивая изгибы, а черные каблуки делали ноги бесконечными. Но больше всего Инка зацепил ее взгляд, брошенный через плечо – смесь дерзости, кокетства и откровенного любопытства. Игривый вызов. Инк подсел к бару, заказал две порции чего-то яркого и шипучего. Их взгляды встретились. Он начал легко, с улыбкой и комплиментом ее платью и тем, как оно играет в свете неоновых огней. Шутка была чуть пошловатой, но отточенной – он уловил искорку в ее глазах. Разговор завязался. Инк говорил о красоте, о том, как человеческое тело – совершеннейший объект искусства, как игра мышц под кожей, изгиб спины, линия шеи – это готовые скульптуры, достойные мрамора или, в его случае, буйства красок на холсте. Он не позиционировал себя, просто говорил с искренним, почти фанатичным восхищением формой. И видел, как ее настороженность таяла, сменяясь интересом и ответным огоньком. – Эбби, – представилась она, когда шум музыки на секунду стих. Голос был чуть хрипловатым, как дым после сигареты. – Инк, – отозвался он, касаясь ее руки. Искра пробежала по кончикам пальцев. – И, Эбби, ты… ты просто шедевр. Не терпится увидеть все детали без этой великолепной, но все же ткани. – Он сказал это прямо, но без пошлости, скорее, как констатацию художественной необходимости. Как если бы говорил о том, что картину нужно снять со стекла, чтобы оценить мазки. Она рассмеялась, не смущаясь, а принимая игру. Он объяснил свою позицию – легко, без обязательств, здесь и сейчас, только ради удовольствия, ради восхищения красотой. Искусство плоти, не более. И увидел в ее глазах согласие. Страсть нарастала как волна – в прикосновениях рук, в наклоне голов, в густоте пространства между ними. – Поедем ко мне? – спросил он, его губы почти касались ее уха. – Мой дом – моя мастерская. Идеальное место для… исследования различных форм. Эбби хихикнула, коротко и звонко, и кивнула. – Давай, художник. Покажи, как ты видишь мир. Дорога домой была смазанным пятном огней и такси. В прихожей его маленького дома-мастерской они врезались в вешалку, не прерывая жадного поцелуя. Губы, языки, дыхание – все смешалось. Они спотыкались, цепляясь за дверные косяки, его руки скользили по шелку платья, по ее спине, ощущая жар кожи сквозь ткань. В гостиной-мастерской он прижал ее к стене, усыпанной эскизами, их тела слились в едином порыве. Краска с какого-то незакрытого тюбика оставила яркое пятно на ее бедре. Она только громче засмеялась. Они падали на диван, покрытый пледом, срывая друг с друга одежду – платье соскользнуло как лепесток, его рубашка полетела куда-то. Каблуки остались торчать у двери спальни, куда они, наконец, ввалились, сплетенные, почти падая на кровать. Спальня была полумрачной, освещенной только уличным фонарем из окна. Инк откинулся, чтобы смотреть. Его глаза, привыкшие видеть линии и тени, жадно скользили по ее телу, обнаженному в лунном свете. – Боже… – прошептал он с искренним благоговением. – Эти изгибы… линия бедра… твои ключицы… Это совершенство, Эбби. Абсолютное. – Его пальцы легли на ее кожу, не как любовника, а как скульптора, изучающего материал. – Ты как живая картина… модерн… Климт… – Он наклонился, целуя впадину у ключицы, шею, плечо, шепча восхищенные нецензурности, перемежающиеся художественными терминами: "контрапост", "светотень", "золотое сечение". Его восхищение было оголенным, почти религиозным, и это заводило Эбби сильнее любого пошлого комплимента. Он ублажал ее медленно, внимательно, как исследователь. Губами, языком, пальцами, изучая каждую реакцию, каждую дрожь, каждый сдавленный стон. Он комментировал вслух, как будто делал заметки: "Да… вот здесь… ты так чудесно выгибаешься… Боже, как ты звучишь… этот румянец…" Он превращал близость в перформанс, в акт созидания, где ее тело было и холстом, и музой. Эбби отвечала ему страстью, пальцами впиваясь в его волосы, в плечи, поддаваясь этому странному, захватывающему ритуалу поклонения. Когда его очередь пришла, он не стал скромничать. Откинувшись, он позволил ей действовать, наслаждаясь ее инициативой, ее уверенностью. Но даже тогда его восхищение не умолкало: – Смотри на эти мышцы… – он провел рукой по своему напряженному животу, глядя на нее сверху вниз. – Видишь, как они играют? А твои руки… сила и нежность… фантастический контраст. – Он закинул голову, стонал, но его глаза оставались открытыми, фиксируя картину: ее силуэт над ним в лунном свете, растрепанные черные волосы, блеск кожи. Страсть нарастала, превращаясь в неистовство. Инк перевернул ее, его движения стали требовательнее, глубже, быстрее. Кровать скрипела в такт их ритму, матрац принимал в себя вес их тел, прогибаясь под напором. Он "вбивал" ее в него не грубостью, а неукротимой энергией, жаждой слиться, достичь пика этого совместного творения. Его слова смешивались с ее стонами – поток восхищения, нецензурной похвалы ее телу, ее реакции, ее красоте. Это был гимн плоти, пропетый шепотом и криком. Пик настиг их почти одновременно – взрыв света за закрытыми веками, судороги, крик Эбби, заглушенный его губами, и его собственный хриплый стон, больше похожий на рык торжества. Они рухнули, сплетенные, дыша как загнанные лошади, в провал, оставленный телом Инка в матраце.

***

Утро пришло мягкое, заливая комнату пыльным золотом. Инк проснулся первым, его рука все еще лежала на теплом бедре Эбби. Он смотрел на нее – без макияжа, с растрепанными волосами, спящую, уязвимую, но все так же невероятно красивую в своей естественности. Улыбнулся. Он осторожно выбрался из постели и направился на кухню. Скоро запах свежесваренного кофе и поджаренного тоста смешался с запахом красок и секса. Эбби вышла, закутавшись в его большой, запачканный краской халат. Они позавтракали на кухне, легко болтая о пустяках – о музыке в клубе, о глупостях, о планах на день. Никаких намеков на "а что теперь?", никаких сантиментов. Легкость. У двери, перед тем как выйти, Эбби повернулась. Они поцеловались – нежно, но без обещаний. Поцелуй был точкой, красиво поставленной в конце ночного шедевра. – Спасибо за… вдохновение, художник, – улыбнулась она, поправляя сумку. – Всегда пожалуйста, шедевр, – ответил Инк, его глаза уже бегали по комнате в поисках блокнота. Ему срочно нужно было зарисовать уголок ее плеча, который он запомнил при утреннем свете. Или, может, форму ее улыбки на прощание? Пока не забыл. Дверь закрылась. Тишина дома снова поглотила его. Он нашел блокнот, уселся на краю еще теплой, помятой постели, рядом с вмятиной от их страсти, и начал рисовать. Ночь закончилась. Рождался новый эскиз. Жизнь и искусство текли дальше.